Не востребовано

— Пока, Ромка! Завтра выйду, если мама отпустит.

— Пока! Не забудь варежки! — кричал Ромка из-за сугроба у площадки.

Снег скрипит под ногами. Январь колко дышит в лицо, обжигая его холодом. Воздух пахнет углём, чужими ужинами и морозом. Все деревья в серебре: снег украшал голые ветви, делая их почти праздничными. Пластмассовые гирлянды, кое-где оставшиеся с Нового года, дрожат от ветра на балконах.

Подъезд встречает сыростью и темнотой. Свет на лестничной клетке мигает, как и всегда. Когда он поднимается, задерживается у одной двери.

— Ох, опять пахнет, — шептал сам себе мальчик.

Он зашёл домой. В прихожей висела отцовская кепка, мамино потёртое пальто и его школьный рюкзак с вышитым медвежонком. На тумбочке — расческа, обувная ложка, ключи, духи, спички и сложенные перчатки.

— Мам! Я пришёл!

— Ты как раз вовремя. Снимай ботиночки, не тащи снег на коврик... Иди-иди, суп налила. Пока тёплый. Только руки помой.

— Мы сегодня крепость делали! Большую! — радостно кричал мальчик из ванной. — И у нас были санки, но старые — у Димки одолжили и катались по очереди. Один раз я с них полетел прям головой в снег, представляешь? А потом нашли палку и сделали флаг. Пиратский! Из футболки, Даня откуда-то принёс.

— Ух ты, настоящий флаг?

— Ну, уже почти. На этот раз это не просто пакет на палке, а целый пиратский флаг! — мальчик восторженно поднял руки.

Мама улыбается, гладит его по макушке.

— Хорошо погуляли, молодцы. Садись, кушай.

— Мам...

— Да?

— А в подъезде воняет. Снова. На втором этаже.

— Может, опять кто мусор не вынес. Ты же знаешь, там старенькая бабушка живёт, ей тяжело. В общем, не бери в голову.

— Там мухи были. На стекле. Я видел.

— Мухи? В январе? Ну ты фантазёр... Ешь давай. Остынет же.

Мальчик берёт ложку, но мельком смотрит в сторону окна. За стеклом темно и тихо. Слышен только слабый шум ветра.

∗ ∗ ∗

— Там кто-то играет!

Девочка стояла посреди комнаты босиком. Волосы то и дело липли к шее — на дворе май после дождя, воздух тёплый, тяжёлый. Всё пахло мокрой пылью, листьями и чем-то металлическим.

— Мам, пап! Там кто-то играет, слышишь?

Мама выглянула из кухни с лопаткой в руке. Отец за столом поднял бровь, не отрываясь от газеты:

— Кто играет?

— Где-то за стеной! На аккордеоне. Ну как... красиво. Не просто набор нот. А как в кино.

Аккордеон в умелых руках звучал практически как орган. Она не видела, кто играл, но ощущала — там руки взрослого человека. Не детские. Они нажимали мягко, чувственно, искренне. То громко, то тише. Как будто человек грустит, но не плачет.

— Ты уверена, что это не с улицы? — спросила мама.

— Там раньше пели ещё! Тихо, но пели. Как будто для себя. Медленно... Я никогда так не слышала. Это очень красиво.

Мама с отцом переглянулись. Он пожал плечами. Она потёрла нос и сказала:

— Позови, если ещё играют, послушаем.

Газовая плита щёлкает, над ней — вытяжка, облепленная пожелтевшими магнитами. На окне — горшок с сухим фикусом, рядом посуда сушится на полотенце. В углу — веник и совок, сзади сложенная тряпка. Пахнет чёрным чаем и чем-то необычным, но вкусным — мама готовила по новому рецепту из журнала.

Полина ушла, вернулась через минуту.

— Уже тишина. Но правда! Я слышала!

Родители промолчали. Мать только убавила огонь под кастрюлей и выглянула в окно.

Оттуда тянуло влагой, тополиным пухом и чем-то едва уловимым — будто чужой воздух из другой жизни просочился всего на миг.

∗ ∗ ∗

Я снова на этом кладбище. Уже третий раз за зиму. Кажется. Или второй?..

Скоро весна, снег растаял не до конца, грязь липнет к каблукам, думаю, что зря пришла в кожаных. Они промокают. Но других нет. Вон там — кочки, кресты покосились. Всё одинаковое. Всё чужое.

Я иду медленно. Вглядываюсь в фамилии, шепчу их про себя. Каждая табличка может быть её, если немного приглядеться. Или перевернуть. Или переставить буквы местами.

— Галина Петровна... нет, не она...

— Калинина... это вообще... женщина, так?.. Где лицо на фото, где годы?..

Пальцы мёрзнут даже в перчатках — чего я ожидала, они ведь осенние. Я держу сумку крепче, будто она может помочь вспомнить. Но в голове всё смешалось. Кажется, я помню... что-то про участок у забора... Или у ёлки. Точно, у ёлки! Но...

Здесь везде заборы. И ёлок много.

Я поворачиваю туда, где меньше снега, и там снова другие имена. Один крест лежит. Другой перевязан чёрной лентой. Почему-то всё смотрится так, будто люди здесь не навсегда.

— Мама, ты где? — говорю тихо, просто в воздух.

Никто не отвечает. Ожидаемо. Но каждый раз больно...

Скрипит пластик на венках, гремит пустая банка у чьей-то могилы. Я не знаю, на том ли я кладбище. Может, это не здесь. Может, я и тогда перепутала...

Мне стыдно. Не перед людьми — перед ней. В кармане бумажка с номером участка, но чернила растеклись. Или это старая бумажка... Может, я её уже теряла.

Я сажусь на скамейку у чьей-то чужой могилы. Просто потому, что не могу больше стоять. Хочется лечь в сугроб. Исчезнуть. Память... это что-то чужое, скользкое. Я не помню ни даты, ни разговора, ни лица. Только тепло её рук. Едва помню голос... И то, кажется, уже путаю с другими.

— Ты не сердишься?.. — говорю очень тихо. — Я правда... не специально.

Ветер шуршит в венках. За спиной чья-то семья: смеются, вспоминая разные истории, кладут поминальные сладости на плиту, крестятся.

Я не могу уйти. Но куда идти — не знаю.

∗ ∗ ∗

Не открывают. Опять.

Почтальон нажимает кнопку звонка — коротко, уже без особого энтузиазма. Привычным движением стучит костяшками по двери.

— Валентина Павловна? Почта. Пенсия.

Тишина. За дверью, кажется, совсем ничего. Как будто не квартира, а муляж. Стена с номером 7.

Он ждёт ещё секунду, потом кладёт квитанции в почти наполовину заполненный почтовый ящик и аккуратно — пенсию в отдельный жёлтый конверт. Нужно будет вернуть коллегам на почте.

Мужчина чуть дёргает плечами, будто сгоняет с себя мысль. Надевает перчатку и идёт вниз.

"Может, ушла куда. Или болеет. Или просто не хочет никого видеть."

Почтальон таких знал. Многие теперь ни с кем не разговаривает. Мир стал... закрытым. Каждый сам по себе. Или он всегда был таким? В любом случае, ему теперь главное — отчитаться.

На улице прохладно. Мокрый снег, кашица из талого льда и грязи под ногами. Думает, что нужно не забыть купить тортик. Шоколадный, с нугой и орешками. Их любимый. Праздник же. Вроде как даже юбилей. Тёще семьдесят. Или семьдесят первый?.. Надо уточнить. У Светы спросит, она помнит.

Ещё нужно взять домой батарейки для часов в гостиной. Уже дважды забывал о них. И флисовый плед в подарок. Она просила синий. Или зелёный? Не важно. Лишь бы не розовый: тёща розовый терпеть не может.

Он проверяет сумку — ещё три квартиры. Потом домой. Хорошо. Успеет. Ускорив шаг, он направился к следующей.

∗ ∗ ∗

— "Да ты что, совсем?? Прям до тла?!"

Марина держала трубку обеими руками, будто от этого можно что-то вернуть.

— "И что теперь? Куда вы?.. Господи, Коля… "

Она встаёт с табуретки, начинает ходить по кухне. Сквозняк дует из форточки, в углу шуршит полиэтилен. Начал свистеть чайник в белый горошек, который женщина поспешно сняла с плиты.

— "Нет, я не злюсь. Конечно нет. Просто... это ужасно. И всё так сразу. И ни к кому вы не можете?.."

Она поворачивается к окну. За стеклом — размокшие сугробы, мартовские сосульки висят, напоминая чьи-то зубы.

— "Подожди... тут ведь..." — она прищурилась, будто глядя внутрь себя.

— "У нас же на втором этаже есть пустая квартира. Слушай, да она уже лет десять как заперта. Никто не живёт. Там никто и не появлялся..."

Брат что-то говорил на том конце, но она уже не слушала.

— "Помнишь, в восьмидесятых туда кто-то заехал? Женщина. Неприметная, тихая такая. Я даже имени не помню. Ни с кем не общалась."

— "Ну, может, Таисия... или нет. Может, вообще не Таисия. Это уже не важно."

Пауза. Марина садится обратно, смотрит в угол, в одну точку.

— "Все думали, что её забрали в другой город. Или в больницу. Или в дом престарелых."

— "Никто ничего толком не знал. Она же почти не выходила... за продуктами разве что, редко её видели на прогулке в сквере. И время от времени по вечерам — аккордеон. Прекрасно играла. И пела иногда. Лирическое что-то... аж мороз по коже был."

В комнате становится тише. Даже телефон, казалось, стих.

— "Может, ты мог бы у нас... Ну, если удастся найти кого-то из ЖЭУ. Или ключи. Или хоть что-то. Нужно узнать у администрации города. Не переживай, я берусь. Всё будет хорошо, Коля. На улице не останетесь."

Она трёт виски. Голова гудит. За окном капает тающий снег. Птицы щебечут на тёплой крыше.

А внутри — тишина. Как и в квартире, где «никто не живёт». Где когда-то звучала музыка.

∗ ∗ ∗

— Я никогда не смогу. У меня пальцы, как у дровосека... — вздыхает мальчик лет десяти, откидываясь на табуретке.

Перед ним раскрыт сборник с пьесами, пальцы сбились на третьем такте.

Валентина Павловна молча кладёт руку ему на плечо — лёгким движением, обозначая, что он не один.

— Ты уже это умеешь.

— В смысле? — он нахмурился. — Не издевайтесь, вы же сами прекрасно слышите, что ничего у меня не получается. И не получится.

— Тебе предстоит понять кое-что... Музыка не здесь, — она постукивает по нотной тетради. — Музыка внутри. Осталось только вынуть её наружу. Остальное — вопрос привычки и терпения. Это то, что тебе под силу.

Она говорит без улыбки, с вычурной строгостью, но мальчик вдруг выпрямляется. Смотрит на неё иначе. Словно что-то сдвинулось.

Мальчик складывает ноты, встаёт; и, прежде чем уйти, коротко говорит:

— Спасибо вам...

Он уходит, а за ним хлопает тяжёлая дверь. Через пару минут она приоткрылась снова. Заглянула вахтёрша:

— Валентина Павловна, следующий не придёт сегодня. Мамочка только что зашла предупредить, торопилась. Заболел.

— Поняла, — кивнула учительница.

Крупная монстера в углу, будто тоже услышав слова вахтёрши, закивала листьями от небольшого сквозняка. Пахнет старой шалью, печеньем со злаками, зелёным чаем с жасмином и различными сборниками партитур, некоторые из которых послужили не одному поколению музыкантов.

Оставшись одна, она медленно, почти торжественно поправляет стул.

Садится. Открывает крышку фортепиано.

Один вдох — и начинается гамма. До. Ре. Ми. Фа. Соль. Ля. Си. До.

И снова. И снова. И снова.

Методично, чуть громче к верху, длительность нот равномерна, как подобранные мастером откалиброванные бусины. Чисто, безукоризненно.

И так все 45 минут.

Ей больше не нужно это делать. Концертная деятельность давно позади.

Гамма заполняет комнату, стены, разноцветные фиалки на подоконнике, длинные голубые шторы, небольшие трещины в штукатурке.

Снова и снова. Как заученный вздох. Чтобы не задохнуться.

Но это действительно трудно делать, когда тонешь.

∗ ∗ ∗

Подъезд дрожит от сквозняка: на улице конец марта, тает, но холод всё ещё стоит в цементе стен. Старенький лифт сейчас не работает, на лестничной площадке пахнет мокрой пылью и чем-то ещё — неуловимо сладким.

— «Семёрка?» — участковый поднимает брови.

— «Семёрка,» — кивает женщина в синем жилете с вышитой аббревиатурой ЖЭУ, достаёт связку ключей. — Сказали открыть. Люди какие-то объявились, хотят глянуть. Квартира-то пустует, считай, вечность...

Металл скребёт по замку, но ключ не идёт.

— Чёрт. Заперта изнутри.

Участковый присаживается, хмыкает.

— Цепочка, что ли, тоже? Вот те раз...

Через некоторое время дверь с приглушённым лязгом поддаётся.

Они отступают. Запах выходит первым.

Он не воняет. Он вползает. Он прилипает к гортани, к глазам, к ушам. Запах не похож ни на что, что можно описать: то ли подвал с мышами, то ли химчистка, то ли прелое дерево.

Женщина инстинктивно отступает к перилам и хватается за них — костяшки белеют.

— Господи...

Комната молчит. Внутри — слегка влажная, тёмная тишина. Свет бьёт сквозь грязное окно на тахту у стены.

Там человек. Вернее то, что осталось от него. Высохшее, щуплое тело в ночной рубашке и розовом халате. Пальцы сложены как у усопших в фильмах. На стуле у ее кровати стояла эмалированная кружка, рядом — голубой карандаш, нотная тетрадь, очки и аккуратно сложенная стопка пожелтевших от времени газет и журналов. Самая свежая из них — ежедневная газета «Тульские известия» — была датирована 25 января 1995-го.

Женщина резко разворачивается и почти бегом сходит вниз по лестнице, едва не оступаясь.

∗ ∗ ∗

Через сорок минут в квартире стоит следователь — мужчина лет сорока, с круглыми плечами и сухой, равнодушной манерой писать. Он смотрит по сторонам, ничего не трогает. Говорит мало. Но про себя думает:

"Паутина, мать её... будто в ней кто-то жил. Не человек — паук."

Всё затянуто. Окна, потолок, даже углы у пола похоже на рыболовные сети. И пыль — не серый слой, а как снег, только мёртвый.

Мужчина садится на табурет у стола, достаёт блокнот и ручку с потёртым колпачком. Начинает писать.

«Тело обнаружено на тахте, положение — лёжа на спине. Ноги вытянуты, правая рука на груди. Одежда: белая ночная рубашка, розовый халат, рейтузы, колготки. Ткани истлевшие. Костные останки целы, кожные покровы усохшие, тёмно-жёлто-коричневые. Волосы и зубы сохранились.»

Он отрывается, морщится, отмахивается от назойливой мухи, появившейся неизвестно откуда. Смотрит вглубь квартиры.

Чемодан. Внутри деньги. Аккуратные пачки, перетянутые резинками.

"На похороны, значит. Откладывала себе. А ведь кому ещё было оплатить."

Он встаёт. Пыль поднимается лёгким облаком. Смотрит на открытки у кровати. К желтым обоям у кровати кнопками были прикреплены вырезанные из журналов стихотворения, картинки с животными — белые медведи, байкальская нерпа, рыбы, лайки, котята, лебеди и океан, игрушечный мишка на новогодней ёлке — и открытки с цветами; на обратной стороне детским почерком написаны добрые пожелания.

На столике разрозненные листы, на которых были написанные от руки заметки. Какие-то мысли, впечатления, напоминания самой себе не забыть что-то сделать.

На табурете у окна — зелёный аккордеон, в отличном состоянии. Немецкий, Weltmeister.

— Музыкант, наверное... — говорит он вслух.

Никто не отвечает.

Уже вскоре доски, мебель и вещи новые жильцы выбрасывали прямо с балкона. На помойку отправился и зелёный аккордеон.

∗ ∗ ∗

Местное кладбище дышит сыростью. Небо затянуто серым — ровным, будто испачканной простынью. Идёт дождь: тяжёлые, отдельные капли приземляются на траву, на железо, на ладони.

Прохладное лето. Воздух пахнет мокрой землёй, травой и полевыми цветами. Однако по виду здешних могил не очевидно, что здесь вообще покоятся люди.

Здесь хоронят "невостребованных".

Десятый сектор. Указатель — деревянный брус, вкопанный в землю, криво срезанный. К нему наспех прикручена ржавая металлическая пластина, на которой гвоздём небрежно выцарапано: "10".

Земля сильно просела. Вокруг не холмы — провалы. Влажные, глухие провалы, кое-где негусто затянутые жухлой травой.

Местами, чаще в ямах, лежат черные таблички: «Неизвестная женщина», едва различимая надпись от руки, дата стерта, «Неизвестный мужчина 50-60 лет, апрель 1994», «Ковальчук Светлана Николаевна», без даты.

По сорнякам течёт вода. Репейник цепляется за ноги. Сухой камыш и высокие стебли с мелкими жёлтыми цветками и колышутся от ветра, среди них — голубые и фиолетовые полевые цветы, почти невесомые, как тень на облаке.

∗ ∗ ∗

Они стоят втроём у дороги.

Оператор с камерой, неравнодушный режиссёр и священник из церкви неподалёку — среднего роста, в чёрной рясе, с кадилом, которое тихо постукивает цепочкой.

У ног — место, в которое воткнут крест. Доска светлая, белая, ещё свежая.

Священник поёт — вполголоса, не глядя ни на кого, без торжественности. Слова глухие, уносятся ветром. Кадило дымит в дождь, дым тут же растворяется в воздухе, будто его не было.

Режиссёр стоит молча. Камера фиксирует всё: землю, крест, дождь, певучее дыхание этого небольшого заброшенного мира.

Он украдкой смотрит на дорогу. Никто не пришёл. А говорили, придут. Из дома. Соседи. Но у каждого, само собой, нашлись более важные и насущные дела, раз никто так и не объявился.

Моросит. Не сильно, но настойчиво. Дождь будто не хочет останавливаться: стекает по лопухам, капает с краёв единичных, не лежащих табличек, съедает звук шагов.

Спустя несколько минут священник перекрестился, чуть кивнул, и отошёл. Крест остался. Один, на просевшей земле у обочины.

И дождь всё шёл.

∗ ∗ ∗

Жарко.

Грохочет экскаватор, гудит от вибрации компрессор. Рядом стоит ЗИЛ. Пахнет горячим битумом, выхлопами и пылью.

Под ковшами — серая, пересушенная земля. Дорожные рабочие в оранжевых жилетах счищают верхний слой, сгребают кучи травы и всё, что попадает под лопаты.

Среди мусора, ромашек и бутылок из-под минеральной воды у обочины возле указателя в небольшой яме — деревянный крест. Поваленный, весь в земле.

Слева и справа — две рыхлые кучи: одна из старой травы и листьев, другая из облетевших венков.

Рядом лежит согнутая дугой металлическая табличка:

Абрамова Валентина Павловна 03.04.1927 — 00.01.1995

Основано на реальных событиях.