Create Next App

Когда Бен умер, он не издал ни звука. О случившемся меня предупредили компьютеры — пронзительные сирены и мигающие огоньки. Я ещё не вылез из спального мешка, а умные часы уже вспыхнули дюжиной сообщений о сбоях систем.

Астронавт 1 — сбой монитора сердечного ритма

Астронавт 1 — сбой датчика кожной проводимости

Астронавт 1 — сбой измерителя потребления кислорода

Осознание пришло только после моих безрезультатных попыток растрясти Бена. Его белые глаза закатывались под веки, а кровь скапливалась в ушных раковинах густой, студенистой массой. Вязкость. Масса. Отсутствие гравитации. Было тошно смотреть на это. Позже центр управления сообщит, что Бен умер от аневризмы. Один шанс на миллион. Странная, случайная смерть, случившаяся на низкой орбите Земли.

«И что теперь?» — спросил я, когда паника улеглась, и я наконец-то свыкся с ситуацией.

Из центра мне прислали редко используемый или даже обсуждаемый документ, в котором описывалось, что мне теперь предстоит сделать. В нём объяснялось, что условиях микрогравитации мёртвое тело представляет собой особую угрозу. Порядок превращается в хаос. Твёрдое становится жидким. Жидкость — газом. Первым делом я должен был поместить тело Бена туда, где нет кислорода и очень холодно. Туда, где он не представлял бы опасности — ни для себя, ни для меня. Изолировать его, но с возможностью вернуть его позже. Вывод был очевиден — я и сам знал, к чему всё ведёт, задолго до того, как дочитал инструкции до конца. Всё произошло настолько быстро, что Бен ещё оставался тёплым, когда я укладывал его в специальный мешок, предназначенный для поддержания вакуума. Я всё ждал, что он очнётся и начнёт сопротивляться, когда я тянул затвердевающие конечности и сгибал опухшие суставы. Каждый этап. Каждый замок-молния. Каждая липучка. Мне приходилось напоминать себе: он уже не скажет ни слова. Всё это казалось странно интимным, но интимность требует двоих. К тому моменту Бен уже был просто мясом.

Сам выход в открытый космос был совсем иным. Мешок, в котором находилось тело Бена, раздувался в вакууме, и я инстинктивно ощутил желание повернуть всё вспять. Внутри был человек, и между ним и бесконечностью — лишь плёнка. Когда я касался мешка, я всё ещё ощущал его под тонкой оболочкой — изгиб локтя, выступ носа. Когда я добрался до нужного места, тело уже стало хрупким. Закрепить его снаружи станции было технически просто. Необходимость оставить его там шла вразрез со всеми моими инстинктами.

С этого момента невозможно было больше делать вид, что он вернётся. На следующий день я начал собирать его вещи. В этом было что-то очищающее, почти умиротворяющее. Я методично каталогизировал его личные вещи с равнодушием. Большинство предметов оказались простыми и неинтересными. Фото с собакой. Книга Майкла Ши. Грамота от НАСА за отличные успехи — он получил её в десять лет. Когда мы только познакомились, он рассказывал, как открыл комету. Просто смотрел в телескоп у себя во дворе. НАСА даже позволило ему дать ей имя. Тогда он и понял, что хочет стать астронавтом. Говорил, что это — призвание. Бен был таким. Настоящий бойскаут. При жизни он был бесхитростным малым.

Можно было бы подумать, что мы были с ним близки. Двое мужчин, отобранных после тщательной психологической оценки. Вместе мы прошли через несколько симуляций миссий на Марс — две наземных, одну в космосе. Всё в строгой секретности. Следующим шагом должна была стать настоящая марсианская экспедиция — тогда бы проект обнародовали. Но секрет успешной изоляции двух человек на год — не в крепкой дружбе. Главное — чтобы они не раздражали друг друга. Ни любви, ни ненависти. Два человека, которым хорошо наедине с собой, и которые не мешают друг другу. Мы с Беном были соседями, не более. Мы хорошо работали именно потому, что между нами ничего не было — ни близости, ни конфликта. Для меня он был просто хорошим парнем. И только. Я считал, что он был прост насквозь. Без тайн. Без настоящих проблем.

А потом я нашёл дневник.

Он был приклеен к внутренней панели его компьютера. Видимо, он прятал его где-то рядом с вещами — незаметно, но чтобы можно было быстро достать. Потрёпанные страницы, пожелтевшие листы — как какой-нибудь артефакт древности. Последнее, чего бы я ожидал увидеть на орбите. Я чуть было не принял кожаную обложку за ветхий молитвенник — такой, каким размахивает проповедник, когда рассуждает о дьяволе. Но внутри был рукописный текст, имеющий мало общего с библейским.

Каракули. Фигуры. Повторяющиеся фразы, исписанные и перечёркнутые. Некоторые строки — в двоичном коде. Всё выглядело как бессвязный бред ребёнка или безумца. Я решил, что это, возможно, когнитивное упражнение. Пустоголовое рисование, чтобы собраться с мыслями в стрессовый момент. Но тогда почему он его прятал? И почему набор страниц, наполненных бессмыслицей, казался организованным? Я не знаю, как точно это объяснить. Просто возникало стойкое ощущение, что для него всё это что-то значило. Каждый грамм на шаттле на счету. Нельзя просто так взять и захватить с собой в последнюю минуту случайный предмет со стола. Бен, вероятно, скрыл дневника. При одном взгляде на него ребята из НАСА отправили бы Бена на психиатрическую экспертизу. Но размер и вес книги должны были быть задокументированы. Она не могла оказаться на станции случайно. А значит — он хотел, чтобы она была при нём. Я изучал её больше часа, пытаясь понять — зачем. Перелистывал страницы, вглядывался в ряды чисел, странные фракталы, нечто среднее между глазом и схемой атома. Судя по тому, как менялись стиль и аккуратность — он писал это с детства. Это придавало загадке ещё один слой.

Я думал, что так и не найду никакого смысла — пока не наткнулся, примерно на третьей четверти объёма, на страницу с ещё одной строкой чисел. Только теперь одна из них была подчёркнута, а рядом — дрожащей рукой выцарапано единственное слово. Единственное человеческое слово за всю книгу. Единственное, написанное так, чтобы его мог понять живой человек. И это слово заставило меня замереть.

170318042636 Аневризма.

Подозрение, охватившее меня, было сродни безумию. Я решил, что схожу с ума, когда полез сверять данные биомонитора Бена. Что глупо вообще допускать подобную мысль. Но информация с нескольких разных систем подтверждала это. Время смерти Бена — 17 марта 2018 года, 04:26:36.

Я не двигался, наверное, минут пятнадцать. Просто смотрел на экран, пока сознание медленно оборачивалось вокруг чудовищной, невозможной, но реальной мысли:

Бен знал, когда умрёт.

Конечно, я пытался найти рациональное объяснение. Любой на моем месте бы стал. Я придумал с полдюжины причин, почему Бен написал то, что написал. Ни одна из них не была утешительной, но они хотя бы укладывались в рамки логики. Взять, к примеру, идею, что Бен покончил с собой именно в тот момент, чтобы исполнить некое пророчество, которое сам же нацарапал за несколько дней или часов до этого. Что ж, звучит ли это обнадёживающе? И что это значит для меня? Можно даже не касаться логистической проблемы (какой яд действует с точностью до секунды?) Допустим, он и правда так сделал. Тогда остаётся вопрос, от которого идёт мороз по коже: зачем? И никакого удобного ответа я найти не мог. Разумеется, я прошёлся по журналу буквально с лупой, выискивая хоть какие-то следы. Лучше бы я этого не делал. Я нашёл ещё одно слово. Почти в самом конце. Очередную дату и метку времени — через шесть недель после смерти Бена. И рядом, грубо выцарапанное на бумаге неуклюжим кулаком, ещё одно слово.

Самосожжение.

∗ ∗ ∗

Доступ запрещён.

Я прикусил губу и сделал глубокий вдох.

— А как насчёт целостности станции? — спросил я.

Внешние камеры не фиксируют никаких отклонений, — ответили мне.

— Я слышу, как что-то стучит по обшивке, — сказал я.

Ничего не видно на камерах.

— Именно поэтому мне и нужно выйти и осмотреть всё лично, — написал я.

С компьютером спорить трудно. На него не бросишь взгляд, означающий «если ты сейчас же не замолчишь, я тебя сожгу». Центр легко мог бы устроить видеозвонок. Но, по правде говоря, им было удобнее держать дистанцию. Так проще сказать «нет».

— Выход в открытый космос в одиночку крайне опасен, — тут же ответили они. — Микрофоны, встроенные в корпус станции, не зафиксировали ничего подозрительного. Обычные удары микромусора. Никаких подтверждений сообщений о внешнем стуке. Разрешение на выход отклонено.

Я не стал отвечать. Просто закрыл экран и задумался: а ничего ли они не умалчивают? Ведь звук — этот чёткий, резкий, до ужаса узнаваемый стук — появлялся и исчезал на протяжении нескольких дней. И был слишком громким, чтобы его можно было проигнорировать. Даже сквозь гул машин, насосов и вентиляции. Космические станции шумные — нам даже выдают беруши. Но это было громче. Или, может, всё дело было во мне? Может, я просто стал слишком чувствителен к самой мысли, что снаружи что-то есть?

Звук не давал покоя. Один из тех, что невозможно игнорировать, как капающая в три ночи вода в ванне. Кап-кап. Кап-кап-кап. Кап. Кап-кап. Кап. Без ритма, без смысла. Вроде бы. Но... может быть. Что-то — внизу, под поверхностью. Какой-то ритм, который мозг всё равно улавливает и отказаться от него не может.

Как микрофоны могли этого не уловить?

Спать становилось всё труднее. Иногда мне казалось, что станция испытывает какое-то скрытое напряжение. Материалы сжимаются и расширяются — по-особенному, непредсказуемо. Нет атмосферы — значит, нет проводимости тепла. Предметы в солнечных лучах раскаляются добела, потом остывают до кристального холода. В общем-то, обычное дело для космоса. Но это не мешало моим мыслям возвращаться к одной и той же идее: станция — это всего лишь куча металла, которую может порвать или согнуть. Как крыло самолёта, которое дрожит в турбулентности — напоминание, что ты всего лишь обезьяна в дорогой игрушке.

А вдруг что-то оторвалось? Сначала я держался этой мысли. Допустим, антенна или металлический фрагмент — открутился и теперь стучит по корпусу. Это было бы плохо, но хотя бы объяснимо.

Но, конечно же, я думал совсем не об этом.

Я писал в Центр об антеннах. О мусоре. О креплениях. Раз за разом. Но на самом деле... я думал о том, что вдруг — каким-то образом оторвался он.

И разве это так уж нелепо?

Пакет, в который мы поместили Бена, был новейшей разработки. Он должен был стравливать газы разложения и при этом сохранять тело в целости. Знаете, сколько раз его тестировали? Ни разу. Совсем. Бен был первым. Так что, конечно, он мог оторваться. Космические технологии — это не всегда синоним надёжности. Его просто пристегнули снаружи, как ёлку к крыше семейного универсала. Может, ремень лопнул, и теперь он стучит телом о корпус, каждый раз, когда станция слегка колеблется. Пусть даже в вакууме это невозможно. Пусть даже там нет ни ветра, ни воздуха, чтобы его раскачивать. Он бы просто отплыл и остался дрейфовать. Но что-то издавало эти звуки. И я всё больше боялся, что это он.

Только вот проблема — у меня были камеры. Много. И все показывали одно и то же: пакет на месте, пристёгнутый к корпусу, как и в день, когда я вышел в открытый космос в последний раз.

Это должно было успокоить меня.

Но не успокаивало.

Что-то было снаружи. Стучало. То появлялось, то исчезало. Без причины. Без системы. Как будто выбирало наиболее подходящий момент, чтобы свести меня с ума.

Сон уходил по многим причинам. Стук — это одно, но теперь ещё и сны стали другими. Чёрные. Холодные. Я будто тонул в чёрной, ледяной плёнке. Замерзал заживо. Корчился в боли, пытаясь выбраться — но не мог. Всё это — во сне. Но после таких снов невозможно спокойно проснуться. Они окрашивали каждый день, и чем чаще мне снилось это, тем труднее было стряхнуть с себя чувство, что это не просто кошмар.

Я пытался терпеть. Разложить всё по полочкам. Запихнуть тревогу в коробку, подписать её жирным маркером: «безумие», — и качаться в углу, дожидаясь спасения.

И это был вариант. Неплохой. Но была одна единственная вещь, которая не позволяла мне просто сидеть и притворяться, что всё в порядке.

Самосожжение.

Когда Центр сообщил мне дату прибытия шаттла, я долго пребывал в ступоре. Всё казалось каким-то экспериментом. Совпадением. В наивысшей его степени. Сообщение пришло с тремя восклицательными знаками в теме — оператор, кажется, был на седьмом небе от счастья, что наконец передаёт хорошие новости. Шаттл заберёт меня по пути с МКС. Мне следовало бы быть благодарным, говорили они.

Но я был ошеломлён. Дата в точности совпадала с той, что указал Бен. Если учесть время в пути — я должен был входить в атмосферу ровно в тот момент, который он предсказал. Идеальное окно для ошибки: перегрев, сбой двигателя, нештатная работа амортизатора — что угодно, способное превратить спускаемый аппарат в пылающую могилу.

Идеальный момент для самосожжения.

Если это был не Бен там, снаружи, барабанящий по обшивке, я хотел знать. Мне нужно было знать. Я был рациональным человеком. Скептиком. Я не верил, что природа способна породить человека, способного предсказать свою смерть с точностью до минуты — или даже до секунды. И уж тем более я не верил, что он мог предсказать мою. Но я всего лишь животное. Я — мясо. Уязвимое. Оголённый нерв в мире острых скал. А ещё я избегаю риска. То слово — «самосожжение» — было не случайным. Не игрой случая. Там, в оболочке, наполненной чистым кислородом, огонь был постоянной угрозой. Цифры, выведенные Беном, громоздились в моём сознании, заслоняя всё. Я должен был убедиться, что всё в порядке. Должен был исключить любую возможность ошибки. Если это действительно было предсказание — с чем я, разумеется, не мог смириться — тогда, может быть, я ещё мог найти в этом надежду. Что мог бы сделать Бен перед лицом аневризмы? Ничего! Но самосожжение… Пожар… Несчастный случай… Это можно предотвратить. Пока всё работает как надо. Пока всё находится на своих местах.

Что знали в Центре управления? Камеры, удалённые операторы — недостаточно. В этом жестяном ящике был только я. Зачем вообще посылать людей в космос, если не собираешься доверять их инстинктам и суждениям?

Я должен был узнать, что издаёт этот звук.

Я должен был выйти наружу.

∗ ∗ ∗

Центр спохватился слишком поздно. Я уже был в скафандре, шлюзовая камера завершала цикл, когда они наконец поняли. Я выбрал момент идеально — середина смены по техническому обслуживанию. Сказал им, что проверяю скафандр, чтобы всё было в порядке. Это притупило их реакцию. Технически они могли остановить процесс на любом этапе. Они могли сделать многое со своей стороны. Но я пригрозил принудительным ручным отключением, которое закроет им доступ к этому участку системы. Они пригрозили мне военным трибуналом по возвращении, но это была угроза ни о чём. Ставки для меня были куда выше, чем дисциплинарное взыскание. В конце концов, они отступили. Знаете, как сложно построить секретную станцию в космосе? Её сохранность была важнее. Если во время выхода в открытый космос что-то пойдёт не так и я погибну — станция останется. Актив стоимостью в миллиард долларов, готовый к следующей сверхсекретной миссии.

Это была моя шея под прицелом, не их. Я принял это. Центр, оказавшись под давлением, тоже. Когда шлюз наконец открылся, и я, удерживая себя движениями рук, медленно выбрался наружу и обогнул корпус, вцепившись в внешнюю поверхность станции, — они уже подключились к камерам и начали направлять меня к цели. Но всё это стало для меня просто фоном. Их голоса, сигналы, бесконечные данные о температуре скафандра и расстоянии до корпуса — всё это перестало иметь значение. Единственное, что было важно, — это звук. Тук-тук-тук.

К этому моменту я уже чувствовал тревогу. Или, если быть честным, страх. Космос — это всегда крайности. Не только жара, но и свет. Тени здесь огромны и причудливы. Ты входишь и выходишь из земной тени, как будто кто-то проводит рукой перед линзой проектора. А тени, отбрасываемые тобой и окружением, — это особая разновидность чёрного. Станция, покрытая бесконечными трубами и кабелями, утопала в тенях бездны. Вытянутых, искривлённых, с неясным происхождением. Иногда я смотрел в эту тьму и задавался вопросом — а есть ли там что-то вообще? Или станция просто разрезана каким-то странным космическим излучением? Будто я могу провалиться в него. Навсегда потеряться.

Обычно я находил это красивым. Космические выходы прежде были для меня почти религиозным опытом. Этот раз тоже нес в себе нечто тяжёлое и возвышенное, но причины были совсем другими. Я чувствовал, что за мной наблюдают. Поначалу пытался не придавать этому значения, но становилось всё труднее. Я то и дело оглядывался через плечо. Переосмысливал каждую мелочь — каждый толчок, каждую вибрацию корпуса станции. К тому моменту, как я добрался до места, где был закреплён Бен, я был уже на грани панической атаки. Вся эта часть станции утопала в кромешной тьме — в такой, где ты не видишь абсолютно ничего. Только голос Центра сообщил мне, что я прибыл — и что Бен лежит всего в нескольких футах от меня. Под их руководством я нашёл его, и, когда мой свет упал на мешок, ткань засверкала инеем. Прикоснувшись, я почувствовал замёрзшее тело Бена внутри — твёрдое, как камень. Я толкнул его — он не шелохнулся. Ремни, которыми он был прикреплён, всё ещё держали крепко.

— Что ещё может издавать этот звук? — спросил я.

— Есть один вариант.

Безымянный голос на другом конце звучал неуверенно, но это было обычным делом с тех пор, как умер Бен. Центр всё время будто бы что-то недоговаривал.

— Какой?

— Мы не можем с полной уверенностью сказать, как именно труп реагирует на колебания температуры в вакууме. Очевидно, части тела замерзают и расширяются. Особенно это касается жидкостей. В данный момент мешок имеет плотный контакт с металлическим корпусом. Одна из теорий гласит, что кровь могла замёрзнуть и начать сублимироваться по мере изменения температуры поверхности под мешком.

Я посмотрел на мешок и поморщился.

— А… сколько… крови, примерно?

— Мы не можем с уверенностью сказать, сколько её покинуло тело. Только то, что задача мешка — удерживать её до возвращения. Судя по приборам, панель под вами сейчас находится в состоянии глубокой заморозки. Всё должно быть… в управляемом виде, скажем так. Замёрзшее, вероятнее всего — единый сгусток. — Они помолчали, затем добавили: — Вы сами этого добивались. Было бы расточительно, оказавшись снаружи, не исследовать ситуацию дальше. Вам нужно заглянуть внутрь.

Разумеется, я сам этого хотел. Хотел удовлетворить это болезненное любопытство. Хотел избавиться от бешеных мыслей, что терзали меня бессонными ночами и отравляли каждый короткий сон кошмарами. И вот я стою у самого порога — и страх настолько велик, что даже движение руки даётся с трудом. Но выбора у меня не было. Я должен был довести это до конца.

Мешок открывался молнией особой конструкции. Без звука, но я чувствовал, как замок тихо клацал — щёлк-щёлк-щёлк, раскрываясь. Глупо, но когда я приподнял клапан, мне показалось, будто на меня накатил ужасный, гнилой смрад. Он длился всего пару секунд, но был настолько явственным, что я резко отвернулся и зажмурился — глаза заслезились. Внушение, сказал я себе. Только и всего. Ни воздуха. Ни звука. Ни запаха. Я сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь удержать себя в равновесии, и снова заглянул в мешок.

Несколько человек, следивших за видеопотоком, ахнули. Я сам издал какой-то невнятный, жалкий звук — что-то между стоном и всхлипом. Я ожидал… Господи, я ожидал чего-то жуткого. Синей кожи. Льдинок на ресницах. Как у тел, найденных в Арктике. Но Бен… Бен изменился. Из его глаз, ушей и рта проросли острые, неровные осколки замёрзшей крови. Челюсть была вывернута под неестественным углом — сквозь неё, словно клинок, пробивался ледяной сталактит размером с моё предплечье. Шея была сломана. Торс разорван, полосы мяса висели клочьями. Руки с вывернутыми жёлтыми когтями царапали лицо, оставив в коже борозды.

— Что, чёрт возьми, это такое?.. — прошептал я в пустоту, только чтобы осознать: Центр всё это время переговаривался между собой.

— Сбой в мешке…

— Неожиданное давление…

— Перепады температуры…

— Нет-нет, это ненормально! Давайте не притворяться, что это нормально!

— Эй, вы! — крикнул я, разрезая их болтовню и вызывая тишину. — Почему его руки в таком положении?

— Эм… мышечные спазмы, возможно, вызваны… ну, тем же, что вызвало аномалии в его кровеносной системе. Может, это заставило руки сжаться к лицу?

— На щеках царапины, — сказал я. — Под ногтями — кожа. Мы уверены, что он был мёртв, когда я вынес его сюда?

С десяток голосов тут же заголосили, напряжённые, тревожные, явно желая отгородиться даже от малейшего намёка на ответственность. Говорили, что это невозможно. Но, глядя на изуродованное лицо Бена, я не мог не усомниться. Я уже собирался спросить, что делать дальше, как вдруг над станцией взошло Солнце. В отличие от Земли, здесь это был не мягкий рассвет, а мгновенный всплеск света — как щелчок выключателя. К счастью, скафандр среагировал вовремя и не дал мне ослепнуть, но температура начала резко расти. Я заметил, как под кожей Бена что-то начало шевелиться в ответ на тепло.

— Это уж точно не нормально.

— Мы не можем дать никаких дальнейших пояснений по текущей ситуации, — сказал Центр, поспешно и почти механически, словно человек на том конце едва сдерживал панику. — Присылаемые вами кадры сейчас изучает экспертная группа. Текущие указания: взять образцы, закрыть мешок и вернуться на станцию.

— Вы уверены, что мне стоит тащить всё это внутрь?

За этим последовало недолгое бормотание, после чего тот же голос снова отозвался:

— Забудьте про образцы. Закройте мешок. Возвращайтесь на станцию.

— С удовольствием, — ответил я и потянул молнию.

Я жаждал уйти и проделал путь назад быстрее, чем следовало бы. Это ощущение — когда тебя будто бы кто-то наблюдает — не оставляло меня. Я стал неуклюжим, пару раз ударился, как будто вдруг разучился управлять скафандром. Куда бы я ни смотрел, казалось, кто-то или что-то юркнуло за пределы видимости. Конечно, это невозможно, убеждал я себя. Что вообще может выжить в космосе? Но именно эта невозможность делала всё ещё хуже — мысль о чём-то, что прячется в тенях, крадётся за мной, стучит по обшивке. Преследует каждый мой шаг. Когда я наконец добрался до шлюза, напряжение достигло предела. Если что-то и должно было случиться, то именно сейчас — когда я стою спиной к бесконечности. Никогда ещё я не чувствовал себя таким уязвимым.

— Эм, Рейнольдс…

Я вздрогнул. Был так сосредоточен на окружении, что забыл: за мной наблюдает целая команда, за тысячи миль отсюда.

— Что?

— Рейнольдс, мы… мы тут кое-что видим и не знаем, как это понимать. Нам говорят, что вы должны задержаться, не входить.

Что-то в голосе на том конце заставило у меня сжаться желудок. Это был не просто голос растерянности — а ведь даже этого было бы достаточно, когда ты один цепляешься за обшивку станции. Нет. В голосе было нечто другое.

Страх.

— У нас… аномалия, — добавили там. — Никто на Земле не знает, как поступить. Мы запрашиваем указания от вышестоящих. Это беспрецедентно.

— Что происходит?

— Всё началось с… ну… с биомониторов. В частности, с тех, что на Бене.

Это последнее слово ударило как грузовик.

— Что?!

— Да. И камеры… сначала мы думали, что они неисправны. Казалось, будто мешок с Беном пуст. А потом… Рейнольдс, мы… мы заметили нечто. Нечто иное.

— Что там происходит?!

— Мне говорят, что я не могу сказать больше. Просто… просто подождите.

Я вцепился в поручень, сердце бешено колотилось. Когда шлюз наконец начал открываться, я был готов наплевать на все приказы, но голос из Центра вдруг практически закричал мне в ухо:

— Не входите! Рейнольдс. Ни в коем случае не входите в станцию! То, что мы видим на камерах — вы не должны это впустить!

— Если это что-то находится снаружи, я доберусь до укрытия раньше, чем оно — до меня!

Тук-тук-тук.

Я застыл. Мозг начал медленно осознавать.

Я это слышал. Я услышал нечто — в вакууме космоса. Оглядел свои руки, ноги. Это невозможно. Если только…

Тук. Тук-тук-тук. Тук-тук.

Я не поворачивал головы, лишь скосил глаза в самый край обзора шлема — и увидел, как по стеклу моего шлема нежно постукивает один-единственный желтый ноготь.

Из Центра донёсся голос — страшный, хриплый шёпот:

— Он у тебя на скафандре.

Ужас пронзил меня, как электрический ток. Белое пламя хлынуло по жилам. Без раздумий, чистым инстинктом, я среагировал так, будто только что узнал, что у меня за спиной привязана граната. Чистый инстинкт. Ни грамма рациональности. Я закричал и резко развернулся, пытаясь сбросить Бена, но лишь вызвал тревогу, повредив скафандр.

— Снимите это с меня! — вопил я в никуда. — Снимите, чёрт возьми!

Я метался, отчаянно пытаясь стряхнуть нечто снаружи. Что-то явно ползло по внешней стороне громоздкого костюма. И тут я увидел спасение — пульт управления маневровыми двигателями. Я вцепился в него, как утопающий, и тут же выстрелил в сторону открытой шлюзовой камеры, в последний момент разворачиваясь спиной, чтобы удариться ею о вторую, внутреннюю дверь. Я только надеялся, что то, что цеплялось за меня, погибло от удара. Но, подняв глаза, я увидел, что Бен всё ещё снаружи. Он уставился на меня широко распахнутыми глазами, рот был полон замёрзшей крови.

Медленно, с пугающей уверенностью хищника, он готовился войти в станцию.

— Рейнольдс, отойди от двери! Мы запускаем аварийное закрытие!

Бен успел просунуть одну руку, когда дверь с грохотом захлопнулась и отрубила её. Даже в вакууме, даже сквозь переборку, мне показалось, что я услышал, как он закричал.

—

Игнорировать Бена теперь было невозможно. Ни его, ни звуки, которые он издавал. Удары, сокрушительные, беспорядочные, разносились по всей станции. Их источник всё время менялся. Это сводило с ума людей на Земле. Я выслушал уже сотни попыток рационализировать происходящее за последние часы. Мне прислали столько текстов от экспертов всех мастей, что хватило бы на целую библиотеку. С момента смерти Бена в моей голове копошились безумные мысли, но после выхода в открытый космос они будто бы выплеснулись наружу — и теперь терроризировали других, даже самых закалённых скептиков. Никто в Центре не мог объяснить, что происходит.

Но у них не было дневника.

После всего, что случилось, я поставил себе цель: выяснить, какого чёрта здесь творится. Цифры, которые записывал Бен, были не абракадаброй. Я с самого начала подозревал это. Стоило взглянуть на них, как возникало чувство: ты читаешь нечто иное. Не просто текст, а язык. Тайный. Скрытый. Расшифровать его я так и не смог — даже сейчас, спустя всё это время. Но я понял, откуда Бен его взял.

Свет.

Ключом было его исследование. Особенно один проект, почти одержимость, которой он посвятил всю жизнь. Маленькая комета. Ледяной шарик, болтающийся где-то в поясе Койпера, там, где солнечная система тает в бездну. Ничтожный объект, едва уловимый, лишь изредка отражающий солнечные лучи. Блестящий снежок, почти невидимый, если только не смотреть точно в нужное место, в нужное время.

И Бен посмотрел. Когда ему было десять. С телескопа, собранного с отцом-любителем в их дворе.

Свет во тьме. Свет, что заговорил — не словами, но через сигналы, которые Бен научился записывать. Вспышка. Пауза. Вспышка. Пауза. Вспышка.

Тук. Тук. Тук.

Двоичный код, затем шестнадцатеричный. А оттуда… Господи. Что-то ещё. Что-то, что заговорило с ним.

Кто-то — оттуда — заговорил с ним.

Я не знал, что страшнее: Бен, бьющийся о станцию с нечеловеческой яростью, совсем рядом. Или мысль о чём-то в бездне, шепчущем неведомые откровения человеку на протяжении двадцати лет. Иногда это накатывало, как прилив — с головой, унося в пучину, если задержаться в этой мысли хоть на секунду. Я так и не понял, что передавала та трансляция. Но не мог оторваться. Меня завораживало не только нацарапанные на бумаге письмена — тысячи записей, исписанных от руки. Меня поразила живая трансляция на его компьютере. Он преобразовал её в звук. Звук, который проникает в мозг, как паразит. Белый шум с привкусом кислоты. Поток чужих, несвязных образов, оставлявших меня в слюнях и смятении, если слушать слишком долго. Я провёл с ней всего несколько дней — и в конце почувствовал, будто начинаю таять. А Бен…

Бен слушал это с детства.

Годы и годы. Слушал, записывал, ждал. Работал над чем-то, чего мы никогда бы не поняли. Я почти уверен: именно та трансляция его убила. Или, хуже того — стала причиной того, что случилось с ним потом. Может, ради неё он и полетел в космос?

Может, того Бена, которого я знал, вообще никогда не существовало?

Этот свет… этот звук из темноты… в нём не было ни красоты, ни мягкого зова. Ни очарования. Только власть. Только темнота. Почему он поддался? Почему подчинился? Сколько из прожитой им жизни принадлежало не ему, а этому?

Одного я знал наверняка, пока слушал, как он бушует за бортом, день за днём:

Что бы это ни было — оно враждебно. И его нельзя везти с собой обратно.

— Рейнольдс, мне только что сказали, что вас будут забирать по-особенному.

Я фыркнул, заканчивая надевать скафандр. Это было мягко сказано.

— Что именно вам сообщили? — спросил я, опуская шлем и начиная последовательность открытия шлюза.

— Говорят, есть опасения по поводу заражения, — ответил пилот. — Не уточнили, биологическое ли оно или химическое. Всё это звучит странно, если честно. Но нам велели забрать вас прямо во время выхода в открытый космос. Всё верно?

— Ага, — ответил я.

— Хм. Ты к этому готов? Нам разрешено подлететь не ближе чем на 200 метров, а дальше ты должен будешь добить оставшийся путь с помощью двигателей скафандра. Для тебя это будет нечто новое — пересечь пространство между двумя аппаратами без страховки. Такого никогда ещё не делали.

— Я хорошо знаю риски, — сказал я. — Просто следите внимательно.

На этот раз фыркнул он.

— За чем?

— Поймёте, когда увидите.

∗ ∗ ∗

Я плыву, спиной к шаттлу, медленно, но уверенно удаляясь в обратную сторону. Глаза прикованы к станции — ищу хоть какие-то признаки Бена. Временами мелькают красные отблески, лёгкие движения, скрывающиеся за панелями и антеннами. Значит, он всё ещё где-то там, снаружи, крадётся. Пока он там — я в безопасности. Но я всё время жду, когда же напряжение наконец разрядится в ту самую смертельную опасность, что меня ждёт. Удивительно, но я почти благополучно приблизился к шаттлу. Пилот сообщил, что осталось всего несколько метров, пора поворачивать, и я мягко, как дайвер на поверхности, развернулся.

Спиной к станции я пробыл всего несколько секунд, когда пилот пробормотал:

— Хм. Это странно.

Он говорил спокойно, но объект, который врезался в меня, был далеко не мелким. Бен, который был не заинтересован в том, чтобы совершать полёт безопасно, запустил себя со станции со всей скоростью. Не имея возможности затормозить, он ударил меня со всех сил, врезался в дверной проём, и мы вместе закружились в бездне — прежде чем кто-то успел понять, что произошло.

На этот раз он не собирался пускать меня в дверь. Он лез по скафандру, словно сумасшедший жук — а я отчаянно пытался отмахнуться, пока бездна вертелась вокруг нас. Звёзды превращались в полосы, шаттл мелькал в поле зрения шлема в самых непредсказуемых направлениях. Это было ужасно и тошнотворно. Я молился, чтобы суметь взять вращение под контроль, но всё это ушло на второй план перед чудовищем, вцепившимся в меня.

В какой-то момент он повернулся так, что я смог разглядеть его — впервые за несколько дней. Близко. Лично. Даже через стекло шлема я видел детали, которые заставили меня онеметь от ужаса. Едва слыша панику пилота в наушниках.

— Господи Иисусе, что это за хрень? Рейнольдс, тебе нужно стабилизироваться! Если будешь кружиться дальше — помочь мы уже не сможем. И что бы ни случилось, это чёртово создание не должно попасть в шаттл!

Я хотел ответить, но я был занят тем, чтобы при помощи рук удержать дистанцию между мной и Беном, который теперь был покрыт осколками красных кристаллов самых разных размеров — от ножей до иголок. Худший кошмар для скафандра. Прокалывание не вызвало бы мгновенной декомпрессии, как многие думают. Вместо этого у меня было бы несколько секунд — пока воздух внутри не улетучится. Потом лёгкие схлопнутся, кровь начнёт закипать, вода в глазах, носу, ушах и прочих тканях испарится и попытается вырваться наружу. Как обморожение в ускоренном режиме.

Но проколы — не единственная проблема. Я не должен был дать Бену схватить шлем. Не знаю, помнит ли он всё, что было с ним раньше, но он отлично знал, как снять шлем снаружи. Всё моё внимание ушло на то, чтобы не дать его мерзким пальцам дотронуться до шеи. Прокол ещё дал бы шанс вернуться в шаттл, но без шлема меня ждала только мучительная смерть.

Я боролся, как мог, зная, что всё зависит от того, смогу ли я оттолкнуть его. Но Бен был лёгким и проворным, постоянно выскальзывал, как насекомое, каждый раз, когда я пытался толкнуть его подальше. Его пальцы цеплялись за габариты скафандра и всякие выступы, а я орудовал руками в толстых перчатках, которые сковывали мои движения.

Я понимал, что не сброшу его обычным способом, но у меня был козырь — инерция. Всё это время мы кружились с бешеной скоростью, и эта сила была единственным, что пыталось разорвать нас. До сих пор я сопротивлялся ей, но в последний момент понял: у меня остался только один ход.

Я включил половину двигателей и сделал вращение ещё сильнее, почти неуправляемым.

Обычно потерять контроль над вращением — кошмар для любого астронавта. Человеческое тело — несимметрично, и если крутиться по нескольким осям, дополнительная сила только усугубит положение. Справиться с этим — задача, требующего недюжинного опыта, и даже тогда нет гарантии успеха. Скорее всего, пока ты разберёшься, вращение приведёт тебя в бессознательное состояние. А оттуда — до смерти рукой подать.

Для меня это был единственный шанс.

Я ускорял вращение, продолжал давить на кнопку, пока центробежные силы не стали отталкивать Бена всё дальше вперёд — туда, куда хотела инерция. Два объекта, почти симметричные, готовые в любой момент разлететься в разные стороны. Бен держался дольше меня. В какой-то момент мои руки ослабли, зрение помутилось, я опустил руки — больше не мог бороться.

Но к тому времени Бену уже приходилось изо всех сил цепляться за меня, и он не мог больше нападать или лезть к моему шлему.

В конце концов, даже он сдался, когда вращение стало слишком быстрым, а силы разрыва слишком сильными. Это было похоже на совокупность всех американских горок, на которых я когда-либо ездил — только на максимуме.

Последнее, что я увидел, прежде чем отключился, — лицо Бена, летящее в пустоту.

Я очнулся уже в шаттле — вокруг меня толпились несколько мужчин и женщин.

— Чёрт побери, ты настоящий счастливчик, — сказал кто-то. Голос, как мне показалось, принадлежал пилоту. Приятно было наконец увидеть лицо тому голосу.

— Я не чувствую себя счастливым, — с трудом выдохнул я.

— Ты завертелся прямо к нам. Мы уже были в скафандрах и шли к тебе. Всё сработало идеально. В твоём костюме были дыры повсюду. Если бы опоздали хоть немного — не успели бы поймать тебя и спасти. А так, приятель, ты возвращаешься домой. Медосмотр не выявил серьёзных проблем. Думаю, всё будет хорошо.

— А где... где Бен?

Люди вокруг переглянулись, и один из них понял.

— Бенджамин Уэйтли? Другой астронавт на борту? Ты про того, кто на тебя нападал?

Я кивнул.

— Он пропал, — ответили. — Если это действительно был ваш коллега... Ну, извини, но, похоже, есть какая-то история, которую мы не знаем.

— Расскажу, когда поправлюсь, — я закашлялся.

— Что бы с ним ни случилось, — продолжил пилот, — в ближайшие часы он войдёт в атмосферу Земли.

— И что тогда? — спросил я.

Пилот задумался на мгновение.

— Что произойдёт с человеческим телом при входе в атмосферу? Оно сгорит.

Самосожжение.

Автор: ChristianWallis

The only other astronaut on this mission died six weeks ago, but the computer insists their life signs are still stable