Ни туда, ни сюда

— Да протолкните вы его уже! Что встали, глаза вылупили?! Люди домой опаздывают!

Тоня резко очнулась от дрёмы, вернувшись из грёз в своё тяжёлое усталое тело. Это было неприятное пробуждение – её создание словно сбросили вниз с балкона пятого этажа, как ленивые домохозяева бросают мусорные мешки, а пустое тело закемарившей в вагоне метро школьницы оказалось как раз под балконом, вот она в него и угодила с размаху. Веки не разлеплялись, и для того, чтобы содрать с них корочки сна, пришлось освобождать из-под лежавшей на коленях школьной сумки правую руку – предварительно убедившись, что эта рука у неё действительно есть. Тело ещё не успело толком осознать себя, а голова уже болела, в горле уже запершило, а под ухом уже орала какая-то тётка. Почему-то, если заснёшь вечером минут на двадцать, не больше, пробуждение выходит всегда наиболее мерзкое, даже будь ты дома, а не под землёй.

— Я спрашиваю, вы его проталкивать будете?! Позовите машиниста, есть же где-то кнопка! Да что ж это такое! — всё не унимался старушечий голос где-то совсем рядом с Тоней. Ему вторила пара голосов помоложе, а потом их вдруг резко перекрыл новый – басовитый, явно мужской.

— Сама и зови, мать! А ещё лучше – успокойся и не лотоши! Не видишь, мы почти его пропихнули уже? Чуть-чуть осталось! Давай, дедуля, помогай!

В ответ мужчине раздалось неразборчивое шамканье, будто рот собеседника оказался набит хлебным мякишем. Тоня резко раскрыла глаза – чавкающий звук сработал лучше, чем любой будильник. Он был ей хорошо знаком – и лишь сейчас, оглядывая не шибко забитый, но и не полупустой вагон, школьница сумела догадаться о том, что, должно быть, произошло. Можно было понять и раньше, если бы не сонливость.

Вагон стоял, похоже, уже не первую минуту. Пассажиры смотрели друг на друга хмуро, цыкали, кидали взгляды на наручные часы и экраны смартфонов. По электронному табло носилось слева-направо название следующей станции – как раз перед той, где Тоня обычно высаживалась. Название будто тоже заскучало и стремилось зажевать собственный хвост, как пиксельный Уроборос – девочка и улыбнулась бы пришедшему в голову сравнению, но её беспокоило другое. Прямо рядом с ней, по правую руку, образовалось столпотворение – у дверей сгрудилась добрая треть вагона, не иначе. Сквозь их голоса, бубнёж, споры и чётко различимое Тониным ухом чавканье проступал ещё один звук – мягкие хлопки, будто где-то отбивали мясо. Выгнувшись слегка вперёд, Тоня заглянула за спину старушки в бордовом платке – той самой, чей крик разбудил её — и разглядела, наконец, то, что так яро обсуждали люди. Что-то подобное девочка и ожидала увидеть.

Мужчине было, наверное, лет шестьдесят, если судить по лицу – а кроме лица, неровно выбритого, с повисшими на одной дужке очками, разобрать что-либо ещё было сложно. Мясистая шея расширялась к основанию, натягивая кожу, покрытую красной сеточкой сосудов – словно палатка, торчащая посреди лужайки телесного цвета. Рёбра и лопатки были растопырены настолько, что оказались на одной линии с плечами, создав словно бы прямоугольную поверхность: снизу шли обтянутые кожей рёбра, потом соски, ключицы, торчавшая, как вентиль из трубы, голова, а над ней – чётко обрисованные контуры лопаток, торчащих вверх, как два стрекозиных крыла, между которыми натянулась мембранка кожи. Что было дальше, за этим монструозным панно, разглядеть было трудно, но явно что-то большое – двери вагона никак не могли закрыться, врезаясь в мягкую, мясистую преграду, и с каждой их новой попыткой мужчина дёргался, морщился, вновь что-то шамкал опухшим ртом, но двинуться не мог. По бокам, на уровне плешивой седой макушки, торчало то, что осталось от рук – сухие и тонкие, словно узловатые ветки, они бесцельно хватали воздух посиневшими от прекратившегося кровотока ладонями со слипшимися воедино, будто варежка, пальцами. Смявшаяся под раздутым телом ткань, видно, бывшая ещё в начале поездки пальто, рубашкой и штанами, вытирала теперь пол вагона от каждого толчка дверей, и на неё обильно подтекало из-под тела чем-то белёсо-жёлтым. Мужчина, очевидно, застрял – ни туда, ни сюда.

— Уважаемые пассажиры! Поезд скоро отправляется. Пожалуйста, оставайтесь на своих местах и не… — остаток сообщения по громкоговорителю в вагоне потерялся в скрежете плохих динамиков. Двери снова хлопнули пожилого мужчину по занявшим весь дверной проём бокам, и тот зашёлся в кашле, пуская по подбородку кровавую слюну. Тоня на автомате вспомнила, что у неё с утра была початая бутылка воды, и уже хотела открыть сумку, но запоздало сообразила, что допила её после физкультуры. Больше она ничего предложить несчастному старику не могла, а потому просто откинулась на сидении, стараясь не слышать ни шамканья, ни бубнежа, ни хлопанья дверей о мягкую, но такую неподатливую плоть. Как же некстати сел телефон… Можно было бы заткнуть уши музыкой и не слышать. Дома наслушается, в конце-то концов.

— А ну-ка наподдай ещё! Ничего, дедуль, вытолкнем… Ваша ж остановочка, так? Вот, значит, и вытолкнем…

Бесформенного старика проталкивало уже трое мужчин, оттеснивших старуху в платке и большинство других зевак, ничем действию не помогавших. Тот то и дело коротко кричал от боли, но больше просто шамкал – так, что ни слова не разобрать. Тоня боялась закрывать надолго глаза – на неё вновь накатывала дрёма. Уснёт, пропустит свою остановку, получит от бабушки очередной нагоняй… Бабушка и так устроит ей за двойку по физкультуре и за замечание “спала на уроке”, выведенное в дневнике безжалостной рукой географички. Ну а что делать, если дома спать стало уже невозможно от криков и вони? Даже в метро их каким-то образом удавалось фильтровать, почти не слышать, если не стараться – хотя и шамканье, и полные боли крики, и характерная сладковатая вонь стояли точно такие же. Потому Таня и не рисковала – заставляла себя держать глаза открытыми, выпучила их перед собой, то и дело ловя самым краешком суматоху, движение, кутерьму чьих-то спин.

Вдруг справа от Тони раздался хруст, а сразу за ним – неразборчивый вопль, в котором едва угадывались слова. Вопль мгновение спустя перекрыла брань одного из мужчин и причитания какой-то женщины, а чуть позже – радостные возгласы. Тоня повернулась в сторону столпотворения как раз вовремя, чтобы увидеть, как старика проталкивают глубже в дверной проём – дело наконец-то пошло. Пошло, правда, не как по маслу, а скорее по крови и лимфе – именно эти жидкости стекали теперь на пол вагона, липли на створки дверей и руки толкавших мужчин. Старик перестал кричать – лишь тряс головой, как китайский болванчик. Очки сорвались наконец с его уха и были быстро перемолоты ногами пассажиров в кашу из пластика и стекла, но в них и не было более нужды – мутные, будто подёрнутые матовой плёнкой глаза застрявшего мужчины навряд ли что-то ещё могли видеть.

— Смотрите, почти, ыть его так, почти!.. — с придыханием шептала старуха в бордовом платке прямо у Тони над ухом, а Тоня и хотела б не смотреть, но уже не могла отвернуться. Умом она понимала, что видит страшное, что человек, возможно, умер, или вот-вот умрёт, а если и нет, то ему же хуже – но душа уже не находила силы на сочувствие. Силы есть у тех, кто хорошо ест, спит по восемь часов в сутки и закаляется по утрам, как пионеры из советских книжек. У Тони же остались лишь усталость, безразличие и, где-то на самом донышке, страх. Страх даже не того, что бабушка будет ругать за двойку или за замечание – куда хуже было то, что придётся делать после, когда они поужинают, “чем Бог послал”, и наступит время помогать по дому. Взять в руки миску бесцветной перловки и чайную ложечку, сделать глубокий вдох, открыть скрипучую дверь в…

Пока Тоня отвлеклась на свои мысли, эпопея с выталкиванием старика всё же завершилась. С громким чавкающим шлепком упал он на платформу, немного не достав до жёлтой линии, которую не следует пересекать пассажирам. Тоня видела его через окно, и могла наконец оценить весь масштаб изменений – она уже не помнила, каким был старик до посадки, не обратила внимания, но так за один день обычно не меняются, тут прошла как минимум пара месяцев с начала процесса. Растерявший всю свою одежду, которую теперь брезгливо выталкивал из вагона носком ботинка один из мужчин, старик был похож на мясной куб, ободранный и кровящий по бокам. Места, куда впивались только что двери вагона, виднелись на розово-белых боках красными блестящими полосами; одна сухонькая ручка вывернулась из сустава и теперь висела, не дёргалась даже, не хватала больше воздух. Голова пошамкала ещё немного остатками рта, и тоже повисла, роняя кровавые слюни. Пассажиры, пробегавшие мимо, косились на мужчину со смесью брезгливости и жалости, а потом бежали дальше – видно, пересесть на первую линию. Все, кто хотел ехать в сильно запаздывавшем вагоне, уже и так успели сесть в него, воспользовавшись другими дверьми.

— Ну наконец-то… Раз так уже болеешь, неча и ездить! Дома бы сидел, менялся себе спокойно и другим не мешал! Оно ж всяко лучше, дома-то… — ворчала над Тониным ухом старуха в платке, пока её не прервал резкий толчок – поезд наконец тронулся, оставляя позади станцию с больным стариком. Тоня провожала его взглядом, пока могла – все те секунды, что его ещё было видно. Старик ещё не умер – он смотрел перед собой, и его матовые карие глаза казались почти что извиняющимися – вот я, старый дурак, напортачил, люди из-за меня опоздают домой, к своим, которым, может, тоже нужна помощь.

“Нужна, деда, нужна. Дома меняться не лучше. Совсем не лучше…”, думала Тоня, а поезд, пропахший сладковатой вонью перемен, подъезжал уже к её станции.

∗ ∗ ∗

— Ба, я дома, — Тоня закрыла за собой тяжёлую входную дверь, и та приветственно ей ухнула, как ухала всегда. Дверной замок защёлкивался автоматически, но Тоня знала свою бабушку – закрыть на ключ, на верхний и ещё на цепочку, иначе посреди ночи обязательно нагрянут воры, наверняка уже давно присмотревшие их квартиру. Что именно они собирались воровать, разве что старенький Тонин смартфон или бабушкин хрустальный сервиз, Тоня понятия не имела, но проверять не хотелось – представить, как поведёт себя бабушка, если один из её многочисленных фантомов всё же окажется реален, было просто страшно. Ведь если их и впрямь ограбят, то, получается, и бабушкины опасения по поводу врачей-душегубов, которые специально прописывали ей капли для сердца, вызывающие привыкание, и ставили не те диагнозы, чтобы побольше содрать за лекарства, были оправданы? И террористические группировки, которые подсыпают в воду и в вакцины хитрый нейротоксин, заставляющий людей голосовать на выборах за нужного им кандидата? И тайное общество сатанистов-иллюминатов, которое покупает в США ядовитые споры и распыляет над страной, вызывая пандемии?

Тоня вымученно улыбнулась своим мыслям, но хмурая мина всё равно наползла назад на лицо почти сразу. В коридоре зашаркали бабушкины тапочки, и школьница уже предвкушала неизбежное. Нет, бабушке не нужны никакие доказательства – она и так будет верить и во врачей-душегубов, и в нейротоксин, и в сатанистов. Зачем ей ещё больше доказательств, если жизнь их и так постоянно подбрасывает? В Тонином детстве тоже ведь была пандемия. Тогда не стало мамы с папой, и они остались втроём: Тоня, бабушка и совсем маленький Стёпа. Кое-как жили на выплаты и бабушкину пенсию, перетерпели и пандемию, и всё, что пошло дальше… Пока новая напасть не свалилась на мир, совсем как та боеголовка, которой всех пугали из телевизоров лет пять назад.

За стеной раздался скрип, потом удар, будто опрокинули что-то тяжёлое. За стеной, где Стёпкина комната. Тоню передёрнуло – и именно в этот момент в коридоре появилась бабушка. Её насупленное, похожее на черносливину лицо смерило девочку таким взглядом, что захотелось провалиться под пол, к соседям – если в квартире снизу ещё хоть кто-то жил.

— Ну, что кривляешься? Пришла со школы и кривляется! Лучше б руки мыть шла, а то шляется где-то, шляется… Ты на часы-то смотрела?! Этот, небось, обдристался весь! Я его тебе мыть буду?! Чтоб за столом через десять минут… И дневник принеси!

Тоня молча терпела бабушкино ворчание, глубоко запуская ногти в грубую кожу внизу ладоней – это место девочка царапала постоянно, когда на неё ругались или давили. Боль помогала отвлечься и промолчать – ссориться с бабушкой совершенно не хотелось. Тоня уже давно поняла, что доказывать свою правоту – бессмысленная затея, что с бабушкой, что с учителями, что с любым другим взрослым. На тебя просто ещё грубее наорут, а делать, что сказали, всё равно придётся. Вот и Тоня, повесив на крючок за почти оторванную петельку свою куртку и поставив в угол к пыльным роликам набравшие слякоти ботинки, послушно побрела мыть руки в ванную. Школьный дневник она предусмотрительно вытащила заранее – не влетит хотя бы за то, что она “лапает его мокрыми руками” после ванной.

Сидя за побитым жизнью деревянным обеденным столом, таким же мрачным и тяжёлым, как и она сама, бабушка внимательно читала Тонин дневник, будто впервые видела что расписание уроков, что имя и фамилию родной внучки. Наконец закончив, видимо, читать, пожилая женщина подняла на Тоню выцветшие серо-синие глаза, едва видные за шторками из нависшей морщинистой кожи. Тоня молчала, чувствуя, как непрожёванная макаронина застревает в горле.

— Это вам так мало задали? — спросила наконец бабушка. Она была без вставной челюсти, а потому шамкала, но понять её было всё равно легче, чем старика из метро – всё-таки бабушка была здоровой, хоть и старенькой. Изменения её не коснулись.

— Нет… Остальное просто электронно задали. А это уточнения, — заученно ответила Тоня. На самом деле, делать пометки в бумажном дневнике было и не обязательно, но бабушка иначе не понимала – электронный дневник был для неё чужд и неприемлем. Все домашние задания, требовавшие работы за компьютером, Тоня делала в библиотеке – на собственную машину не было ни денег, ни бабушкиного позволения. “Ты и так вечно в телефон сидишь уткнутая! Хоть в туалет бы его не брала, а ну как уронишь?! Второй покупать не буду!” Тот факт, что одного смартфона не хватало ни для распечатывания докладов, ни для создания презентаций в PowerPoint, бабушку не убеждал – что смартфон, что персональный компьютер были в её глазах единозначны.

— После ужина сделаешь… Ты ешь давай, котлеты стынут, и так подогревала! А потом Стёпкой займись!

Тоня с огромным трудом проглотила всё же макаронину и отломила вилкой кусок котлеты. Еду она сейчас с огромной радостью променяла бы на сон, хотя бы на дрёму минут на двадцать – но это была непозволительная роскошь. Два месяца уже… Как долго они с бабушкой смогут так жить?

— Ба… Я сегодня поздно пришла, потому что в метро поезд долго стоял. Там мужчина изменился и в дверях застрял… Выталкивали его всем вагоном.

— Ага… И как, вытолкнули? — отложив в сторону дневник и не сказав ничего ни о замечании, ни о двойке (надела не ту пару очков, не разобрала?), бабушка хлюпала жидким пюре, подтирая то и дело рот салфеткой. Так в их семье повелось: макароны, овощи, мясо и вся прочая “твёрдая” еда доставалась Тоне, пюре и жижица из супа – бабушке, а Степану с некоторых пор — перловка.

— Вытолкнули, — кивнула Тоня, домучивая котлету. Холодный мясной комок, светлый внутри и покрытый корочкой снаружи, не вызывал у девочки аппетита – он был похож на кусок от того старика, на его мясистую ладонь-варежку.

— И слава Богу, что вытолкнули… — старушка тяжело вздохнула и допила через край миски воду, оставшуюся от пюре. — Они-то не смышляют ничего, а людям домой надо.

“Смышляют”, подумала Тоня, но вслух не сказала. Она вспомнила взгляд старика – периоды осмысленности, что проявлялись в них, когда он кричал, выглядели куда страшнее, чем застывший взгляд сомнамбулы, за которым уже не было ничего. Если ничего нет, то там и не болит, так? Как зуб, из которого вынули нерв и поставили на его место стержень. Зуб мёртв, но не болит – и человеку сразу хорошо.

Тоня смотрела на бабушку, отмачивавшую в чае и без того мягкий кусок белого хлеба, и думала о старых фотографиях, ещё чёрно-белых, из семейного альбома, где бабушка была совсем другой – молодой, крепкой, с коротко стриженными тёмными волосами. Больше всего Тоне нравилось фото, где эта высокая плечистая женщина держит высоко над головой плакат с буквой “К”, а за ней тянется шеренга одинаково одетых людей, каждый с похожим плакатом – вместе у них получалось слово “Комсомол”. Эта женщина ещё не знала, каким будет её будущее, она улыбалась так уверенно, будто ей уже всё пообещали – счастливый брак, здоровых детей, любимую работу и безбедную старость. Интересно, если б можно было отмотать вспять время и сделать бабушку снова той женщиной с фото – какой была бы жизнь с ней рядом? Она бы взяла на себя часть Тониной работы, а может, и всю её ношу за раз – с такими-то широкими плечами. Она рассказывала бы про радужное “завтра”, обещанное некогда советской молодёжи? Было бы Тоне спокойнее спать, зная, что в соседней комнате живёт кто-то сильный и надёжный?

Умом Тоня прекрасно понимала, что бабушка и женщина с фотографии – один и тот же человек, просто годы прошли, и всё равно втихаря оплакивала её – примерно так же, как маму, и папу, и Стёпку, который тоже был жив там, за стенкой, но… “Но разве ж это жизнь?”

Допив чай, совсем уже не горячий, Тоня заставила себя встать со скрипучего стула. Она хотела было помыть посуду, но бабушка остановила её повелительным жестом руки – “сама, мол, помою”.

— Иди Степашку покорми, и помой его, пропеленай, а то сопреет… А потом за уроки садись, раз вам много задали.

Девочка послушно кивнула словам бабушки, зная, что от неприятной обязанности не отвертеться. Бабушка и так кормила Стёпку обедом, пока Тоня была в школе, а вот завтрак и ужин были на ней, как и вечерняя помывка. Иногда, когда Стёпка артачился и был при этом достаточно чистым, удавалось обойтись и без помывки. Сегодня же, остановившись у двери в комнату младшего брата, Тоня уже по запаху поняла, что помывка тому необходима. В нос бил сладковатый смрад пота, плесени и чего-то мускусного, жирного, будто даже кондитерского, но от того лишь более мерзкого.

— Стёпка, — Тоня приоткрыла дверь, осторожно заглядывая внутрь, — а я тебе перловку принесла! Твою любимую!

От перловки брат почему-то не плевался, хотя раньше, когда был здоров, терпеть её не мог, как и многие мальчишки. Любую другую пищу, как показал опыт проб и ошибок, отвергал теперь либо его организм, либо он сам, в силу каких-то своих причин, уже не понятных здоровым мозгам бабушки и сестры. Первое время Тоня пыталась с ним разговаривать, показывала видео на смартфоне, обсуждала события в школе и передавала пожелания от одноклассников, даже если их приходилось придумывать самой. За последние два месяца, однако, её силы окончательно истощились, оставив после себя лишь пересохшее дно, усеянное дохлой рыбой. У каждой рыбы было имя: “Стёпкин первый класс”, “Стёпкин день рождения”, “Стёпке подарили ролики”, “Стёпка умоляет завести щенка, если получит в конце года одни пятёрки”. Увы, в конце года, до которого осталось совсем чуть-чуть, они вряд ли получат что-то хорошее.

Тоня привычно задержала дыхание – пускать в свои лёгкие смрад изменившегося тела было выше её сил. Запахи, телесные жидкости, проживание в одной квартире – ничто из этого не могло заразить изменениями, иначе и Тоня, и бабушка, и много-много других людей по всему миру давно бы уже заразились. Изменения просто начинались однажды – срабатывал какой-то курок у человека внутри, отекали лимфоузлы, набухали язык и глаза, кистами вытеснялись с насиженных мест внутренние органы. Не было двух одинаковых изменившихся – каждый организм отчебучивал что-то своё. Кто-то ложился в больницу и платил огромные деньги за продление кошмара, кто-то продолжал жить, как раньше, пока это было возможным, кто-то просто запирался дома и ждал конца. Болезнь, которую нельзя предугадать, предотвратить или вылечить – к ней оставалось лишь привыкнуть, и люди в который раз доказали, что привыкнуть можно ко всему. Даже к тому, что Тоня видела теперь каждый день в комнате своего брата Стёпки.

— То-ня… Тонь-ка… Куш… Дай… — пробормотал скошенный рот, словно бы переплывший с низа лица на правую щёку. Глаза – два белёсых выпученных шара – смотрели мимо Тони, но, видно, брат всё ещё опознавал её по голосу. Округлая, раздувшаяся словно бы от водянки голова, из макушки которой всё ещё торчали рыжеватые кудряшки, повернулась в Тонину сторону, прежде покоившаяся на плече – и от плеча ко рту протянулась прозрачная слюнявая нитка. Ниже шеи шёл основной массив Стёпки – расширявшееся к основанию тело, одетое в мясистые кожаные складки. Стёпкина одежда давно уже на него не налезала, да в ней и не было нужды – топили дома хорошо, от чего изменившийся мальчик лишь сильнее потел, а гостей, кто мог бы посрамить его за наготу при чужих людях, в квартире не бывало. Это был мир лишь на троих, куда посторонним нельзя – ни соседям, ни врачам-душегубам, ни тем более соцслужбам, давно подкупленным сектантами-иллюминатами, распылившими над страной эту страшную отраву.

На вопрос, почему тогда заболевали и в других странах, включая те же США, бабушка лишь дёргала плечами – видно, над США её распылили уже другие страны, в отместку, или они сами на себе всё испытывали, они же там совсем тупые. Тоня не спорила – не имело смысла. Пускай бабушка верит в сатанистов, которые во всём виноваты, и в их споры из США. Лучше уж так, чем признать, что никто ничего не знает – неизвестность порождает беспомощность, она жжёт куда больнее, чем фантомы разума, которые всё объясняют. До тех пор, пока ты что-то ненавидишь или чего-то боишься, ругаешь его всеми правдами, не пускаешь его в свой дом, ты словно бы контролируешь ситуацию – ты делаешь хоть что-то. Не делать ничего – смерть.

— Стёпка, самолётик… Смотри, самолётик… Сейчас прилетит… — приговаривала Тоня, целясь в кривой опухший рот брата ложкой. Попасть с первого раза получалось не всегда – Стёпка ни то не мог, ни то не хотел открывать рот достаточно широко, а язык, пытаясь слизать с ложки перловку, часто просто выдавливал её на лоснящийся розовый подбородок. С этого всё и началось – у Стёпки порозовело и начало лосниться лицо, будто он обгорел, хотя лето и выдалось пасмурным. Тревогу никто тогда бить не стал, и первого сентября краснолицый Стёпка стоял со всеми на праздничной линейке — а уже через пару недель у мальчика вывернулся сустав, пока он писал диктант, и школьная медсестра не смогла его вправить – лишь ещё больше извратила. Вызов бабушки в школу, поездка в детскую клинику, Стёпкины уверения, что ему совсем не больно, хотя кисть и сместилась почти к середине предплечья – и страшный диагноз, который никто в здравом уме не хотел бы услышать. Ошибки быть не могло – у мальчика присутствовал самый характерный симптом, встречавшийся у ста процентов изменившихся. Что бы не происходило с их телом, им не было больно от изменений – боль вызывали лишь вмешательства извне, пролежни, опрелости, двери вагона метро. Сами же изменения просто приходили – и меняли что-то не только в теле, но и в сознании больного.

— То-ня… Ты са-ри… Там щень… — проглотив очередную ложечку перловки, Стёпка пробормотал неразборчивую фразу и принялся тыкать в потолок тем, что теперь представляла из себя его рука – толстенькой культей, кисть которой доползла уже до подмышки и торчала оттуда, шевеля опухшими красными пальцами, словно коралл, притаившейся в расщелине на морском дне. Мальчик, похоже, видел что-то своё – возможно, того самого щенка, которого хотел выторговать у бабушки за хорошие оценки. Тоня была с самого начала уверена, что щенка брат не получит – тот факт, что он видел его хотя бы иллюзорно, был вроде бы и утешением, но всё равно довольно горьким. Интересно, бабушка теперь жалеет, что не потакала каждой прихоти внука, пока тот был здоров? Сама Тоня определённо жалела – и что не давала брату свои гелевые ручки, и что ругала его, когда он брал без спросу её смартфон и смотрел с него глупые видео с распаковкой дорогих игрушек, тратя драгоценный мобильный Интернет. Сейчас, будь это возможно, Тоня с бабушкой купили бы Стёпке весь этот хлам в ярких обёртках вместе с целой псарней щенят, залезли бы в любые долги, если бы радость от подарка сделала его вновь ребёнком, а не неповоротливым коконом из кожи и пота. Увы, деревянные Пиноккио становились настоящими мальчиками только в сказках. В реальной жизни это мальчики превращались в Пиноккио с раздутыми носами и руками-ветками – и рядом, как назло, не оказывалось ни одной Голубой феи.

— Щень, щень, конечно щень… Ты кушай, ещё ложечку… Да ешь ты уже, не кривляйся! Достал! Мне тоже, знаешь, неприятно! — поддавшись неожиданному даже для себя порыву, Тоня яростно протолкнула ложку между губ брата. Металл звякнул о его зубы, перловка залила горло – Стёпка даже не закашлялся, а замычал и будто бы заухал по-совиному. Толстые культи затрепыхались по бокам от Тони, а сама девочка в ужасе отпрянула, выдёргивая из Стёпкиного рта ложку – та оказалась вся в вязкой кровавой слюне.

— Прости, Стёпочка, прости! — плохо видя сквозь слёзы, Тоня вытирала рот брата салфеткой, а тот всхлипывал и икал, не то от боли, не то от обиды. Девочке было невыносимо стыдно. Она и раньше срывалась, колотила подушку и стену школьного туалета, подралась даже с одноклассником после уроков. Благо, что учителя об этом не прознали, а сам одноклассник, Вовка Спицын, никому не рассказал – устыдился, видно, что ему девчонка нос расквасила. От этих выплесков всегда становилось легче – но не теперь, когда пострадал не задиристый Вовка и не безмолвный кафель в туалете, а её несчастный беспомощный брат.

Стёпку не сразу удалось успокоить – а когда он наконец перестал всхлипывать и, кажется, начал нормально дышать, уставшая заплаканная Тоня ощутила такую терпкую вонь, что котлета и макароны едва удержались там, где им было место. Одного взгляда на пелёнки, в которые было неловко завёрнуто седалище брата, хватило, чтобы понять – без ванной сегодня не обойтись, уже железно. Зажимая нос и стараясь делать как можно более мелкие вдохи, Тоня широко раскрыла дверь и поманила брата за собой, надеясь, что он догадается, что от него хотят. Стёпка не догадался – и Тоне пришлось взять его за культю, чтобы насильно вытащить раздутое тело в коридор. Выгнутые колесом тонкие ножки не могли уже удержать несоразмерно огромное туловище – Стёпка полз за сестрой на коленках, и всё равно был столь высок, что задевал макушкой дверной косяк. Бледно-розовые складки на боках едва не застряли, силясь протиснуться через дверь – но Тоня потянула изо всех сил, и брат с тихим звуком “чпок” вывалился из проёма, как перелившееся через край кадки дрожжевое тесто. О том, какой след оставят на полу его пелёнки, Тоня думать пока не хотела.

— Ба, я пойду Стёпку мыть! Приготовишь ему чистое? — крикнула девочка в темноту кухни, где старушка всё ещё допивала чай. Та буркнула в ответ что-то утвердительное, и Тоня восприняла это как знак, что злиться на неё сегодня не будут. Кто знает, возможно, Стёпкина печаль поменяла что-то и в бабушке – тяжело быть строгой к внукам, когда страх их потери так неиллюзорен, почти что столь же настоящий, как и нейротоксины в воде из-под крана. Сейчас это было неважно – впереди уже забрезжила открытая дверь объединённого санузла.

— Сейчас помоем тебя, Стёпонька… Сейчас-сейчас, ты только погоди…

Тоня щёлкнула выключателем и вошла в дверь ванной спиной вперёд, оглядываясь то и дело, чтобы не споткнуться о швабру или совок. Запихнув в ванную затычку и включив горячую воду, чтобы та наполнялась, девочка повернулась к брату и вновь подтянула того к себе за культю. В маленькой ванной им двоим было не развернуться, но Тоня уже успела выработать алгоритм – нужно лишь осторожно обойти брата, двигаясь вдоль стенки, а потом помочь ему залезть в ванную, не расплескав всю воду. Это была далеко не первая его помывка – и, конечно, мыть Стёпку, пока тот так сильно не разросся, было куда легче. Увы, сжиматься изменившийся ребёнок явно не планировал – иногда Тоне становилось жутко при мысли о том, в какую сторону тот ещё сможет вырасти, покуда изменения не зайдут слишком далеко.

— Давай, иди сюда, Стёпа… Давай… Ты чего?

Стёпка пыжился, фыркал, постанывал, но вперёд почему-то не шёл. Тоня потянула за культю вновь, и встретила сопротивление – оттягивалась лишь рука, всё остальное тело будто приросло к полу. Заглянув за его огромный торс, надеясь, что он просто чем-то зацепился, что нужно просто приоткрыть дверь ванной пошире, Тоня увидела, как бугрится, шевелится, будто бы кипит Стёпкина кожа. Его бока пузырились, восходили, как дрожжи, отпуская из себя влажные побеги – он опять менялся. Менялся, стоя прямо посреди и без того узкого дверного проёма ванной.

— Стёпа, погоди, ты что делаешь?! Не надо, слышишь?! Не надо!

Девочка в панике выталкивала брата из ванной – ей вдруг стало до головокружения душно в замкнутом пространстве, уже пропитавшемся смрадом перемен. От горячей воды помещение заполняло паром, по лбу градом стекал пот – Тоня, полностью одетая, была словно бы заперта в сауне, и её руки соскользали с лоснящихся потных боков исполинского тела брата. Плечи Стёпы уткнулись в косяк, тот вдавился в них, заставляя голову съехать вниз, на грудь — теперь Стёпка напоминал того старика из вагона метро, разве что был более тучен. Плоть, ставшая вдруг мягкой и вязкой, облепляла дверной проём и стены, врастала в них, вклеивалась намертво – Тоня пыталась раздирать её ногтями, как драла часто собственную кожу в минуты сильного расстройства, но на место сорванной плоти тут же липла новая. Поняв, что проигрывает эту битву, Тоня закричала — так, что едва не сорвала голос. — Ба! Бабушка! Иди сюда! Помоги! Стёпа в дверь не пролазит!

Гул воды и стенания Стёпки заглушали то, что творилось за его спиной, и всё же Тоня различила знакомое шарканье, а за ним – громкое “ох” и звук разбитого стекла. Бабушка что-то прокричала ей из-за двери, но Тоня не разобрала и слова – мешал Стёпка, его огромное тело, залепившее каждую щёлочку дверного проёма.

— Ба, помогай! Тяни его на себя, а я толкать буду! — командовала Тоня, утирая рукавом свитера едкий пот, не то свой, не то Стёпкин. Она толкала мычавшего и упиравшегося брата в грудь, надеясь, что бабушка с той стороны помогает – пускай и хрупкая, но всё же взрослая женщина, когда-то серьёзно занимавшаяся спортом, должна была хоть чем-то подсобить. И правда, Тонин слух, давно привыкший различать мельчайшие звуки сквозь стены, когда это было ей нужно, уловил надсадное старческое кряхтение, постепенно переходившее в стон – и тут этот стон резко поднялся на пару октав, захлебнулся собой, прекратился, и на пол позади Стёпки упало что-то тяжёлое. Упало и затихло – ни стонов больше не было, ни кряхтения.

— Бабушка?.. — позвала Тоня, скорее с наивной надеждой, нежели со страхом. Ну не могло такого быть, не могло! Это не бабушка там упала, нет, это Стёпка что-то уронил своим огромным задом… Не могло бабушке стать так плохо, что она там… Там…

— Бабушка, ба, отзовись! Отзовись, пожалуйста, ты меня специально пугаешь?! Не смешно! Исправлю я эту двойку, выше всех буду прыгать! Не молчи, хватит молчать, мне же страшно! — Тоня уже не пыталась отодрать бока брата от стен – она колотила его в голую сальную грудь, погружая кулаки глубоко в мягкие вязкие складки, надеясь хоть так достучаться до умолкшей в коридоре бабушки. Стёпка тяжело дышал, гыкал, пытался что-то лепетать, но лишь слюнявил себе подбородок. Ниточки этой слюны стекали Тоне на плечо, но она этого не замечала – лишь обессилев, едва дыша от духоты и собственного крика, девочка наконец осознала, что её потуги бессмысленны. Перестав месить кулаками грудь брата, Тоня ощупала карманы своих школьных джинсов – вдруг каким-то чудом в них окажется смартфон? Смартфона, конечно же, не было – он ведь разрядился сегодня в школе, и лежал там же, где хозяйка его оставила, в неразобранной школьной сумке. Вертясь волчком посреди ванной, бегая от одного угла к другому в поисках чего угодно, что могло бы ей помочь, Тоня случайно тронула бортик ванной и обожгла об него руку – горячая вода вот-вот должна была пролиться через край. Девочка поспешно завинтила кран, только сейчас заметив, как же её руки дрожат. Пар, пот, вонь, бешеное биение сердца — удивительно было, что она ещё не потеряла сознание. Перед глазами танцевали мушки, и Тоне казалось, что ванная тоже танцует перед нею – калейдоскоп из крана, полотенец, унитаза, Стёпкиного красного лица и наполненной ванны. Осев на пол, обхватив руками унитаз, Тоня тяжело дышала и пыталась прийти в себя, борясь с тошнотой и вертиго. Ей нужно было что-то решать. Следующие несколько часов Тоня провела, пытаясь докричаться до соседей. Иногда она всё ещё пыталась позвать бабушку, надеясь, что той стало лучше, но из-за Стёпки никто не отзывался, а из-за соседских стен – и подавно. Тоня не знала, есть ли у них жильцы снизу и сверху, но рядом на лестничной клетке точно жила семья – пожилая семейная пара и их взрослая дочь. Тоня всегда здоровалась с ними, когда встречала на лестнице, соседи казались ей неплохими людьми, и сейчас девочка срывала горло, зовя их на помощь, осознавая с ужасом, что даже не знает, как их зовут.

— Помогите! Мы тут застряли! Это ваша соседка, Тоня, Виктории Павловны внучка! Мы застряли, я и Стёпка! Вызовите нам пожарных! Скорую вызовите, там бабушке плохо! Пожалуйста!

Соседи не отзывались – даже не стучали по трубам. Под конец Тоня просто орала что-то нечленораздельное, а Стёпка вторил ей звериный воем — и лишь окончательно сорвав голос, жадно глотая воду из-под крана, чтобы промочить охрипшее горло, Тоня поняла, что давно уже не слышала, чтобы соседи били по трубам, или хоть как-то реагировали на ночные Стёпкины крики, ставшие в последнюю пару недель обязательным его полуночным занятием.

“Они поставили звукоизоляцию… Или игнорируют… Или съехали… Или ходят по квартире в берушах…”

Мысли крутились в голове, как дурная карусель из цветных медведей и лошадок, а Тоня бессильно плакала, избивая крышку унитаза, пока та не отскочила от сиденья – хлипкие пластиковые крепления не выдержали. Поддавшись внезапной горячечной идее, девочка выкрутила на полную кран, позволив воде, в которой так и не довелось искупаться Стёпке, всё же перелиться через край и хлынуть на пол.

“Затоплю соседей снизу… Даже если их там уже нет, есть под ними... Четыре этажа, где-то кто-то должен жить… Увидят, что их затопили, вызовут полицию, ЖКХ, кого там должны вызывать… Нас найдут, нам помогут… Нам помогут…”

Остаток дня Тоня провела, сидя с ногами на унитазе, глядя, как под ней плещется мутная вода, та самая, в которой бабушка подозревала наличие нейротоксинов – девочка не знала даже, что это такое, на химии подобное пока не проходили. Стёпке было холодно, и он постоянно ныл, тряся складками – Тоня хрипела ему утешения, сколько могла. Иногда она набирала в стакан из-под зубных щёток воды и давала Стёпке попить – мальчик жадно глотал воду кривым ртом, проливая половину на себя.

— Ничего, Стёп, — ласково хрипела ему сестра. — Воды у нас много, это не перловка. Пей, не пей, не важно – она будет течь, хоть запейся… А теперь отвернись, пожалуйста, мне надо в туалет. Я ж не могу, как ты, у всех на виду… Хорошо, что мы в ванной застряли, а не в кладовке, правда? Тут и вода, и унитаз… Да мы тут можем жить!

Тоня сипло рассмеялась своей шутке, расцарапывая до крови тыльную сторону ладони.

∗ ∗ ∗

Когда Тоня в первый раз уснула, скрючившись на унитазе, как зародыш, ей снилось, что мама и папа не умерли – они просто куда-то уезжали и вот вернулись, и привезли с собой чёрно-белую женщину со старой фотографии. Вместе они помогли бабушке подняться – та просто подвернула ногу, упав в коридоре – и вызвали “скорую”, а потом они все вместе поехали в больницу, вправлять Стёпке вывихнутые руки. Бабушка много шутила, Стёпка, совсем маленький, не крупнее котёнка, сидел у неё на коленях и кричал, что очень всех забавляло, а потом вдруг оказалось, что семья едет не в больницу, а в “Комсомол” – это такой летний лагерь, куда ходили когда-то пионеры, а теперь пойдут и современные дети, потому что там весело, а закалка такая, что даже можно будет исправить двойку по физкультуре. Тоня радовалась, как малышка, махала из окна изменившемуся старику, когда “скорая” проезжала мимо его станции метро, став в какой-то момент поездом – старик смотрел ей вслед и тоже кричал, совсем как Стёпка-котёнок.

Проснувшись среди душного журчания и сладкого запаха гнили, Тоня поняла, что не приснились ей лишь крики – они были взаправду, в отличие от родителей, молодой бабушки и “Комсомола”.

В воде, поднявшейся уже почти по колено, плавали ошмётки облезшей кожи – Стёпка словно линял, раскисая в холодной мутной жиже. Он кричал не так, как обычно, блея на одной ноте, а пронзительно, словно от дикой боли. Ручки-культяпки колотили воздух, словно пытаясь отбиться от полчищ невидимых мошек, на макушке и с боков зеленели пятна окислившейся меди – Тоня догадывалась, что это плесень, но не понимала, как та могла разрастись столь быстро. Едва заставляя больное затёкшее тело разгибаться, девочка потянулась со своего “островка” за стаканом, чтобы налить себе и Стёпке воды, но онемевшие пальцы уронили стакан прямо в мерзкую воду, и вылавливать его Тоня побрезговала. Вместо этого она набрала воды из крана в ладони, умыла лицо, долго и много пила, чтобы заглушить голод, а потом перекрыла краны – скорее всего, соседей они и так уже затопили, а поднимать уровень воды в ванной страшно не хотелось. Вода не уходила под дверь – тот разъём был плотно занят телом Стёпки. Одна надежда была на то, что она всё же протекала сквозь кафель.

— Мы в аквапарке, Стёпка… Давай играть, будто мы в аквапарке! Сейчас по горке скатимся! У-у-у! — улыбка на измученном Тонином лице была не более осознанная, чем гримаса искривлённого рта её брата. Схватив с высокой полки старую, мамину ещё расчёску с острой железной ручкой, Тоня изобразила, как расчёска, ставшая в её воображении вагонеткой, делает мёртвую петлю, несётся вверх, а потом ухает вниз. Стёпка следил за действиями сестры во все глаза, и тут засмеялся – звонко, почти как когда был здоров. Тоня подхватила этот смех и тут же закашлялась – горло вновь смертельно запершило. Пришлось выпить ещё воды, от вкуса которой уже тошнило, а Стёпка всё не замолкал – его голова дёргалась взад-вперёд, роняя выпавшие за ночь волосы, а белёсые глаза вращались в глазницах, будто волчки. Иллюзия исчезла, и вместо здорового счастливого брата Тоня вновь была заперта с обезумевшей горой мяса.

— То-тя… Щень… То-тя… Ба-ба… Там щень! — вот и всё, что мог выдавить из себя вместе со слюной этот несчастный ребёнок, которого Тоня едва могла назвать человеком. Голова раскалывалась, перед глазами вновь летали мушки – девочка закрыла ладонями уши, едва не ткнув себя в висок расчёской, и принялась раскачиваться взад-вперёд, подвывая брату.

— Замолчи… Замолчи-замолчи-замолчи-замолчи-замолчи! — не выдержав, девочка взвизгнула и, прыгнув в холодную мерзкую воду, которая и впрямь оказалась ей по колено, подняв вокруг себя бурю из мути и кожных ошмётков, замахнулась на Стёпку расчёской, её острым железным концом. Стёпка словно бы понял угрозу – перестал смеяться, вылупил на сестру подслеповатые глаза, растерянно хрюкнул.

— То-тя… Ма-ма… Куш, дай? — пробубнил он сквозь пузыри почерневшей слюны, протягивая культи в сторону девочки. Та помотала головой, глянула на руку с зажатой в ней расчёской, словно себе не веря, после чего кинулась к брату, не замечая затхлой воды вокруг себя, обняла его, прижавшись щекой к заплесневелой макушке.

— Прости, Стёпочка… Нету больше “куш”... Водичка есть, хочешь водички? — свободной рукой девочка слепо шарила позади себя, пытаясь выловить злополучный стакан. Её свитер и джинсы пропитались водой так, что стали неподъёмны – их хотелось снять, но Тоня боялась, что замёрзнет тогда лишь сильнее. Надо будет подбавить горячей воды, но сначала – напоить Стёпку…

— Щень… — сладко проблеял Стёпка, слизывая с щёк и подбородка остатки бабушкиной воды с нейротоксином, и Тоне действительно показалось, что на стене, там, куда врастал верх Стёпкиной спины, мелькнула тень небольшого зверька – или просто ещё одна чёрная мушка.

— Вот он, твой щень… Пришёл к тебе играть… — прошептала девочка, лаская брата по стремительно лысеющей головке.

∗ ∗ ∗

С тех пор Тоня засыпала ещё несколько раз, но снов больше не видела. Стёпка, казалось, не спал вообще – он то орал, то блеял, то требовал “куш” и “щеня”. Пару раз он затихал, безвольно опускал голову, и в сердце у Тони неизменно кололо – не то ужасом, не то надеждой. Брат, однако, неизменно вновь приходил в себя, так быстро, что даже дрёмой его состояние назвать было невозможно. Тоня поила его, поила себя, пыталась даже почистить зубы, но не удержала щётку в трясущихся руках. Она всё чаще кашляла – сначала звонко, потом надсадно и глухо. Горло драло с каждой минутой лишь сильнее, не важно, берегла девочка голос или нет – создавалось ощущение, что давешние крики не были единственным источником проблемы. Когда начала болеть и голова, а руки и ноги заломило ватной густой слабостью, Тоня окончательно решила, что больше не будет кричать и звать на помощь. На крики уходило слишком много энергии, которая была ей необходима для другого – чтобы жить, пить воду и поить Стёпку.

— Та-тя… — позвал её знакомый булькающий голос, и Тоня с трудом разлепила покрытые корками глаза. Брат уже давно не выговаривал её имени, но Тоня знала, что “Татя” – это она, и “баба”, и “мама” – тоже теперь она, ведь никого больше не осталось. Весь мир утонул, в нём вообще не осталось больше людей – одни сатанисты-иллюминаты, наверное, спаслись на своих летающих тарелках. На опустевшем островке под названием Земля остались только Тоня и Стёпка, а ещё всё, о чём Стёпка всегда мечтал – его щенок, его ролики, дорогие игрушки в ждущих распаковки цветных обёртках, его мечта стать когда-нибудь полицейским и защищать бабушку от врачей-душегубов, а квартиру – от воров. Все мечты Стёпки исполнились, они были просто под водой – и Тоне нужно было лишь поднять её уровень чуть-чуть повыше, подержав кран открытым несколько часов, чтобы вода накрыла Стёпку с головой. Тоня тоже тогда к нему нырнёт – посмотреть на щенка, на игрушки и на Стёпку-полицейского, такого взрослого и высокого. Наверное, её мечты все тоже там будут, только на самом дне – мама и папа, молодая бабушка с буквой “К” на плакате, полный пятёрок дневник, компьютер, и даже вредный Вовка Спицын… Всё там, под кафелем, нужно лишь просочиться в квартиру соседей вместе с водой…

— Та-тя… — позвал её вновь Стёпка, и Тоне пришлось сфокусировать на нём взгляд. Плесени на брате стало больше, волос – меньше. Одна культя почти отвалилась, висела на тонкой полосочке кожи.

— Ты что, себя ел? Дурак… — прохрипела девочка, убирая с лица мокрые пряди волос. Расчёска с железной ручкой так и лежала под рукой, на бортике ванной – Тоня взяла её и попыталась причесаться, как русалка, что сидела на ветвях в поэме Пушкина. На иллюстрациях в учебнике литературы русалка всегда причёсывалась красивым гребнем, а волосы её струились гладко, словно шёлк – Тонины же спутались настолько, что попытка навести красоту вызвала лишь боль, а за ней – новый приступ грудного кашля.

— Та-тя… — блеял знакомый до боли голос, словно впиваясь напрямую в мозг.

— Ну чего тебе надо? У тебя же всё есть… — недовольно пробурчала Тоня, выдирая из волос расчёску. Больно было жутко, между зубчиков осталось немного рыжеватых волос – похожие прядки, только Стёпкины, а не её, плавали сейчас в воде, подобно дрейфующим морским змеям. Подушечки пальцев, сжимавших расчёску, сморщились настолько, что, разглядывая их достаточно долго, Тоня начала замечать в каждой подушечке бабушкино лицо. Десять бабушек, и каждая будет ругать, когда узнает, что Тоня и Стёпа затопили соседей – это ж какой начнётся галдёж… Кстати, почему Стёпка так давно не кричал?

Обратив наконец внимание на брата, Тоня сразу заметила, насколько тот стал бледен. Некогда красные участки кожи теперь были скорее фиолетово-лиловыми; от распухшего лица словно бы отлила вся кровь, оставив его похожим на глубоководную рыбину-альбиноса. Кривой рот на правой щеке улыбнулся; в матово-белых глазах отразилось словно бы чувство вины.

“Ну что ты, ты не виноват… Это всё иллюминаты, так бабушка говорила…”, хотела было утешить брата Тоня, но из горла не вырвалось в этот раз даже хрипа. С трудом заставив себя встать посреди мутной воды, девочка подгребла к живой стене из плоти и плесени, посреди которой, как дверная ручка или крючок для одежды, торчала голова её брата. Тот что-то шептал одними губами, и Тоня хотела расслышать, что именно.

Словно дождавшись, пока сестра не подплывёт чуть ближе, Стёпка перестал шевелить губами – он улыбнулся ещё шире, приоткрыл рот, вывалив синюшный язык, и резко дёрнул вдруг своей перекошенной шеей. Что-то щёлкнуло в его позвонках, в уголках губ пошли чёрные пузырьки, культи конвульсивно дёрнулись несколько раз – и всё вдруг стихло. Ни хриплого дыхания брата, ни блеяний его не было больше слышно.

— Стёпка?... — одними губами прошептала Тоня, судорожными движениями подгребая к брату. Её руки легли на холодную, студенистую кожу, коснулись обвисших щёк, выпуклых глаз, которые Стёпка не попытался даже закрыть, стёрли тёмную струйку слюны, стёкшую по подбородку. Тоня не верила в то, что видит – ей хотелось плакать, но слёзы не шли, хотелось кричать, но в груди остался лишь кашель. Обняв безвольно повисшую голову, Тоня целовала её, прижимала к себе, словно сокровище, вдыхала сладковатый запах его тела, будто так пахли розы или яблочные пироги.

— Стёпка, Стёпочка… — хриплым шёпотом выводила Тоня, осыпая поцелуями холодный восковой лоб брата. — Спасибо тебе… Спасибо, что ты умер… Спасибо…

Оторвавшись наконец от тела Стёпки, Тоня сделала пару шагов назад, примерилась, занесла руку с зажатой в ней расчёской и со всех оставшихся сил вонзила её острым концом в холодную плоть брата, ещё не начавшую коченеть. У неё оставалось совсем немного времени, чтобы проковырять себе выход – но это уже куда лучше, чем ничего.

См. также

• Будьте здоровы
• Голод