Мёртвая музыка
Я вернулся домой воскресным утром, после целой ночи бренчания на пианино или синтезаторе в уже не помню, скольких барах: боль в спине, губы, ставшие сухими после всех тех скверных коктейлей, что я пригубил, и такое сильное желание спать — прямо атас. Но времени высыпаться не было: тот день должен был стать для меня знаменательным, днём, когда я наконец смог бы гордо поднять голову.
Я жил вместе с моим братом в двухкомнатной подсобке одного кондо в богатом квартале. Эта подсобка была жилищем садовника, то бишь нашего папы; она была единственным, что он нам оставил по смерти. Брат ещё учился, и перебивался мелкими заработками; мой же диплом по фортепиано годился разве что на протирание пивных кружек в том ирландском пабе, что на Морской улице. Я играл то здесь, то там, и с каждым днём моя злоба всё увеличивалась и увеличивалась.
Входя, я хлопнул дверью. Марко уже сидел за столом с раскрытыми книгами и повторял: в понедельник у него должен был быть экзамен.
— Привет! Как прошла эта ночь?
— Всё та же херня. А ты как погулял на празднике?
— Не пошёл я на него. Оставалось ещё много работы.
Мне стало больно смотреть на него, сгорбившегося над учебником по инженерии материалов. "Сегодня я всё улажу, братишка," — подумалось мне. — "Сегодня мы с тобой переселимся на верхние этажи."
— Держи спину прямо, — сказал я.
— Ага. Есть будешь?
— Нет. Я тебя не побеспокою, если приду сюда в зал играть?
— Да ты вообще не хочешь отдохнуть?
— Спать неохота.
— Ну ладно, приходи.
— Даже если ты сидишь за книжками?
— Не парься, не отвлечёшь.
Моё пианино на колёсиках стояло прямо перед открытым окном зала — и это было единственное окно в нашей квартирке. В другой комнатке — той, где мы спали — для него не нашлось места, и потому мне пришлось поставить его в зале. Я сел и водрузил на пюпитр ноты.
— Что будешь играть?
— Музыку... Новую музыку, — ответил я, немного поколебавшись в выборе прилагательного.
Марко снова погрузился в чтение; я же похрустел костяшками, попробовал педаль и вновь взглянул на партитуру, украденную мной из библиотеки консерватории после многих лет её изучения. Это был композиторский оригинал, так и не законченный по причине смерти автора. Многие такты остались пустыми, многим инструментам недоставало партии, многие зачёркнутые фразы так и не были переделаны. Сымпровизировать всё это за один присест, даже не переложив предварительно партитуру, было чистым самоубийством — потерялась бы бо́льшая часть голосов, а гармония по существу накрылась бы мокрой. Всё же я достаточно хорошо был знаком с историей этой симфонии, чтобы понимать, что в этом не в этом была проблема. А ещё, в пустых тактах, эти красные пометки — эта огненная рука!.. У меня один их вид вызывал жжение в глазах... Грянула первая часть.
Первым выбросился Бертини. Он жил на первом этаже, поэтому не пострадал, с криком приземлившись прямо под нашим окном. Я ни на мгновение не останавливался. Бертини встал (одна рука оказалась вывихнутой) и принялся с разбегу биться головой об стену, чтобы размозжить её. Когда он уже еле держался на ногах, вниз полетела его жена, с только что отсечённой левой и мачете в целой правой, и осталась корчиться на земле. А вот Торреджиани и Мила прыгнули с пятого этажа, расплющившись прямо на клумбах. Из окон соседнего кондо стали доноситься приглушённые крики и пистолетные выстрелы; брызги крови заблестели на стёклах. С третьего, с четвёртого, с пятого этажа полетели вниз женщины, мужчины, дети. Собаки отчаянно лаяли.
— Рино, да что тут происходит?
— А я знаю?
Я повернулся, не прекращая игры. Марко уже поднялся из-за стола, и теперь поглядывал то на садик, то на мою партитуру. Казалось, он побледнел, наверняка от усталости.
— Рино, что именно ты играешь?
— Малера.
— Это ясно, но какой опус?
Кивком головы я указал ему на начальный лист партитуры, заслонённый остальными на пюпитре; Марко взял его и долго рассматривал. Папа тоже был музыкантом, и научил меня и Марко кое-чему, когда мы были мальчишками. Потом я решил продолжить этим заниматься, а Марко оставил всё дело, потому что не было охоты. Тем не менее, он до сих пор обладал хорошим музыкальным зрением, особенно при чтении с листа, и прекрасно запоминал всё то, что слышал. Мне почудилось, что где-то вдалеке взорвалась граната.
— Я не понимаю, Рино. Это Десятая симфония Малера... Но разве он сочинил её именно такой?
— Малер умер прежде, чем успел её закончить, — ответил я, не прекращая игры. — Он оставил партитуру незавершённой, полной набросков и заметок. Бывает.
После первой части весь сад и вся подъездная аллея были покрыты настоящим ковром из трупов. Крики начинались доноситься и извне, со стороны улицы, из разных частей города, — настоящий поток голосов. Вдалеке маячили всполохи пламени, охватившего какое-то здание, напоминая что-то вроде загоревшейся сладкой ваты. Марко нервно перебирал уже проигранные листы партитуры; время от времени он выходил на улицу и сразу же возвращался, а потом начинал бесцельно бродить по нашей двушке.
— Рино, я не понимаю. Ты играешь на пианино, а если выйти на улицу и послушать, звук музыки кажется усиленным, будто у нас специальные колонки.
— Угу. Но ведь, в конце концов, важно, чтобы все услышали, не так ли?
— Да ты меня вообще слушаешь?! Нет у нас никаких таких колонок!
— А они и не требуются: достаточно и одной музыки. Она желает, чтобы её услышали. Думаю, это её право.
Сирены полиции стали сливаться с сиренами пожарных. Из окна было видно, как машины врезались одна в другую, будто на автодроме, лоб в лоб. Народ запруживал улицу.
— Знаешь, Марко, Малер начал писать вот эту вещицу в последние годы своей жизни. Он был болен сердцем, и чувствовал, что оставалось недолго. Он посещал свой дом в горах вместе со своей шлюхой, жёнушкой Альмой, которая, как только выпадала возможность, шла трахаться с садовником в кладовке. Он и об этом знал. Неудивительно, что он умер, кипя от злобы, правда? Плюс он понимал, что та партитура, благодаря которой он хотел объявить всему миру, насколько сильна его злоба, останется незаконченной.
— Да разве она незаконченная? — запротестовал мой брат. — Вот, взгляни! Вот эти красные пометки. Именно там, где в оригинале такты пустые. Кто же завершил партитуру?
— В консерватории задавались тем же вопросом. Молодцы они, так и не дали правде выйти наружу. Понавыдумывали с десяток подделывателей, а в конечном счёте всё обстояло намного проще.
— Ну, и кто же это сделал?
— Кто-то, кому, по всей видимости, очень хотелось видеть партитуру завершённой.
Небольшой вертолёт (вероятно, для дорожных эвакуаций), после пары пируэтов, врезался в соседний кондо, и тот рухнул, будто карточный домик; то же самое произошло и с другими ближайшими зданиями. Сотни людей бегали по улице, преследуя друг друга с пистолетами или ножами в руках, озверело изувечивая самих себя и других.
— Это мёртвая музыка, братишка, — продолжал я. — Музыка, оставшаяся незавершённой, но уже ожившая в электрических импульсах композиторского мозга, или, — что ещё хуже, — ещё даже не продуманная. Таких случаев немало в истории музыки; эти истории всегда оставляют горечь во рту, особенно, если речь идёт о партитурах, которые мы бы так желали видеть законченными. А ведь и вправду, в один прекрасный момент ты начинаешь вглядываться в рукопись и понимаешь, что композитор — где бы он ни оказался после смерти — смог вернуться и завершить работу.
— Да разве мёртые возвращаются?
— Если оно того стоит...
Уже кончилась и вторая часть, а наш квартал превратился гору развалин и трупов. Я принялся за третью. Теперь, казалось, весь мир играл вместе со мной: цикады и пташки вторили струнным, ветер в кронах деревьев и щелях стен пробовал сымитировать духовые, окна разбивались в такт ударным... В этой музыкальной стихии я чувствовал себя всё более и более вдохновенным; мне каждый раз было ясно, какой голос выделить, как должен звучать бас, на каких фразах требовалось сосредоточиться...
— Что тут написано? — спросил Марко, указывая на фразу, записанную Малером в партитуре.
— Der Teufel tanzt es mit mir. Фрицевский. Переводится как: "Чёрт танцует под это вместе со мной."
— В смысле?
— Ну, он же был в депрессии, что тут скажешь...
Мы видели, как какие-то люди стали выползать из воронок в земле, из кустов, из крон деревьев, из разбитых окон, из трещин, образовавшихся на дорогах после землетрясения, из всё ещё высящихся столбов огня.
— Рино, тебе не кажется, что лучше прекратить?
— Почему же?
— Рино, ты своей музыкой всё раскурочил к чертям собачьим!
— Ну и что?
— Да почему ты всё это сделал?
— Слушай, мы тут последний хрен доедаем, в этом сраном городе работу днём с огнём не сыщешь, проводишь всю жизнь в этой конуре за пазухой у мажоров! Не кажется ли тебе, что капелька гнева тут уместна?!
— Согласен. Но я всё ещё не могу понять, как нам поможет зажить припеваючи тот факт, что ты орудуешь завершённой фиг знает, кем, партитурой, чтобы раздолбать весь известный нам мир.
— Как это: "фиг знает, кем"? Я же объяснил тебе, что это сделал Малер.
— Ага. Но точно не в одиночку. Думаю, ему помогли.
— Кто же?
— Они.
Я вновь посмотрел в окно, не прекращая игры. Да, они казались людьми, и вначале я принял их за парней из ГО; но если присмотреться получше, можно было сразу понять, что наверняка они ими не были. У них были одинаковые одежды, если это вообще были одежды, а не их собственные тела, такие острые и подвижные, выворачивающиеся под невозможными углами... Что за прыжки они проделывали! От земли на крышу нашего дома! Ходя по стенам, они ломали их, и, взявшись за руки...
— Сморти, Рино, они... танцуют.
Музыка наполняла воздух, пропитывала каждый его атом. Мы долго смотрели, как чёрные и продолговатые фигуры бешено танцевали среди пламени, окружённые собаками, кошками, змеями, сбежавшими из террариумов, красными и тропическими рыбками, плавающими в воздухе.
— Откуда они, Рино? — Было бесполезно притворяться...
— Понятия не имею, — ответил я.
— Но почему они здесь?
— Понятия не имею, — повторил я.
Марко выждал пару секунд, а потом промолвил треснувшим голосом:
— Это вы их вызвали.
— Кто мы?
— Ты и твой проклятый кардиопат! Вначале Малер сочинил Десятую — он указал им дверь; теперь ты сыграл симфонию, и отворил им эту дверь.
Вдруг мы услышали их крики. Это было что-то вроде смеха, а может и лая. Кто там разберёт? Я уже был не в силах прервать игру...
— Однако, сильно этот Малер разозлился, — сказал мой брат.
— Ну ещё бы!
Автор: Джулио Йовине (Giulio Iovine)
Переводчик: Luitpold v. W.
Ссылка на оригинал: https://threefaces.org/musica-morta-racconto-iovine-street-stories-inedito/