Ничего особенного не произошло

Вечером мы с Мариной рассматривали старые детские фотографии с конца до начала альбома, смеялись, вспоминали глупые шалости. "А помнишь, как мы за диван плевали, и бабушка потом нас заставила в углу стоять? Единственный раз в жизни! Помнишь, как родители нам отдали коробку картонную из-под холодильника, даже окно получилось сделать со створками? Помнишь, как в этой комнате часы огромные висели, мы в них что-то подкрутили ключом, и они начали бить ночью, когда все спали. А помнишь?" Конечно же, я все помнила, и даже побольше Марины. На правах старшей сестры.

Приятно было вернуться в родные места, под крыло любимой бабушки. Раз в год можно и приехать. Хорошо вспоминать старые диваны, в щель между которыми ночью ни в коем случае нельзя было засовывать ногу или руку. Темную, нависающую над тобой, маленькой, громаду югославской стенки, на которой, по моему детскому мнению, жил кто-то, кто смотрел на меня из узкой щели между потолком и нагроможденными на шкафах коробками. Переплетения узоров на старом ковре, казавшиеся иногда страшными демоническими рожами. Кто же их часами не разглядывал? Запертые за стеклом книги, выдававшиеся дозированно, по мере взросления. "Буратино" и "Изумрудный город" сменялись книгами Булычева и похожей фантастикой, за один вечер проглатывались всевозможные "легенды и мифы". Сейчас, конечно же, весь этот мебельный ужас давно упокоился на свалке, исчезнув от бабушкиного громогласного заклинания "евроремонт!". И мы с Мариной с комфортом развалились на новом диване, с видом на здоровенную плазму, обрамленную икеевскими полками для бесчисленных книг.

В начале двухтысячных бабушка, заметив наш интерес ко всякой загадочной мути, добавила в семейную библиотеку стопку желтейших мистических журналов с яркими обложками, уже не помню их точного названия, но чтиво было увлекательное, вроде паранормального "Спидинфо". Внутри были простенькие, но интригующие подростковое воображение истории, вроде: "Столичные учёные оживили Ленина с помощью генома чукотского оборотня! Фото из архивов КГБ.", "Пенсионерка из Балашихи родила от пришельца. Брат Алешеньки?", "В Бермудском треугольнике британские учёные обнаружили гигантское очко!", "Кровавые похождения Чупакабры в Нижнем Тагиле, истории очевидцев..." Все статьи, естественно, сопровождались картинками с плохим фотошопом в шакальном разрешении. В общем, вдохновившись журналами, мы сразу же решили основать своё агенство по поиску паранормальщины в окрестностях нашей дачи, и даже нарисовали несколько подшивок своего собственного журнала, сопроводив их "фотошопом", склеенным из частей фотографий из семейного архива (за что чуть не были переданы анафеме, и на один вечер лишились сладкого к чаю).

Конечно же, никаких Чупакабр и Алешенек мы не нашли, только напугали в ходе "расследования" пару отдыхающих на речке местных алкашей, да закошмарили соседских бабулек, получивших экземпляр нашего паранормального журнала. Содержимое писанины было так же правдиво, как в вышеупомянутой оригинальной газетёнке. Журналы в итоге отправились на растопку, а изуродованные нами семейные фотографии бабушка частично сохранила.

Слушая болтовню Марины, я продолжала листать альбомы. Наткнувшись на изуродованные ножницами, но бережно сохраненные "паранормальные фотохроники", я показала их сестре, и мы искренне поржали, вспоминая лица соседских бабок, пришедших на нас жаловаться.

Альбом продолжался, возраст Марины уменьшался, пока на фото я не осталась одна. Вот я на четырехколёсном велосипеде, вот я с псом Мишкой, вот дед учит меня плавать, вот мы семьёй приезжаем погостить к прабабушке в станицу. Марина ее уже не застала, прабабушка умерла, когда мне было пять.

Вот на фото я сижу на старой пружинистой кровати, под боком у сухонькой старушки в блакитном платке в цветочек, и ем самую настоящую кукурузу с огорода. Марина такую не пробовала. Вот ещё фото, где я весело подкидываю в воздух нахохлившуюся несушку. Перья летят, обитатели курятника разбегаются в ужасе, но мне очень весело. Даже помню запахи с фотографий! Как пахнет кукурузное поле, курятник, старый дом-мазанка, пухлые перины и пёс Мишка. На этих фото я улыбаюсь искренней, детской улыбкой. Сейчас я так уже не умею. Марина умеет.

Я хочу, чтобы Марина никогда не разучилась улыбаться по-настоящему. Потому что в тот момент, когда я разучилась это делать, ей повезло всё ещё не появиться на семейных фотографиях. Марина ещё не родилась, а я была совсем одна.

Первое, что я помню, это прабабушка. Проснувшись при свете керосиновой лампы, я вижу перед собой край кровати. Прабабушка сидит передо мной на полу на корточках, протягивая руки почти ровно, как на зарядке. Они дёргаются, как в судорогах, начиная обрастать белой шерстью. Тело прабабушки искривляется, как будто ей больно от того, что я её увидела, она отворачивается, и шерсть на ее голове, шее, плечах и спине начинает расти белыми клоками, мягкими, как пух. В свете керосинки видение подергивается, и прабабушка, всё также полуползком на корточках, опираясь на руки, передвигается от меня всё дальше, в сторону печки, пока не скрывается за столом, накрытым скатертью. Я помню, что ещё долго лежала, смотря на керосинку и под стол, борясь с желанием проверить, узнать, спросить. На следующий день я не смогла найти в себе силы заговорить об этом с родственниками, почему-то уверившись в том, что подсмотрела что-то тайное и интимное, о чем точно упоминать нельзя.

Вспоминая об этом сейчас, я предпочитаю думать о сонных параличах, температурном бреде и детском воображении. Потому что в более взрослом возрасте, анализируя данный случай, я обливаюсь холодным потом, впадая в ступор. Животных с шерстью белого цвета у нас никогда не было, пёс Мишка - коричневой масти, прабабушка никогда деменцией и гипертрихозом не страдала. Да и бабушка на мой рассказ отреагировала холодно и безэмоционально, сказав, что мне все это просто приснилось.

Я помню кукурузное поле. Дом прабабушки находился на горе, над большой рекой, где водились, по рассказам деда, огромные сомы. Если пройти до конца поля, открывался очень красивый вид на реку и окрестности. Поле было небольшим, я ходила туда с большой стеклянной банкой охотиться на саранчу. Это занятие пощрялось родственниками, я не путалась под ногами, не доставала скотину и кур, и не выпрашивала у деда собрать мне тютины, растущей у дома. Кроме стеклянной банки мне в узелок давалось с собой яблочко и книжка, если ловля саранчи вдруг наскучит, и внучка решит вернуться домой пораньше. Вот в банке под дырявой пластиковой крышкой уже копошится одинокая саранча, а я пытаюсь дочитать "Буратино", параллельно похрустывая яблочком. В кукурузной тени не жарко, можно хоть весь день так проваляться с книжкой, слушая цикадок. Но в один момент что-то отвлекает меня от чтения. Если вы когда-нибудь играли в прятки или "море волнуется раз", вы поймёте. Это было то самое ощущение, когда во́да подошёл слишком близко к тебе, и нельзя шевелиться, дышать, и лучше вообще сделать вид, что тебя не существует. Морская фигура, на месте замри. Замерли кукурузные стебли, цикады, замер ветер и копошащаяся саранча в банке. Всё накрыла полнейшая тишина. Как будто что-то невидимое и огромное спустилось с высоты и ждёт лишь одного твоего движения, чтобы что?

Чтобы тихо позвать тебя по имени. Кто-то произнес мое имя прямо рядом со мной. Без малейшей интонации, очень отчётливо, кто-то позвал меня. С колотящимся сердцем я прибежала во двор, и застала взрослых за их обычными делами. Тот, кто позвал меня по имени, не стал гнаться за мной, а я почему-то четко осознала, что мне ни в коем случае нельзя подавать виду, что я до смерти напугана. Это часть игры. Ведь ничего особенного не произошло. Просто оно, что-то, огромное, решило со мной поиграть, как я играла с саранчой. Поиграть и отпустить.

Для придания себе уверенности, я решила найти Мишку. Пёс всегда был рад мне, с ним можно было побегать и подурачиться, не то, что со взрослыми или с глупыми курами и бодливыми козами. Мишка жил в личных апартаментах, сколоченных дедом рядом с курятником. Я безуспешно позвала Мишку, и, устав ждать, направилась навестить его. Мишка отдыхал, наверное, устав от жары, и я, встав на четвереньки, засунула голову в окошко конуры, чтобы залезть к нему и пригласить поиграть. Мишка даже не зарычал, сразу вцепившись мне в правый глаз. Его зубы прошили мне бровь, щеку, и сомкнувшись, прокусили веко. Наверное, мне было больно, этого я уже не помню. И я не знаю, кто вытащил меня из конуры, не помню, как прибежала местная фельдшер, и кто из соседей вез меня в райцентр. Мой глаз спасли, хоть видит он теперь хуже, чем левый. Эта игра тоже не оказалась для меня слишком опасной. На Мишку были наложены штрафные санкции в виде железной цепи, и больше никто из-за этой истории не пострадал. Мишку мне было жалко, но дед так и не разрешил снимать его с цепи. Это казалось мне бессмысленным решением, ведь это я влезла к Мишке, а не он на меня накинулся.

Осенью мы уехали от прабабушки в наш северный город, к древним диванам, коврам и югославской стенке. Правда, вскоре, прабабушка продала свой дом в станице и переехала к нам. И у взрослых началась своя игра - делать вид, что все в порядке. У прабабушки обнаружили неоперабельную раковую опухоль, и мне тоже нужно было продолжать улыбаться вместе со взрослыми, пока ее не увезут в хоспис.

Вечерами я часто сидела в комнате прабабушки на спинке дивана, посматривая телевизор. Взрослые занимались своими делами, а прабабушка тихо дремала на кресле. Все также в неизменном платке, сквозь который временами проступало небольшое бурое пятно не то крови, не то сукровицы. Этот запах я тоже хорошо помню.

Временами бабушка меняла положение, разминая затёкшие ноги и руки, ходить она уже почти не могла. И сейчас, размявшись, она повернулась и что-то тихонько сказала мне. Я не услышала и хотела подойти поближе, но только ступив с дивана на ковер, ощутила то же самое нечто, что полгода назад позвало меня по имени. Оно было рядом. Мне нельзя было двигаться.

Может быть, дело было в телевизоре. Замолкли голоса взрослых на кухне, за окном не было видно ни прохожих, ни проезжающих машин, даже прабабушка замерла, не пытаясь больше подозвать меня. Она застыла в той же позе, в которой остановилась, разминая тело. Наши взгляды встретились, и я поняла, что она тоже знает об игре этого огромного нечто. Поэтому она не двигается.

Только телевизор продолжал работать, и звук его как будто уплывал и отдалялся от нас всё дальше и дальше. Это было нарушением тишины, нарушением игры. В уши словно напихали ваты. Напряжение нарастало, и в один момент я почувствовала на своих плечах давление всей этой толщи. Этот кто-то не стал звать меня в этот раз. Он положил свои огромные пудовые ладони мне на плечи. Они были ни холодными, ни горячими, просто с огромной силой пытались вдавить меня в пол. Во́да нашел меня. Может быть, в этот раз были пятнашки?

Мчась по коридору ко взрослым на кухню, я в панике думала, как мне объяснить свое внезапное бегство из комнаты. Ведь нельзя ни в коем случае подавать виду, что мне было страшно. Касание ужасных ладоней всё ещё чувствовалось на моих детских плечах, и вынести его у меня не было сил.

"Бабуся чаю просит принести!" Я выдавила из себя лучшую улыбку, на которую была способна. И взрослые восприняли её, как праздник. Прабабушка не хотела ни есть, ни пить уже долгое время, и ей, естественно, сервировали чай в лучшем виде, с пряниками и конфетами.

Прабабушка очень постаралась ответить на внимание взрослых, ведь нужно делать вид, что ничего особенного не случилось. Я даже подумала, как легко для нее закончилась эта игра - просто выпить чай и съесть пряник под одобряющие взгляды родных.

Через год умерла прабабушка и родилась Марина. Они разминулись совсем на чуть-чуть. Если бы Марина поспешила, возможно, мы могли бы сыграть в ту игру вместе. Вспоминая сейчас день похорон прабабушки, я до сих пор не могу понять мотивацию взрослых, оставивших меня одну в квартире. Возможно, отпевание и поминальная кутья не самое лучшее развлечение для ребенка, но точно лучше той игры.

Мне не объяснили ничего, просто дед спокойным голосом сказал, что взрослых долго не будет, мне нужно хорошо себя вести, развлекаться, смотреть телевизор и вообще, он в моем возрасте уже проходил по болотам вместе с волками в школу сто километров. Все ушли, а я осталась одна. Нельзя было задавать вопросы и докучать взрослым, ведь ничего не случилось, просто нужно делать вид, что я самостоятельно могу о себе позаботиться. Этот день я помню хуже всего. Помню только, как я лежала на пыльном ковре лицом вниз в темноте, и редкие проезжающие машины резко прочерчивали комнату светом фар. В том возрасте я уже дотягивалась до выключателя, но почему не включила свет, не знаю. Как будто меня просто отключили и оставили лежать посреди комнаты, пока не вернутся взрослые. Я не плакала. Но мочевой пузырь дал о себе знать, пока я лежала на ковре и не двигалась. Еда, приготовленная для меня была не тронута. Возможно, не двигаться и не есть тоже было частью игры.

Хорошо, что ничего особенного не случилось, и взрослые списали моё странное поведение на стресс от смерти прабабушки. Несмотря на то, что про похороны я узнала через несколько дней.

Дальше тоже ничего особенного не происходило. Были, конечно, ещё странные игры. Огромное нечто снова появлялось и звало меня по имени бессчётное количество раз. Иногда вместо кого-то из взрослых оно подсовывало мне незнакомых двойников, ведущих себя совсем не так, как мои родные. Чего стоит только игра в куклы с мамой, игры в городе с дедом, или дачная игра в прятки с бабушкой. Эта игра превратилась в отличную семейную историю о том, как меня единственный раз в жизни пороли ремнём. Суть игры состояла в том, что мне надо было спрятаться от взрослых, и ни в коем случае себя не выдавать.

Я продержалась два часа. Когда меня нашли, мама кричала и плакала, бабушка была очень зла, а дед за это время обыскал все канавы и прошел по всем соседям. Все это время я пряталась на веранде дома под вешалкой с куртками. И все крики, ругань, и паника были слышны далеко, как будто из-под огромной толщи воды. Взрослые звали меня по имени все громче и громче, а я была все дальше и дальше, даже слышала, как бабушка ударила маму, назвав её каким-то неприятным словом. А огромное нечто в это время наблюдало сверху и, кажется, было довольно игрой.