Невидимка-человек

Димка Харитонов начал исчезать девятого числа. Сначала с мизинца на левой руке. Он просто не увидел его утром, когда потянулся выключить будильник. Вместо привычного кончика пальца на простыне лежала пустота. Дима в панике схватился за запястье и почувствовал под ладонью привычные косточки, кожу, тепло, но их не было видно. К вечеру невидимость добралась до кисти. К полуночи Дима смотрел в зеркало ванной на парящую в воздухе зубную щетку, которую держала невидимая рука. Ужас сменился странным, пульсирующим восторгом. Он вспомнил все те бесконечные интернет-споры, все списки «крутейших суперсил». Он выиграл в главной лотерее вселенной.

«Невидимость — самая охуенная суперсила», — прошептал он своему отражению, вернее, его отсутствию. Он и сам-то был соткан из по сути тишины и полутонов: мышиный цвет волос, которые не запоминались; рост средний, не низкий и не высокий; не лицо, а набор ничем не примечательных черт, которые даже в зеркале Дима частенько рассматривал с лёгким удивлением: «И это я?». Он был словно эскиз человека, набросанный карандашом. Его «суперсила» была пассивной, врожденной и абсолютной — умение растворяться в фоне.

В политехе он был тем, кого обгоняют, слегка задевая плечом, не извиняясь. Преподаватель, водящий пальцем по списку, спотыкался взглядом на его фамилии: «Хари… Харитонов? А, вот вы где» и взгляд, скользнув по его лицу, не цеплялся ни за что и тут же уплывал к окну или к более фактурному соседу. Девушки в его присутствии не поправляли причёски и не меняли интонации так как он был безопасным объектом, фоном, вазоном с искусственным фикусом в углу аудитории. Даже дома, в трёшке на окраине, его не замечали. Отец, вечно уставший от смены на заводе, кивал ему за ужином, не глядя, уткнувшись в телефон с новостями. Мать спрашивала: «Дима, ты поел?», даже когда он сидел напротив с пустой тарелкой. Её взгляд видел не его, а список в корзине на маркетплейсе и пятно на занавеске. Сестра Дина, шестнадцатилетний ураган в джинсах и толстовке, проносилась мимо, погружённая в свой мир звонков, уроков и тик-токов. Для неё он был не братом, а некой единицей домашнего пространства, вроде дивана есть, и ладно.

Димка Харитонов, так получилось, но был самым заурядным, случайным человеком. Взгляд, брошенный на него, не за что не цеплялся. В нём не было ничего, что могло бы задержать внимание дольше, чем на долю секунды. По вечерам, лежа в своей комнате с обоями в мелкий, давно надоевший цветочек, Дима мечтал о яркой жизни. Он представлял себе, как все головы поворачиваются ему навстречу, как голос его звучит весомо и его слушают, как в его сторону летят восхищённые или завистливые взгляды. Он жаждал быть замеченным, страстно, до боли в груди, но его удел были серые будни и тихое, завистливое наблюдение. Он был профессиональным наблюдателем. Он изучал чужие жизни, как учёный изучает через стекло муравейник: вот бойкий одногруппник Артём залихватски смеётся, обнимая за талию симпатичную девушку; вот преподаватель оживлённо спорит с любимчиком у доски; вот отец вдруг улыбается, глядя на что-то в телефоне, наверное, смешной ролик от коллег; вот Дина заливается счастливым смехом в телефон, и этот смех режет Диму по живому, потому что он никогда не был его причиной. Он наблюдал за этим цветным, шумным миром из своей тихой, прозрачной скорлупы. Его «невидимость» была его крепостью и его тюрьмой и он даже не подозревал, что скоро эта метафора станет буквальной, а его умение быть никем превратится в ошеломительную, страшную силу быть ничем, но это случится позже, а пока Димка Харитонов, вечный фоновый персонаж в чужом романе, просто жил, мечтал и растворялся. С каждым днем всё сильнее.

Он просто перестал выходить из своей комнаты. Первый день мама стучала: «Дима, ужин!» Он молчал, затаив дыхание, пока стук повторился, но уже без былой настойчивости. На следующий день пришлось отпрашиваться с пар. «Мигрень», — написал старосте. На деле он сидел в своей запертой комнате и наблюдал, как исчезают его ноги. Процесс был неотвратим, но не болезнен. Просто часть тела переставала отражать свет, будто растворяясь в воздухе. К вечеру третьего дня Дима Харитонов, студент политеха, любитель дошираков и тихих онлайн-игр, полностью исчез. Вот тогда он начал свой спектакль. Сидя на краю кровати, он набрал в общем семейном чате, который назывался «Наша крепость»:

«Родители, всем привет. Срочно вызвали на установочную сессию в филиал в Новокочегарске. Вчера вечером. Препод свой, везёт, говорит будет зачёт автоматом. Пожить можно в общаге у его аспиранта. Буду на связи редко, интернет там говно. Не переживайте.»

Он выдохнул и ждал тревоги, вопросов, звонков. Ждал хоть какого-то сопротивления мира против его нового статуса призрака. Ответ пришёл через сорок минут.

Мама: «Поняла. Одевайся теплее, в Новокочегарске всегда ветер с реки. Деньги нужны?»

Папа: «Автоматом хорошо. Не бухай там.»

Дина: «ок»

И всё больше никаких реакций в духе «а когда вернёшься?», «а что за препод?», «а почему так внезапно?». Его растворение в цифровом пространстве прошло с той же лёгкостью, что и в физическом. Первым делом проверка теории. Он вышел из комнаты, дверь открывал с трудом так как невидимые пальцы плохо цеплялись за ручку и прошел на кухню. Мать резала салат, спиной к нему.

— Мам, — сказал он.

Она не обернулась. Не услышала? Или голос, исходящий из пустоты, терял силу?

— МАМ! — крикнул он прямо ей в ухо.

Она вздрогнула и обернулась, уставившись в пространство за своим левым плечом. Глаза были пустые, невидящие.

— Странно… Показалось, — пробормотала она и снова принялась за лук.

Он вышел вечером и прошелся по спальному району. Он прошел мимо пьяной компании, и никто даже глазом не повел. Дима ощутил леденящий восторг полной, абсолютной непричастности ходить по улице в любое время, в любых районах. Сейчас не девяностые, почти везде и так можно, а где нельзя пизды получит и невидимка. И тут же вытекало следующее, очевидное умозаключение. Нужно уметь ходить бесшумно. А Дима ходил не тихо. Его невидимые стопы неуверенно шлёпали по асфальту. Он наступал на хрустящую листву, и она громко шелестела, выдавая движение в пустом месте. Дыхание его в холодном воздухе клубилось слабым, но всё же заметным паром. Осталось только научиться ходить тихо, как Сэм Фишер.

Потом были торговые залы без вечно слоняющихся за тобой консультантов. Он провел в «Магните» два часа, разглядывая банки с оливками и этикетки на вине, пока не заметил консультантку. Табличка на жилете гласила «Анна», сама Анна была молодой, уставшей и потрёпанной буднями. Она переставляла банки с горошком, вытирала пыль тряпкой, и каждое её движение Дима изучал. Он видел, как она украдкой зевнула, прикрыв рот ладонью. Как она вздрогнула от резкого голоса по рации: «Анна, на второй кассе подмена!» Как её плечи бессильно опустились на мгновение, прежде чем она потащилась выполнять приказ. Он чувствовал себя богом-наблюдателем, но в этой божественности зрела скука и щекочущее, нарастающее желание вмешаться.

Анна снова оказалась рядом, у полки с макаронами. Она наклонилась, чтобы поднять упавшую на пол пачку спагетти. Её штаны из дешёвого синтетического материала туго натянулись и в этот миг Дима сделал шаг вперёд и со всей дури, накопившейся за дни бесплотного существования, шлёпнул её по мягкому месту раскрытой невидимой ладонью. Анна выпрямилась так резко, что чуть не ударилась головой о верхнюю полку. Её лицо, секунду назад сонное, вспыхнуло ярким румянцем, глаза стали огромными, испуганными и яростными.

— Ай! Кто?! — вырвалось у неё, и она метнулась всем корпусом, озираясь по сторонам.

Взгляд её скакал по пустому проходу. Из конца зала доносился плач ребёнка и ворчание старушки. Дима замер в двух шагах от неё, сжимая в кулаке то странное, щекочущее ощущение тепла и упругости чужого тела, переданные через невидимую плоть, пока Анна вертела головой, её взгляд скользил прямо сквозь него.

— Кто это сделал? — уже тише, с ноткой неуверенности, спросила она в пустоту.

Она даже сделала шаг в сторону выхода из прохода, как бы проверяя, не притаился ли там шутник. К ней подошла коллега, женщина постарше.

— Ты чего?

— Да вроде кто-то шлёпнул меня по жопе, — Анна всё ещё растерянно потирала место удара.

— Кто? — Коллега окинула проход скептическим взглядом. — Никого же.

Анна ещё секунду постояла, потом нервно поправила жилетку, тряхнула головой, как бы отгоняя глупые мысли, и снова наклонилась к полке, но теперь движения её были осторожными, а взгляд украдкой бросался по сторонам, а Дима уже отступил между стеллажами, дрожа от смеха. Он вышел из магазина, и даже промозглый ветер, обнимавший его голое невидимое тело, казался теперь не врагом, а союзником. Он шёл по улице, и ему хотелось кричать от восторга, но он молчал, и от этого молчания его невидимое существование становилось ещё слаще, ещё опаснее. Он пересёк черту и ему это дико понравилось.

Правда есть было неудобно. Вилку с макаронами он держал, но со стороны это выглядело как парящий в воздухе столовый прибор, самозабвенно копошащийся в тарелке. Пришлось есть по ночам, украдкой, стоя у открытого холодильника. Хлеб, откушенный невидимым ртом, просто исчезал в воздухе, что было одновременно жутко и смешно.

Грязь была его врагом номер один. После первой же прогулки по двору его невидимые ступни стали серыми от пыли. Контуры грязных ног явственно проступали в воздухе. Даже после часа, проведенного в комнате, если он смотрел в зеркало в определенном ракурсе при определенном свете, он мог различить смутный, расплывчатый силуэт, составленный из миллионов микроскопических частиц серой бытовой грязи. Это был призрак призрака и чтобы избавиться от этого, приходилось мыться. А мытье…

Мытье было цирком абсурда. Он стоял в ванной, и вода из душа стекала с невидимой головы, с невидимых плеч, создавая на полу мокрое пятно сложной, бестелесной формы. Мыло скользило в его ладонях, и он видел только прыгающий, исчезающий в пустоте кусок «Дove». Он тер не кожу, а ощущение кожи, и ему всё время казалось, что он пропускает участки, что где-то осталась та самая предательская грязь, которая выдаст его миру в виде парящего грязного облака. После душа на мокрый линолеум вставали его мокрые, невидимые ступни и они оставляли отпечатки, четкие, влажные следы босых ног, которые медленно высыхали, исчезая через пятнадцать минут. Он вытирал за собой тряпкой, как преступник, заметающий улики. Однажды он забыл и мама, войдя в ванную, остановилась и нахмурилась, глядя на странные мокрые следы, ведущие от душа к двери.

— Дина, ты что, опять босиком по полу мокрому? Простудишься! — крикнула она в коридор.

Из комнаты сестры донёсся возмущённый голос: «Я не была в ванной!» Мама покачала головой, списав это на «что-то показалось», и вытерла пол. Лужи на улице стали для Димки минным полем. Дождь был абсолютным врагом. Каждая капля, падающая на невидимую плоскость его плеча или головы, не растекалась, а, словно наткнувшись на невидимую преграду, меняла траекторию, создавая вокруг него едва уловимое сияние из искрящихся брызг. В сильный ливень он превращался в шарообразное, шевелящееся пятно из воды, человекообразный дождевой силуэт. Поэтому он выходил только в сухую погоду, а к будущей зиме, с ужасом думал о снеге, который будет копиться на его невидимых плечах и макушке, рисуя в воздухе идущего снеговика. Да и вряд ли он выйдет голым на мороз, а то еще бубенцы отморозит.

Но главное, домашнее развлечение, ради которого он и остался жить с родителями, началось на пятый день. Его сестре Дине, если вы не забыли, было шестнадцать. Она ходила в школу, делала уроки под тикток, разговаривала по телефону и совершенно не подозревала, что в ее комнате живет невидимый Дима. Сначала он просто наблюдал. Сидел на ее стуле и смотрел, как она, напевая, выбирает, что надеть. Первый раз, когда она наклонилась за упавшей заколкой, его сердце колотилось так, что он боялся, будто его услышат.

Он начал с малого. Легонько подул ей на шею, когда она сидела за уроками. Дина вздрогнула, потерла место и продолжила писать. Потом он стал прятать ее телефон. Клал его в самый низ рюкзака. Дина рылась, ворчала: «Мама, не трогай мой телефон!» Мама кричала с кухни, что не трогала.

Как-то ночью он пробрался в ее комнату. Она спала, повернувшись к стене. Он осторожно, совсем чуть-чуть, дотронулся до ее волос. Она вздохнула во сне. Он провел невидимым пальцем по ее щеке. Дина резко дернулась и проснулась. Дима замер, стоя в сантиметре от нее. Она широко открыла глаза, уставившись в темноту прямо сквозь него. Дышала часто, поверхностно.

— Кто здесь? — прошептала она, и в голосе был настоящий, леденящий страх.

Диме стало жутко и сладко одновременно. Она его боялась. Его, Димку-невидимку, которого обычно никто не замечал. Он был для нее тайной, ужасом, силой.

— Спи, — прошептал он еле слышно, прямо в ее ухо.

Дина ахнула, натянула одеяло до самых глаз и зажмурилась, вся дрожа, а Дима продолжал к ней заходить ночью постоянно. Дина не сказала родителям сразу. Всю следующую ночь она не спала, притворяясь, что читает, а на самом деле вглядываясь в темноту, затаив дыхание при каждом шорохе. Она пыталась убедить себя, что это был сон, просто очень, очень реалистичный. Или это был сонный паралич, она много об этом читала, но тактильное воспоминание было слишком ярким. Эти мурашки на щеке от прикосновения, шепот прямо в ухо, пахнущий знакомым дыханием с легким оттенком их же домашней пасты. Но усталость все равно накатывала и вот уже Дина спала с безмятежным выражением лица. Дима перевернул её на спину, стараясь как можно мягче, боясь, что нарушит её крепкий сон, и думая что еще может потрогать её. Начал растягивать пуговички на пижамке. Может засунуть ей пальцы в рот? Он прикоснулся к ее губам таким мягким и влажным и провел пальцами внутри её рта. Она сосала их во сне. Ощущение было приятное и интересное одновременно. Может их продвинуть немного глубже? Кажется, ей уже неприятно, но Диме нравилось видеть её мучения, как ей похоже очень некомфортно и Дима остановился. Но эти сочные губы манили Диму и он, высунув язык наклонился к Дине, прикоснувшись к мягким губам. Она отреагировала, когда Дима коснулся её верхней губы и начал двигать языком внутри её рта. Как же её губы были сладки на вкус. Дима продолжил и дальше раздевать Дину, стянув с нее лифчик. Ему было интересна какова на вкус грудь её сестренки. Такая упругая и безусловно вкусная. Её сосок начал реагировать и набухать во рту. Он мог бы лизать его круглые сутки и случайно укусил её, от чего Диана проснулась с большими глазами и набухшими сосками.

Она начала закрывать дверь на ключ, который долго искала в ящике комода, но через пару ночей тихий, влажный щелчок в замке раздался снова. Этого было достаточно, чтобы её прошиб холодный пот. Она старалась не шевелиться и не выдавать себя и почувствовала, как её рот начал самовольно открываться, затем что-то начало вытекать в её открытый рот, по консистенции похожее на слюни. Дина чтобы не выдать проглотила это. Затем снизу под пижамой она ощутила прикосновение. Такое осторожное словно нащупывая. Её ноги начали раздвигаться и что-то тонкое и продолговатое начало медленно входить прям в нее. Дина слегка вздрогнула, она чувствовала что это был палец. Кто-то неизвестный быстро стимулировал её промежность, что Дина уже не могла сопротивляться и из неё вырывались небольшие стоны.

— Что ты со мной делаешь? – произнесла она не открывая глаз.

— Не двигайся, пока я не скажу тебе двигаться. – ответила ей тьма.

— Но я хочу в туалет! – запричитала Дина и выбежала из комнаты.

Затем потом за завтраком, с тёмными кругами под глазами, она сказала матери, не глядя на неё, ковыряя ложкой в каше:

— У меня в комнате что-то есть.

— Что? Тараканы? Ну так конечно срач в комнате разводишь, — мама автоматически, поглядывая на часы.

— Нет. Не таракан. Вчера кто-то зашел ко мне в комнату и домогался, понмаешь?

Мама положила ладонь ей на лоб.

— Температуры нет. Не выспалась, Динусь поди на нервах. Экзамены скоро? Или фильм страшный посмотрела или поди порнухи насмотрелась по интернету? Мы его на это да оплачиваем?

— Мам, я серьёзно! — голос Дины дрогнул.

Отец, не отрываясь от газеты, буркнул:

— Фантазия у тебя разыгралась. У тебя сейчас подрочковый период. Подростковый, то есть.

Каждое утро, когда Дина лежала, уставившись в потолок, и пыталась собрать в кучу расползающиеся обрывки ужаса и Дима, невидимый наблюдатель, видя её смятение, работал дальше. Он не просто пугал. Он формировал её реальность. В следующие ночи он действовал тоньше. Он не будил её резко. Он входил в комнату и долго просто стоял у кровати, дыша чуть громче обычного. Дина просыпалась от тягостного, животного чувства, что она не одна. Она лежала, не в силах пошевелиться, как будто её придавила невидимая гиря, и слушала это ровное, чуждое дыхание где-то в темноте.

Однажды, когда страх Дины достиг пика и она, зажмурившись, всхлипывала под одеялом, не от очередного проникновения в неё, а от попытаться от всего этого отстраниться, он наклонился так близко, что его невидимые губы почти касались её уха, и прошипел, дробно и чётко:

— Скажешь кому-нибудь подумают, что ты сумасшедшая или что ты хочешь внимания придумываешь или что у тебя гормональный сбой. Никто не поверит. Только ты слышишь. Только для тебя я есть.

Дина перестала пытаться что-то доказать родителям. Она лишь стала мрачнее, замкнутее. На её столе появилась распечатка молитв, которую она читала и перечитывала, пытаясь найти утешение в медицинском объяснении. Она начала искать в интернете способы «защиты от сущностей» — ставила стакан с водой у кровати, клала под подушку ножницы, рисовала мелом у порога, но мама стирала, ворча. А Димка продолжал себе все больше и больше. Он уже вставлял свой член в рот Дины, но конечно не так глубоко, чтобы она могла проснуться, а так чтобы слюни могли послужить ему смазкой для дрочки. И он кончал и на лицо ей и в рот и затем просто уходил. Дима понимал, что с его способностью он мог кончать на лица любых девчонок, которые ему нравились, но его трусость и боязнь непредсказуемости за границами своего дома. Чужая планировка, чужие замки, незнакомая акустика, возможная собака, сигнализация, непредвиденные обстоятельства. Зачем, когда он в собственной квартире он бог, который старается подъедать объедки чтобы не умереть с голоду. А ведь можно же прийти к кому то еще. Девчонке из параллельной группы в политехе, на которую он раньше только украдкой косился или соседку сверху, чей смех иногда пробивался сквозь плиты перекрытия. Напрямую зайти в квартиру и наблюдать абсолютно в любой момент.

Соблазн был огромным, сладким и удушающим. Он представлял это в деталях: вот он стоит в её прихожей, невидимый и голый, а она, ничего не подозревая, проходит в сантиметре от него, пахнет шампунем и домашним теплом. Вот она готовит ужин, напевает. Читает, смотрит сериал, разговаривает по телефону, смеётся… Но. У него не было ключей. Можно подождать, пока кто-то войдёт или выйдет, но это риск его могут задеть, на него могут наткнуться в узком пространстве. А вдруг она уедет к родителям на неделю и сдаст квартиру? Он окажется в ловушке в чужом, пустом пространстве. В современных подъездах камеры почти везде. Его, конечно, не увидят. Но дверь в квартиру может сама собой приоткрыться? Это уже подозрительно.

Сидеть постоянно дома для Димки тоже оказалось вредно, от этого начала проявляться клаустрофобия. Пробраться в ванную, когда там мама, было одним, но он начал патологически проверять, не захлопнется ли за ним дверь. Старая фурнитура в их квартире была коварной. Однажды, проскользнув за отцом на балкон, просто чтобы постоять на воздухе, он услышал, как щёлкнул замок. Папа ушёл, запер балконную дверь с внутренней стороны. Дима просидел на холодном, застеклённом балконе три часа, пока не вернулась с работы мама. Он стучал невидимыми кулаками в стекло, но звук был глухим, ничтожным. Он представлял, как его найдут тут через неделю странный, разложившийся запах да, возможно, скопление мух на невидимом трупе. Вот так вот умереть по собственной глупости в трёх метрах от своей же кухни.

Он долго вынашивал план, как пробраться в городскую сауну «Лазурная», не самую дорогую, но и не общественную, где, как ему казалось, расслабленные и ничего не подозревающие женщины будут абсолютно уязвимы. План был дождаться, когда группа посетительниц пойдёт из раздевалки в парную или бассейн, и проскользнуть за ними в распахнутую дверь. Он выбрал вечер вторника, думая, что народу будет мало и ошибся. В раздевалке и предбаннике царило оживление: смех, плеск воды, шлёпанье босых ног по мокрой плитке. Дима, стоя за углом у туалетов, чувствовал, как его невидимое тело моментально покрывается мельчайшей водяной пылью. Он ждал своего шанса, дрожа не от холода, а от нервного возбуждения. На трёх деревянных полках в три яруса в парилке, сидели и лежали пять женщин. Лица их были распаренными, расслабленными, глаза прикрыты. Они были в полотенцах, некоторые снимали их, чтобы жар обжигал кожу. Дима замер у дальней стены, под полками, чувствуя, как невидимая кожа мгновенно покрывается испариной, а невидимый член возбуждался.

Одна из женщин, сидевшая на нижней полке напротив, приоткрыла глаза. Она смотрела прямо на него, вернее, на это странное, самообразующееся мокрое пятно в воздухе. Сначала её взгляд был ленивым, рассеянным от жара. Потом он сфокусировался. Она медленно, как во сне, наклонилась вперёд.

— Ой… — выдавила она, негромко, больше от неожиданности, чем от страха. — Что это?

Она ткнула пальцем в его сторону. Другие лениво повернули головы. Молодая девушка на верхней полке приподнялась на локте.

— Что это? — переспросила девушка, и в её голосе уже не было расслабленности.

А Дима стоял, парализованный ужасом.

— Там кто-то стоит, — тихо, но очень чётко сказала третья женщина, уже без тени сомнения. Она не кричала. Она констатировала. И в этой спокойной уверенности было что-то леденящее.

Дима рванулся к двери. Он нащупал ручку, дёрнул. Дверь поддалась. Он вывалился в предбанник, оставляя на прохладном кафеле мокрые, чёткие следы босых ног, которые вели от парилки и обрывались на середине комнаты. Из-за его спины, из парилки, донёсся не крик, а низкий, собранный голос той же женщины:

— Позовите администратора. Сейчас же.

Он не стал ждать. Он бежал домой, и каждый вечерний порыв ветра обжигал его мокрую кожу, но боль физическая была ничто по сравнению с жгучим стыдом и паникой. Его обнаружили. Дима не сталкивался с тепловизорами так как в его спальном районе их не было, но сама мысль о том, что где-то существует технология, которая превратит его из невидимого бога в яркую, алеющую на экране фигуру человека-факела, лишала его сна. Он начал видеть их повсюду. Камеры на подъездах вдруг «смотрели» на него подозрительно. Он обходил стороной новенький банкомат с куполом, вдруг там не просто камера, а что-то посерьёзнее? Дима боялся, что в итоге его вычислят, спалят и увезут на опыты, поэтому надо так сильно не подставляться. А потом засмеялся представляя, как все с тепловизорами ходят ежедневно, бабки в сумках носят каждая по тепловизору, школьники в ранцах несут из школы, там им за хорошие отметки в четверти тепловизор подарили. Ночью патрули ходят нахуй и в каждый офис заглядывают - нет ли там чьего-то теплового следа.

Но все же выйти за порог подъезда для Димки было равносильно выходу на минное поле. Он не просто переходил дорогу, а высчитывал траекторию каждой машины, замирая у края тротуара, пока не убеждался, что водитель никуда не спешит и не решит внезапно припарковаться. Подростки на самокатах были его кошмаром ведь неслись, не глядя, и Дима отскакивал от них с немым криком, ощущая, как воздушный поток от пролетающего тела обдирает его невидимую кожу. Соседский пёс, туповатый добряк Шарик, которого раньше Дима мог спокойно обойти, теперь превратился в цепного Цербера. Едва Дима появлялся во дворе, Шарик поднимал голову, настораживал уши и начинал низко, натужно рычать, уставившись пустыми глазами прямо в его сторону. Потом лай тревожный, недоуменный: «Где? Что? Почему пахнет человеком, а его нет?». Этот лай привлекал внимание. Хозяйка выходила на балкон: «Шарик, на кого ты? Тише!» Дима замирал, чувствуя себя полным идиотом, которого палит тупая дворняга. Он стал обходить двор за полквартала.

Пожилой Николай Петрович с первого этажа был человеком, живущим в режиме постоянной, праведной обороны. Воевал он с шумной молодёжью, нерадивыми родителями с крикливыми детьми, автомобилисты, паркующиеся на газоне. Войну эту он вёл методично, с фронтовой въедливостью ветерана ЖЭУ, а тут началось что-то новое.

Первым звонком стала дверь подъезда. Николай Петрович, стоя у своего окна с утренней кружкой, видел, как тяжёлая, всегда туго закрывающаяся дверь вдруг плавно отворялась, будто её держал невидимый привратник, замирала на несколько секунд, а потом так же плавно захлопывалась. На лестнице причем ни души. Ни звука шагов. «И не такие метели в ебало летели», буркнул он себе первый раз. Но дверь продолжала сама по себе открываться. Он ходил к председателю совета дома, ворчал, что дверной доводчик сломан, что его настроили на слабый ход, и теперь её может открыть любой кот. Требовал вызвать мастера. Мастер приезжал, крутил гайки, говорил «теперь нормально». На следующий день дверь снова открывалась сама. Эта Димка выходил поесть.

В первые дни своей полной невидимости Дима просто объедался дома, по ночам, пока все спали. Он жадно и бесшумно опустошал кастрюли с супом, съедал полкило варёной колбасы, сметал остатки макарон, но скоро это стало невозможным. Мать начала ворчать: «Что-то еда тает в холодильнике как в прорве! Дина, это ты ночью жрёшь?» Дина, разумеется, всё отрицала. В квартире назревал скандал из-за пропадающих продуктов, и Дима понял есть надо в другом месте. Дима питался и в дорогих ресторанах, пробираясь на кухню, чтобы уворовать сочный стейк или изысканный десерт прямо с раздачи и сбежать в подсобку, но реальность была иной. Кухни в хороших местах адские, тесные пространства, где люди носятся как угорелые. Его, невидимого, толкали, чуть не облили кипятком или, что хуже, наступили на ногу, и он закричал. А нагло взяв еду с тарелки, которую повар только что приготовил для гостя, то начинался переполох, и потом весь персонал смотрел как по камерам на кухне было видно исчезновение стейка в воздухе.

В магазинах было проще, он мог стоять у прилавка с готовой курочкой-гриль и просто есть её. Отрывать куски невидимыми руками и запихивать в невидимый рот. Или сесть за столик к одинокому посетителю фуд-корта и воровать с его тарелки, пока тот, скажем, отвлёкся на телефон? Люди оказывается не замечают, если с их биг-мака вдруг пропадает котлета. Дома Дима тоже ел, но не готовую еду уже, а сырьё. Тупо, безвкусно, зато незаметно. Морковь из погреба на общеквартирном балконе. Сухую овсянку из пачки, которую он глотал, запивая водой из-под крана в ванной. Сырые макароны, которые хрустели на зубах. Иногда ему удавалось утащить яйцо, которое он выпивал, пробив дырочки.

Поев на фудкорте, если воровство двух боксматеров и стаканчика колы можно считать едой, Дима почувствовал знакомое, настойчивое давление внизу живота, срезав домой через парк. Прогуливаясь по парку, он наткнулся на идеальное место. Решив насрать прямо на тропинку. Ну а что безлюдно никто не гуляет ни с детьми не с собаками. Говно у Димки было тоже невидимое, это он понял тогда дома, когда что-то булькало в унитазе, а что было понятно, но не видно. Дима тужился и про себя смеялся представляя, что потом кто-то пройдет по этой тропинке и наступит в невидимое говно, придет на работу и будет вонять, а его не видно и не понятно откуда пахнет. Все подумают, что вот млядь обосрался человек. А он начнет стрематься, озираеться, подошвы рассматривать, ощупывать себя — вот и руки уже в невидимом говне будут. Так весь перемажется, и под ногтями застрянет, и всю клавиатуру перемажет, и мышку. Всё в говне, воняет, а чисто и аккуратно. Из-за такого дела произойдет срыв работы. Поедет этот пострадавший домой, а там уже все поручни в метро в говне, не только же он наступит в невидимое говно, вонь страшная, некоторые уже блюют. Не пожрать — руки в говне, мыть без толку — краны в говне и ручки дверные. Ужас и кошмар, да крах и апокалипсис сотворил невидимый Димка посрав в парке.

Довольный Димка брел домой по проезду между гаражами, кратчайшей дорогой к своему подъезду, погружённый в размышления о говноапокалипсисе. Сзади, со стороны арки, послышался негромкий, но настойчивый звук двигателя. Старая зелёная «девятка» Николая Петровича возвращалась с дачи. Она ехала медленно, по-стариковски аккуратно, но на скользком асфальте её задние колёса слегка пробуксовывали. Дима, поглощённый своими мыслями, лишь краем сознания отметил шум мотора. Он продолжал идти посередине узкого проезда, как вдруг услышал, как мотор позади него взревел резче. Старик, видимо, решил добавить газу, чтобы вытащить машину из начинающейся пробуксовки. Дима сделал шаг в сторону, но было поздно.

Удар пришёл сзади, по ногам. Не сокрушительный, а тупой, сбивающий с ног. Он не успел понять, что произошло. Переднее правое колесо мягко, с глухим хрустом, перекатилось через что-то упругое, что было на асфальте. Машина остановилась в метрах пятнадцати дальше. Замигал свет заднего хода. Николай Петрович вышел, нахмуренный. Он подошёл, посмотрел под колёса, потом прошёл назад по своим следам. Его взгляд скользнул по тому месту, где лежал Дима, но ничего не увидел.

— Кошка, что ли глупая, — буркнул старик с досадой. — Под колёса кидается. Тьфу, — проворчал он, пожав плечами, сел в машину и закатил её в гараж.

Дима лежал на асфальте и смотрел на свет в окне своей кухни на третьем этаже. Там, наверное, мама готовила ужин. Дина делала уроки, а потом помолится так хорошо, что больше ей никто ночью приходить не будет.

∗ ∗ ∗

Город Дисипецк, типичный представитель малых промышленных городов России, в последние годы столкнулся с необычным феноменом. Жители периодически сообщают о внезапном и сильном запахе, ассоциируемом с фекалиями, возникающем в самых разных локациях – от дворов и подъездов до лифтов и даже салонов автомобилей. При этом видимого источника запаха обнаружить не удаётся, что породило в народном творчестве термин «невидимое говно». Было установлено в ходе исследования, что ключевую роль играет источник летучих соединений скатола и индола, попавших в окружающую среду в результате аварии на заводе «Дисипецк-АгроХимПром». Доказано, что данные техногенные соединения обладают высокой адсорбционной способностью и каталитической активностью, приводя к экспоненциальному усилению эмиссии пахучих молекул из минимальных биологических следов. «Невидимость» источника объясняется субвизуальными количествами активирующих веществ, достаточными для химического каскада, но не для визуальной идентификации. Феномен НГ по сути представляет собой яркий пример химико-социального синдрома, где последствия техногенной аварии проецируются на бытовое восприятие среды, порождая устойчивый психофизиологический дискомфорт и становясь элементом коллективной травмы.