Мотылёк
Марийкиного мужа хоронили всем селом. Хороший был мужик — сильный, рослый, работящий. А уж жену как свою любил — всем девкам на зависть. Да жалко, помер молодым — тридцати не исполнилось. И дитя нажить не успели, всё не получалось у них. Хворь, понимаешь, не по характеру народ выбирает, да не ко времени приходит.
Как схоронили — совсем Марья сникла. Побледнела, осунулась, ходит по селу, шевелится, — а глаза-то пустые, мёртвые. Будто не мужа схоронили, а саму её в гроб положили да землёй присыпали. Захирела девка, а помочь чем — не знал никто. Да и не то чтобы помощников в нашем болоте много водилось. Сам знаешь, своя рубашка-то поближе к телу будет. Хотя кой-кто всё-таки пытался, врать не буду. Да только не та помощь Марийке нужна была.
А сорок дней минуло, стала Марийка от горя большого к ведуньям да колдунам разным на поклон ходить. Сам бы не видел, ни в жизнь не поверил бы — подойдёт к крыльцу, в ноги кланяется да причитает: мол, Виталька ейный во снах к ней ходить повадился. У кровати сядет да твердит всё, как тошно ему на том свете, как холодно. Тоскует он, дескать, по запаху живому да по теплу Марийкиному.
Ну, бабки они на то и бабки — плечами пожмут, в ладонь девке записку с заговором сунут да отпустят с богом, читай, мол, дочка, слова заветные три раза на ночь, и всё у тебя хорошо будет.
А Марийке-то день ото дня всё хуже и хуже. Не ест толком, за скотиной не смотрит — всех курей у себя голодом изморила, смотреть страшно. Выйдет, бывало, до колодца за водой, а вёдра дома оставит. Иль того хуже, забудется да из бани в чём мать родила выскочит, о забор обопрётся и смотрит себе вдаль, Витальку, дескать, своего увидела, а у самой глаза пустющие — что та прорубь!
Я ж сызмальства Марийку знаю, почитай, всю жизнь соседями были. Ну и, стало быть, попроведывать заходил к ней иногда. Сели мы одним разом, а я же человек такой, мне ж только дай повод потрындеть, молча чай пить не умею. Языком ведь чесать, известно, не мешки ворочать. Да только не дала мне Марийка тогда и слова вставить, всё сама рассказывала.
Сидит передо мной, вот как ты, майор, сейчас, у самой руки трясутся, зуб на зуб не попадает. Помялась малёха, да тут её прорвало будто. Твердит, мол, Виталька-то ейный ещё при жизни обещался, что, не дай бог, с ним чего случится, не бросит её, да с того света мотыльком белым вернётся, присматривать за ней будет. И плачет, дескать, набрехал ей муж, не мотыльком обратился, а упырём во сне ходить стал. Да страшным таким — глаза червями изъедены, зубов нет, и кожа лавтаками сходит. А запах, запах такой стоит, что Марийка-то, когда с кровати вскочит, считай, до полудня наяву этим смрадом дышит, будто и не спала вовсе, а наяву к ней мертвец приходил.
Пожалел я девку тогда, расчувствовался по-отцовски даже. Я и сам вдовец ведь, знаешь же, свою лет двадцать, почитай, как схоронил. И помню прекрасно, каково это — любимых земле предавать. А Марийка-то баба ещё молодая, негоже так долго в трауре ходить. Утешил я её, чем мог, по голове погладил да восвояси убрался. А у самого на душе кошки скребут — пропадёт ведь баба, изъест себя горем.
А в воскресенье в церковь сходил. Витальке за упокой, а ей, понимаешь, за здравие свечку поставил. Только лоб перекрестил, смотрю — под сводом церковным мотылёк порхает. Белый. Да не к свету летит, как мотыльки обычно летают, а к людям поближе жмётся. А потом на образ святой Ольги сел, крылышки сложил и ждёт себе, пока служба в церкви кончится.
Вышел я с церкви, иду, значит, мимо дома Марийкиного, да вижу, окно приоткрыто, свет в доме не зажжён, да как будто разговаривает кто-то. Присел я у завалинки, прислушался — Марийка шепчет чего-то. Сидит, горемычная, у окна, молится да причитает: «Ой, на кого же ты, Виталенька, меня оставил, не жизнь мне одной!». И всхлипывает так, ну как ребёнок совсем, голосок тихий-тихий. Постыдился я тогда покой её нарушать, с завалинки поднялся да домой пошёл.
А на следующий день глазам своим не поверил. Идёт Марийка в платье нарядном, волосы причёсаны, сама улыбается от уха до уха, чуть не пляшет. Поздоровался с ней, говорю, мол, радостно видеть вас, Марья Батьковна, в добром здравии и настроении хорошем. А она счастливая, как на духу мне всё и выпалила.
Приходил, говорит, к ней ночью Виталька, да как живой, будто и не умирал вовсе. Обнял её, в щеку чмокнул, а сам сидит, на ухо ей шепчет, мол, вернусь я к тебе скоро. Пусть, мол, ждёт его Марийка, в церковь не ходит, свечки за упокой ему не ставит.
Ну, я рассказ её послушал, плечами пожал, перекрестился украдкою, да дальше пошёл. А внутри всё червяк точит — неспроста Виталька-то ей про свечку сказал, нечисто дело. Подумал про это, и вновь мотылька вижу. Мечется, бедный, над палисадником, круги нарезает, в стекло бьётся — тук-тук-тук.
Я бы про разговор тот и забыл бы вовсе, да только пара дней прошла, я уже ко сну готовлюсь да вдруг слышу: в дверь кто-то ломиться начал. Стучит так, что побелка со стен сыпется. Ну, я засов-то отворяю, дверь открыл, а там Марийка стоит — бледная как смерть, ногами босыми перебирает. Плачет, трясётся вся, глаза дикие, сама растрёпанная, да в сорочке одной.
Домой её завёл, чаем отпоил да давай допытываться, чего с ней произошло такого, что она аж без порток из дома выбежала. Марийка проревелась, отдышалась немного да такого мне нарассказала, что у самого волосы на голове зашевелились.
Снова к ней ночью Виталька покойный пришёл да с ходу плакаться начал — не отпускают его черти с того света. Вилами колют, плетьми бьют, света божьего видеть не дают. И говорит он Марийке, мол, правила у них такие, за душу платой другая душа быть должна. И в ноги ей падает, просит заместо него чертям залог отдать.
Марийка хоть и любила мужа сильно, но чай не дура, отказалась с испугу. С кровати вскочила да, как есть, ко мне побежала. А я, знай чего, сижу и думаю: зря она ему свечку за упокой ставить отказалась. Не муж это ейный был, ох, не муж.
Посидели мы с Марийкой немного да на боковую пошли. В комнате ей постелил, сам в сенях на лавке лёг. Лежу, глаз сомкнуть не могу — всё чудятся мне голоса да шорохи странные, будто крадётся кто или по полу ползёт. Встану, покурю, прислушаюсь — всё тихо. А стоит лечь — по новой начинается. Так до утра и проболтался, как куль в проруби. А утром грохот слышу, да такой, что аж дом затрясся. Вбегаю в комнату, где Марийка спала, а там как будто чертей ватага пробежала. Стулья опрокинуты, одеяло в угол отброшено, подушки разорваны, и Марийка сама посреди комнаты лежит, скорчилась вся, колени к груди поджала, да не дышит уже.
Вот такая вот история, товарищ следователь, как на духу всё выложил, не я Марийку того. Может, сердце с горя да со страху не выдержало. А может, и убедил её муженёк с чертями поменяться, того не ведаю.
И только вот, майор, покою мне слова мужа её не дают. Ну те, что про мотылька были. Я ж когда Марийку в комнате нашёл, не сразу внимание обратил: на улице утро уже, солнце светит, а в окно всё мотылёк бьётся, как сумасшедший, аж звон стоит. Смотрю я на горемычного, а про себя всё думаю: «Не уберёг ты жены, Виталька, ох, не уберёг»
Автор: Данила Судаев