Подлунник

Глава 1. В полночь жаворонок пел

Весна – время, когда всё расцветает и обновляется: цветы, листья, птицы и звери, люди... но не все. Хотя я давно уже не молода, каждый год до этого ощущала, как обновляюсь вместе с природой, однако на этот раз ничего подобного не произошло. Суставы, зубы, теперь ещё и сердце будто сговорились, чтобы меня доконать. Глупо, наверно, но я по-детски злилась на набухающие почки, хотела заткнуть уши, чтобы не слышать птиц, и побить палкой молодую крапиву.

Интересно, чувствует ли Джазеф то же самое? Может быть, это начало нашего конца? Хотя он наверняка назовёт меня сбрендившей старухой, но заверит, что ему придётся терпеть меня ещё минимум пятьдесят вёсен, и мы вместе над этим посмеёмся.

Я поудобнее устроила на плече корзину с картошкой и квашеной капустой, и ускорила шаг, насколько позволяли больные колени. Сегодня сготовлю для Джаза отличный обед, а то всё ячмень да ячмень.

Проходя по дороге средь полей, я наблюдала за землепашцами, которые уже заканчивали работу. Урожай в этом году явно выдался добрым, как и в последние несколько лет. Не то что в нашей с Джазефом молодости: то засуха с пожаром, то наводнение или мор скота. Но хуже всего, конечно, были набеги кочевников! Я всегда пыталась утешить себя тем, что следующему поколению будет житься хорошо... но почему не нашему? Почему?!

Из-за невесёлых раздумий я не сразу заметила фигуру, что брела мне навстречу. Сначала понадеялась, что это Джаз (пусть бы старый бездельник помог мне донести дурацкую корзину!), но по пёстрому одеянию и необычайно плавной походке узнала местную знахарку Лойлу. Что это она забыла в этом краю села, в двух шагах от нашего дома?

– Здравствуйте, Лойла, – я уважительно поздоровалась со знахаркой.

Чем старше мы с мужем становились, тем чаще пользовались её услугами, поэтому старались поддерживать хорошие отношения. Хотя что-то в этой женщине неопределённого возраста, вечно замотанной в цветастые тряпки и увешанной бренчащими украшениями, вызывало в моей душе смутные тревоги. Ещё эти её вечные чёрные перчатки! Она не снимала их даже у себя дома, когда пользовала больных. Может, у Лойлы какая-нибудь кожная болезнь, которую даже она не может вылечить?

– Здравствуй, Илиса, – ответила Лойла глубоким хрипловатым голосом, – как твоё самочувствие?

– Да что-то плохо в последнее время начали действовать ваши травки, – прямо сказала я.

– Как же так? – Лойла слегка хлопнула себя ладонями по бокам, – лучшие пучочки с прошлой осени для тебя специально развязала!

Мне стало неловко.

– Уверена, со снадобьями всё в порядке! – заверила её я. – Просто природа берёт своё, её не обманешь.

– Да-а, – протянула знахарка поравнявшись со мной, и её больших чёрных глазах мелькнули лукавые огоньки, – редко когда природу удаётся обмануть.

– Редко? Вы ведь имели в виду «никогда»? – и тут же сама себя осадила: – Только не пытайтесь втюхать мне очередную «чудодейственную» мазь. При всём уважении.

– Милая, давай не будем говорить о таких вещах прямо на улице, – Лойла приложила палец, унизанный перстнями поверх чёрной перчатки, к полным блестящим губам, – если и правда чувствуешь, что пора обновить свою природу, обсудим всё вечером в моей хижине.

Она продолжила плавно и неторопливо идти своей дорогой.

– О каких ещё «таких вещах»? – крикнула я ей вслед.

– В моей хижине. После заката, – загадочно повторила Лойла.

Дома я сразу принялась за приготовление сытного обеда. Положила порубленные овощи в горшок с выщербленным краем (давно пора купить новый), насыпала горсть перловой крупы. Добавила лавровый лист. Джаз небось опять будет ворчать, что видит мясо только по праздникам, так что лучше не скупиться и добавить масла, а под конец разбить в варево яйцо. Хорошо бы хоть одна из наших кур сегодня снеслась, а то половину из них давно пора пустить на суп. Ещё я надеялась, что успею поткать до заката.

К счастью, Джазеф вернулся с полей рано. Я помогла ему снять заплечную котомку, так как его спина едва разгибалась. Мне грустно было видеть его таким. С кряхтением Джаз уселся на лавку, и мы сразу же принялись за еду. Я сообщила, что вечером иду к знахарке.

– На ночь глядя? – удивился он. – Боишься, что бессонница одолеет? Или собираешься ходить во сне?

– Если начну ходить, просто привяжи меня ремнём к кровати, – усмехнулась я.

– Да я тебя лучше в плуг запрягу. Зачем рабочей силе пропадать?

Так, с любовью подзуживая друг друга, мы просидели до самого заката. Спохватившись, я накинула на плечи шерстяной платок и чуть ли не выпрыгнула из дома, свалив на старого мытьё посуды. Я не знала, сколько продлится встреча, поэтому, потому наказала ему, если что, ложиться спать без меня.

К тому времени у меня сильно разыгралось любопытство. Хотя Лойла всегда любила напустить туману, сегодня она повела себя особенно таинственно.

Сельская дорога проходила через главную улицу, бежала дальше, делая несколько плавных петель между холмов с небольшими фермами, и превращалась в узкую тропинку. Только затем она достигала домика Лойлы. Он в чём-то походил на свою хозяйку: приземистый, тёмный, весь обвешанный украшениями и амулетами. Над дверью красовались рога молодого оленя, над окошком – разноцветные ниточки с вплетёнными в них деревянными и костяными бусинами. На заборе соломенные куколки от дурных духов. Я прекрасно знала, что внутри жилища Лойлы причудливых вещей ещё больше.

К моему удивлению, к домику пришла не я одна. На пятачке у крыльца толпилось больше десятка женщин из нашего села. Была здесь и моя соседка-фермерша Нириан, и толстая лавочница Юва – довольно разношёрстная компания. Объединяло женщин то, что все они были пожилые. Маленькая толпа приглушённо гудела, как пчелиный улей. Почему-то все переговаривались вполголоса.

– Привет, Нириан, что здесь за столпотворение? – спросила я, тоже невольно перейдя на полушёпот.

– Лойла обещала провести обряд, – ответила та, – со значением расширив глаза.

Как будто я должна сразу понять, что это значит!

– Обряд обновления! – пояснила Юва.

– Да пожди ты рассказывать! – шикнул голос из толпы. – Лойла её (его) пока не одобрила.

– Но без неё ничего не получится. Холина струсила в последний момент, глупая курица, а полнолуние уже сегодня! Мы не успеем найти никого нового.

– Неужели двенадцати не хватит?

– На моей памяти хватало и шести, – неожиданно громко раздался голос Лойлы. Все женщины тут же притихли, – на меньшую компанию он даже не приходит, это ниже его достоинства.

– Кто не приходит? – задала я закономерный вопрос. Но на меня все зашикали.

Знахарка важно и торжественно спустилась с крыльца, и толпа расступалась перед ней, пока мы с Лойлой не оказались лицом к лицу. На этот раз её костюм выделялся не яркостью, а полной чернотой и отсутствием украшений.

– Скажи честно, Илиса, чего ты желаешь? За что ты зла на весну? – спросила знахарка, глядя мне прямо в глаза. – Чего ты жаждешь больше всего в жизни, в часах которой осталась жалкая горсточка песка?

Ответ сорвался с губ почти помимо моей воли:

– Я бы очень хотела, чтобы мы с мужем... с Джазефом... снова стали молодыми!

Под одобрительным взглядом ведуньи и поддерживающими шепотками знакомых женщин я осмелела и продолжила:

– Я хочу прожить ещё одну, более удачную и приятную жизнь!

– Как и все мы! Мы тоже! Да здравствует молодость! – донеслись возгласы из толпы.

Пухлая ладонь Ювы легла мне на плечо, и она прошептала мне прямо в ухо:

– Молодец, ты и нас выручишь, и сама в накладе не останешься. Доверься Лойле, она не в первый раз с ним договаривается.

– Да с кем?!

– С Подлунником!

Она прошептала странное слово так тихо, что я подумала, что ослышалась.

– Девочки, – вкрадчивым, медовым голосом начала Лойла, – посмотрите внимательно на эти монеты, – Видели такие когда-нибудь?

Старухи стали вытягивать морщинистые шеи, близоруко щуриться, потом три медные монеты пошли по рукам.

– Такую шнаю! – воскликнула Ягния, самая старая из нас. – На ней этот отчеканен... Лир... Лар... Ну тот штарый король, который был до штарого короля.

– А на второй монете – тот, что был до него, – поведала Лойла, – а на этой, выщербленной, ещё более старый король. Всеми этими монетами я получала сдачу на рынке, когда они были в ходу.

– Ты хочешь сказать... – Ува.

– То есть вам, получается, сто, сто десять, сто двад... – Нириан.

– Или вы удачно откопали их у себя в огороде, – встряла я.

– Илиса!

– А что я-то?

– Ничего, ничего, Илиса у нас вся свою в бабушку. Та ещё с раннего детства была остра на язык, – невозмутимо усмехнулась Лойла.

– Вы знали её бабушку в детстве?! – воскликнула Нириан.

– Знала ли я её? Да я была повитухой, когда её рожали.

– Во-первых, вы все в сказки поверили. Во-вторых, мне нечем платить за какой-то там наговор. Мы до лета едва концы с концами сведём.

– Обряд, – мягко поправила Лойла, – и никакая плата мне от тебя не нужна. Вот ему она потребуется, но те... кхм... средства у тебя всегда при себе. У тебя ещё будет шанс отказаться, но сначала я представлю тебе и остальным последнее доказательство. Но это будет уже перед полуночью, на подсолнечной поляне. Можешь и не приходить, но если нас всё же станет тринадцать, результат будет просто потрясающим! Мне раньше ни разу не удавалось собрать столько народу. Столько мудрых, смелых и сильных женщин, которые знают, чего хотят.

В разгар весны темнеет поздно, так что пока мы судили да рядили, до полуночи осталась пару часов. Я решила уже не ходить домой, за что суставы были мне благодарны. К тому же, Лойла проявила себя как хорошая хозяйка. Она угощала нас ароматным травяным чаем с пряностями и свежим, ещё тёплым печеньем. От угощения мне стало тепло и весело... пожалуй, даже слишком весело. Я заподозрила, что в чае были не только специи, но и кое-что колдовское. Но тревоги почему-то не возникло.

По команде Лойлы все отправились на подсолнечную поляну – небольшой, почти круглый пустырь посреди поля, на котором сажали подсолнухи. Сейчас они, конечно, ещё не цвели. Двигались мы резво, как будто загадочное средство Лойлы уже начало действовать, хотя некоторые из нас недавно стали бабушками, а кое-кто уже в прабабки готовился. Большинство старушек весело болтали, я же помалкивала и думала о словах знахарки.

Если она говорила правду о том, что собирала в старые времена, то ясно, почему немногие решались присоединиться. Церковь жёстко пресекала любое ведьмовство, заклинания и общение с духами. Можно было нарваться на прилюдную порку, клеймение, а то и смертную казнь. Постепенно власть церкви и слабела вместе с гонениями ведьм. Но король, правивший до нынешнего, счёл, что у церкви всё равно слишком много власти, и разогнал церковников. Последствия беспорядков, начавшихся тогда в стране, я застала в раннем детстве – первое испытание в череде невзгод.

Лойла сделала нам знак остановиться.

– Здесь никого не будет до утра, – сказала она, – итак, девушки, что мы будем делать: мы вызовем Подлунника, древнего и могущественного ночного духа. И убедим его поделиться с нами тем временем, которое он насобирал у живых существ за многие тысячи лет. Для начала, я попрошу вас раздеться донага. Я сделаю то же самое, и пока всё подготовлю.

Некоторые старухи возмутились, другие отмалчивались, раздеваться никто не спешил.

– Смелее! – подбодрила Лойла. – Чего нам, девочкам, стесняться?

Она первой скинула чёрный балахон и оказалась под ним совсем нагой. Дорогие чёрные перчатки на фоне бледной, покрытой старческими пятнами кожи, выглядели неуместно. Свисающая почти до пупа грудь, дряблые бёдра и руки, морщинистая шея – судя по телу, она была примерно моей ровесницей, хотя лицо оставалось довольно моложавым.

– Смотрите, особенно ты, Илисия! Что это, по вашему, такое?

Она повернулась к нам спиной и указала на свою поясницу. Несмотря на растяжки кожи, на ней отчётливо виднелось багровое клеймо, напоминающее по форме перечёркнутый треугольник – «шляпа и метла». Из народных страшилок все знали, что так клеймили ведьм, только вот в последний раз это делали... больше ста лет назад.

Я задрожала, подошла поближе, чтобы удостовериться, что глаза меня не обманывают. Сомнений не было – тот самый знак, и выжжен глубоко. Наверняка боль была безумная, никто не сделает себе самой такое по доброй воле. Я поверила.

Глава 2. В полдень ухала сова

– Старые шрамы и травмы, обновление, к сожалению, не исцеляет, – сказала Лойла, – но ваши старческие ревматизмы и дальнозокости – пожалуйста!

– А гниль в груди? – спросила я, вспомнив про кашель Джазефа.

– И гниль, если она началась не в юности.

– А жубы новые выраштут? – осведомилась Ягния.

– Ну конечно! кроме тех, которые вы пожертвуете. Если, конечно, выберете такое подношение.

Ведунью снова засыпали градом вопросов и возмущений. Она продолжала готовить всё для обряда, только приговаривая, чтобы мы раздевались поскорей. Лойла поставила посреди поляны треножник с широкой чашей, насыпала туда углей и каких-то сухих трав, побрызгала маслами. Потом на единственном на всё поле пеньке разложила нож, выглядевший очень острым, ножницы, клещи и странного вида топорик.

– Ничто, кроме несчастий, на даётся в этом мире даром, – монотонно вещала она, – чтобы у нас получилось призвать Вора Лет, каждая из вас должна принести ему достойный дар. Можете просто отрезать прядь волос, но тогда и получите жалкие пару месяцев.

– А чем вы жертвовали? – спросила Нириан.

Я уже знала ответ. Ведь даже раздевшись полностью, Лойла делала все приготовления в перчатках. Когда она демонстративно сняла их, подняв руки, оказалось, что у неё не достаёт пальцев: двух на левой руке и одного на правой. Старухи заахали и невольно спрятали руки в карманы сарафанов и халатов. Лойла подмигнула нам и очень широко улыбнулась, показав четыре золотых зуба в глубине.

– А всех волос насколько лет хватит?

– А зуба?

– Ноготь тоже потом не отрастёт?

– Ну, ну, девчонки, девчонки, – попыталась утихомирить их Лойла, – вы же не на базаре! В таких делах торг неуместен. Отдайте столько, сколько считаете нужным, и получите столько, сколько заслужили.

С этими словами Лойла подожгла смесь в треножнике. Поляну быстро заволокло ароматным дымом. Постепенно женщины успокоились и выстроились в ломаную очередь: сначала к пеньку, затем к треножнику.

Одной из первых пошла Нириан. Она всегда гордилась своими волосами, и они до сих пор были столь же густыми, как в молодости, только снежно-белыми.

– Они уже больше никогда не вырастут больше той длины, до которой я отрежу? – дрогнувшим голосом спросила она.

– Всё верно. Подарки назад не забирают.

– Поможете отрезать поровнее? Чуть выше середины шеи, – попросила Нириан.

– Конечно, – ответила Лойла, беря ножницы, – горжусь тобой, Нири.

Через несколько мгновений белоснежная толстая коса оказалась у Нириан в руках, и пожилая женщина, подойдя к треножнику, бросила её в огонь. Пламя коротко полыхнуло синим, аромат трав ненадолго сменился запахом горелых волос. На глазах Нириан блестели слёзы. Лойла оказалась у треножника (я не заметила, как именно) и начала что-то шептать.

Второй вышла лавочница Юва. Она долго стояла у пня и начала мелко дрожать.

– Ну же, решайся! – подбодрила ведунья.

Юва схватила клещи и быстрым движением, каким ощипывала кур, вырвала себе ноготь на левом мизинце. Чуть постояв молча, словно не осознавая собственный поступок, она истошно завизжала. Зажимая кровящий палец, доковыляла до треножника. Попыталась бросить в огонь окровавленный ноготь, но он прилип к её ладони. Юва рыдала, тряся пухлой рукой, пока он не упал. На этот раз пламя полыхнуло зелёным. Лойла протянула ей чистую тряпицу, чтобы остановить кровь.

– Цвет другой! – взвизгнула Юва. – Почему другой цвет?! Моя жертва меньше что ли?!

Лойла продолжила шептать, полуприкрыв глаза и протягивая ей ткань. Её лицо стало будто восковым, не считая чёрного провала рта. Мне наконец удалось различить слова. Ведунья повторяла нараспев:

– В полночь жаворонок пел,

В полночь ухала сова,

Повернётся время вспять,

И седая голова

Станет тёмную опять,

И нальётся силой тело!

У других забери –

И нам подари!

У других забери –

И нам подари!

Приди, приди,

Вор Лет, Сын Луны!

Бодро подковыляла Ягния. Уверенно взяла кусачки, засунула себе за щёку и с громким кряхтением вытащила зуб.

– Предпошледний! – довольно прошамкала она. – Жато оштальные вошштановлю. Ешли лет хватит...

Её сморщенное, похожее на сушёную сливу лицо скривилось ещё сильнее из-за сомнений.

– А и ладно, как гритша, жгорел шарай, гори и хата!

С каким-то медвежьим рыком старуха вырвала свой последний зуб и метко забросила оба в треножник. Пламя снова на миг посинело.

Дальше таинство «дарования» проходило почти без задержек. Были ещё волося, зубы и ногти – не всегда по одной штуке. Жена мельника взяла топорик и, ухнув, оттяпала себе левый мизинец по второй сустав. Принимая дар, огонь покраснел.

– Чего это он? – тут же спросила Юва, баюкая свой палец. – Её жертва самая дорогая? А можно дожертвовать? Пережертвовать?

Лойла ничего не ответила, только забормотала громче и сдвинула брови, мол, прояви уважение, старая курица. Сама знахарка выбрала нож и поднесла его к лицу. «Неужто глаз выколет?!» – испугалась я. Но Лойла завела нож куда-то под волосы, сморщилась и издала глухой стон сквозь сжатые губы, а потом показала нам всем своё ухо. Её пламя тоже было красным: она явно считала, что с мелкими ставками игра не стоит свеч.

И тут я осознала, что осталась совсем одна.

– Ну что, Или, решилась? В следующий раз буду собирать лет через тридцать, не доживёшь. Может, и отела бы раньше, но он не сподобится. Нельзя такую почтенную сущность почем зря между мирами гонять.

– Да решилась я, решилась, – ответила я.

Отступать было поздно. Даже если бы я передумала, стая перевозбуждённых старух могла и взбучку задать. Я задумалась о своём теле, пробежала по нему взглядом: ноги с распухшими коленками, обвисший живот, родимое пятно в форме божьей коровки на груди. Ощупала лицо и волосы. Что в этом мешке с костями может быть настолько ценным, что купит целых две новых молодости – для меня и Джазефа?

Руки нужны, чтобы работать, иначе в новой жизни себя не прокормишь. На молодых ногах хотелось бы побегать. Зубы... пришлось бы выдергать целую челюсть. Наконец, я заставила свою трясущуюся руку взять топорик. Пусть будет безымянный палец правой руки. Особую важность ему придаёт обручальное кольцо. Главное не закрывать глаза, а то можно и лишнего оттяпать.

Я сняла простое медное колечко, потускневшее от времени, скользкими от пота пальцами. Ведунья и остальные старухи выжидающе глядели на меня. Огонь потрескивал, будто тоже выражал нетерпения. В его скачущем свете все выглядели ещё старше, словно сборище голых складчатых жаб, обрюзгших, с пучками жидких волос, похожих на засохшие водоросли. Да они сами как демоны болотные! Неужели я тоже такая?! Меня вдруг бросило в холод от страха, но не от из-за жуткого обряда, а из-за того, что если он не удастся, впереди не будет ждать ничего, кроме окончательного одряхления и смерти.

Ободрив себя боевым кличем, который звучал как обычный старушечий визг, я опустила топорик. В последний момент рука дёрнулась, и вместе с безымянным пальцем я отсекла кончик мизинца.

Боль пришла не сразу: сначала руку обожгло холодом, потом жаром. Зато когда она настигла меня, я чуть не потеряла сознание. Заливаясь слезами и стараясь сдерживать крики, я заковыляла к треножнику. Но снова сумасшедшая, назойливая мысль: «А вдруг не хватит?! Что же ещё, что ещё?».

– Ну теперь-то чего, бросай! – крикнула одна из старух.

Мой затуманенный взгляд вновь метнулся вниз и наткнулся на родимое пятно. Красное, выпуклое, с несколькими неровными «лучиками». В юности я очень стеснялась его и даже не носила сарафанов с вырезом. Это Джазеф придумал, что оно похоже на божью коровку. Сколько раз он целовал его, сколько раз оно ощущало прикосновение его пальцев... Я вернулась к пню, схватила ножницы, оттянула кожу и срезала красный участок подчистую.

Лойла что-то однообразно выкрикивала страшным низким голосом, старухи восторженно завопила, но я их почти не слышала из-за бешеного стука крови в ушах. Из последних сил добравшись до огня, я бросила в него безымянный палец, обрубок мизинца и лоскуток кожи. Мне показалось, что красные языки взмыли выше, чем во все прошлые разы. Но, возможно, это из-за вспышек боли перед глазами.

Я теперь всё видела с багрово-красным отливом: огромную полную Луну, чёрные глаза Лойлы, глиняную чашу с тёмной жидкостью, которую она мне протягивала. Краем уха я уловила неуместный, невозможный в такое время звук – заливистую трель жаворонка. Может, это всего лишь звон у меня в ушах?..

– Илиса, Илиса, не засыпай! – рот ведуньи показался мне широченным, на всё лицо, как у лягушки. – Выпей ещё чаю, выпей, станет легче.

Я не могла поднять руки и чувствовала, что вот-вот упаду. Лойла поднесла чашку к моим губам и влила густой сладко-горький напиток в мой безвольно приоткрытый рот. Боль сразу поутихла. Взяв мою руку, Лойла прижала к культям пальцев какой-то мох, и он начал впитывать кровь. Основания пальцев она перетянула прочными шнурками.

– Пейте, пейте чай, девочки, – увещевала Лойла, словно словно нянька, – скоро вам понадобятся силы.

– Это ещё для чего? – Юва выразила наше общее возмущение. – Разве не хватит того, что мы себя покоцали?!

– Когда ты выжовешь этого швоего подлунного демона? – спросила Ягния.

Теперь её слова ещё сложнее было разобрать.

– Так я его уже вызвала. Он давно наблюдает за вами, девочки. И он доволен, о-о-очень доволен, – сказала Лойла, повернулась спиной к огню и к нам и томно прошептала: – Здравствуй, Сын Луны. Я скучала.

Повисла мёртвая тишина. Все взгляды обратились за пламя и медленно поползли вверх – тот, кто стоял там, оказался ужасно, неестественно высок. Я и представить не могла, что по земле может ходить такое существо. Оно стояло будто на цыпочках: длинные пальцы ног, похожие на корни, приподнимали его над землей, и было их явно больше пяти. На длиннющих пружинистых ногах (или лапах?) было по два колена. Туловище больше походило на человеческое, точнее, на мужское: квадратные грудные мышцы, выпирающие ребра, живот такой впалый, будто прилип к позвоночнику, но тоже исчерченный жгутами мышц. Руки похожи на ноги – длинные, многопалые, они свисали до верхних колен и имели по два локтя.

А голова... О, боги и святые! Мельком взглянув на неё, я долго не могла заставить себя снова поднять взгляд. Лица как такового не было – головой демону служил огромный цветок подсолнечника. На длинной и гибкой стеблеобразной шее. Ярко-желтые лепестки только подчеркивали глубокую лаковую черноту кожи и, казалось, излучали собственное тёплое свечение. Спелые черные семечки на диске лица зловеще поблескивали, а на какие-либо черты лица не было и намека.

Опустив свою цветочную голову, чудовище уставилось на Лойлу.

Ведунья что-то ворковала ему, чуть ли не мурлыкала, как кошка. Одной рукой трепетно коснувшись лапы Подлунника, второй она махнула нам. Крикнула:

– В круг! Встаньте вокруг нас. Живее, девочки, живее!

Старухи, стараясь обходить ночного духа по широкой дуге, разбрелись в стороны и образовали круг. Лойла осталась подле чудовища, села прямо на землю, а потом легла на спину, широко разведя ноги.

– Что это она удумала? – воскликнула Нириам.

– Бешштыдница... – прошамкала Ягния.

– Ну мы-то тоже хороши, – возразила Юва, – а что, девки... он ничего!

– Неужели они... будут...

Я не смогла закончить мысль, язык свело от страха и отвращения. Член существа не был похож на человеческий и даже на уд какой-нибудь домашней скотины или собаки. В свёрнутом состоянии он представлял собой увесистый диск внизу живота. И когда Лойла застыла в призывной позе, он медленно развернулся, как хоботок бабочки. К концу он плавно сужался, подобно молодому ростку.

Колени существа сложились, и оно уперлось в землю локтями, накрыв своим длинным телом Лойлу. Подлунник так сгорбился, что голова-цветок оказалась прямо над ее лицом. «Как оса жалит,» – мелькнула мысль. И в этот момент он, видимо, «ужалил», потому что Лойла вскрикнула и заизвивалась под ним.

Она тяжело дышала, выгибала спину и запрокидывала голову с растрепавшимися волосами: наполовину черными, наполовину седыми. Гладила существо трясущимися узловатыми пальцами по груди и костлявыми плечами, а вскоре начала отрывисто стонать. Мне её стоны показались нарочитыми, да и Подлуннику, похоже, они были безразличны. Он двигался и двигался себе в ровном, как у мельничного колеса, ритме.

Через некоторое время он оставил Лойлу, которая выглядела обессиленной, и снова встал во весь свой исполинский рост (Подлунник был выше человеческого мужчины почти в два раза). Шея-стебель медленно поворачивалась, так что подсолнечная голова будто переводила взгляд с одной старой женщины на другую. Многие отводили взгляд, а кто-то и всхлипывал, закрывая лицо руками.

– Что, мы теперь тоже?! – срывающимся голосом спросила Нириан.

– А как вы думали? – задыхаясь спросила Лойла. – Это не ваши муженьки, для которых и одной девки много.

Старые женщины растерянно переглянулись. У большинства на лицах были написаны только ужас и брезгливость, но у некоторых – надежда и любопытство.

Глава 3. Повернётся время вспять

– А что... давненько у меня не было! – воскликнула Юва, хлопнув себя по ляжкам.

Покачивая необъятными бёдрами, белыми и рыхлыми, как молочная каша, она подощла к ночному духу.

– А можно это, по другому как-то?

– Предложи, – Лойла уже оклемалась настолько, что смогла сесть и пожать плечами.

– Давай-ка мы с вами, если позволите, ваше... цветочество.

Она требовательно подняла руки. Подлунник тут же понял её, обхватил под мышками своими длиннопалыми руками и и поднял легко, как котёнка.

– У-у-ух! – взвизгнула Юва со смесью ужаса и восторга. – Мой-то меня и в юности поднять не мог!

Подлунник плавно опустил Юву на свой похожий на росток уд и начал двигаться. Лавочница смеялась, как пьяная девчонка. Правда, с ней действо продлилось всего пару минут. Демон осторожно, но равнодушно (насколько я могла судить по такому существу) поставил Юву на землю и снова обратил внимание на нас.

– Мог бы и подольше!

Даже в неверном свете костра я видела, что круглое лицо Ювы раскраснелось.

– Всё зависит от того, сколько ты пожертвовала, – объяснила Лойла.

– Но я хочу ещё! Я могу ещё пожертвовать, надо было предупреждать! И сколько лет мне дадут... то есть отнимут? Пять, десять?

– Юва, угомонись! – прикрикнула Лойла, вставая.

– Эй, дылда, ты же тоже хочешь, – Юва вцепилась в длинное предплечье демона, хотя тот уже повернул «лицо» к Ягнии, несмело выступившей в центр круга.

– Юва!..

Крик ведуньи опоздал: Подлунник едва уловимым движением руки отшвырнул лавочницу, и та отлетела на несколько сажений, как огромный бледный мяч. Судя по тут же раздавшему обиженному плачу, она выжила и осталась в сознании. Мы с Нириан и ещё пара женщин бросились ей на помощь, но Лойла рявкнула:

– Не нарушать круг!

Оставалось надеяться, что Юва отделалась испугом. Под её всхлипывания и тихие ругательства Подлунник совершил соитие с Ягнией, потом со следующей женщиной и ещё с одной. Его жуткий облик: суставчатые конечности насекомого, удлинённое и тощее человечье туловище, голова-цветок и пальцы корни, – отталкивал, но не давал оторвать глаз. Возможно, в нём и была заключена некоторая тёмная, нечеловеческая красота.

Казалось, Подлунник совсем не уставал: я не слышала его дыхания (если оно вообще было), не замечала, чтобы движения стали вялыми или хоть чуть-чуть замедлились, а ведь время приближалось к рассвету. Его выносливость создавала впечатление не живого существа, но механизма. И я по-прежнему не могла понять, доставляет ли действо ему хоть какое-то удовольствие.

Некоторые старухи просили «добавки», униженно подползали к демону, раболепно поглаживая его по бёдрам, рукам, причитали словно в бреду. Но он не нарушал установленного порядка, и отталкивал их, если мешали. В конце концов дело дошло до меня.

Моё тело сковала очередная волна страха. Может, всё это – лишь кошмарный сон? Демон приблизился. Голова-подсолнечник полностью заслонила Луну и казалась огромной, как мельничный жёрнов. Передняя поверхность, туго набитая семечками, выглядела бездонным провалом. Испытывал ли он нетерпение?

– Давай, Илиса, не стесняйся! – подстегнула меня Лойла. – Ему всегда рыженькие нравились.

«Да я уже двадцать лет как не рыженькая», – хотела ответить я. Но тут в голове пронеслись похожие слова, сказанные давным-давно: «а мне всегда рыженькие нравились. Лисички-сестрички», и наш неловкий смех – мой и Джазефа. День нашего первого знакомства.

– Можно я не буду? – шёпотом спросила я, обращаясь одновременно и к чудовищу, и к Лойле, и к другим старухам из деревни.

– Что-о-о?! – хором вскричало несколько голосов.

– Я не хочу этого делать.

– Нельзя прервать обряд на этой стадии! Если откажешься, никто не получит ничего! А если Подлунник сильно разозлится... даже я не знаю, что будет, но боюсь представить!

– Только пошмей! Я тебя лищчно приконщу! – проскрипела Ягния.

– Или, пожалуйста, подумай о себе, о Джазефе! – воззвала ко мне Нириан. – Ты ведь делаешь это и ради него. Просто потерпи немного, а потом Подлунник раздаст нам всем дополнительные годы.

Я подумала о своих старых ногах, которые в былые времена так любили плясать, о своих пальцах, которые ткали ловчее всех в селе, пока их не поразил артрит. А также о Джазефе – сильном, молодом и красивом Дазефе без гнили в груди, а не о том, который едва мог обработать наше скудное поле. Он непременно узнает, что я сделала, когда мы помолодеем, но никогда не узнает, как именно. Поэтому я не раню его чувства.

Подлунник застыл, уставившись на меня. Безликая голова будто видела душу насквозь.

– Давай только быстро, бабник.

Я вышла в центр круга и, поколебавшись ещё секунду, встала на четвереньки. Неплохая поза, чтобы не видеть его жуткого не-лица. Подлунник встал на верхние колени, чтобы сравняться ростом.

Пальцы, похожие на лапы огромного паука, но на удивление тёплые, легли мне на поясницу. Кажется, немного немного Подлунник всё-таки утомился: идеально гладкая кожа была покрыта маслянистым потом. От существа остро пахло... летом. Свежескошенным сеном, медвяным болиголовом, молодой хвоей, речной тиной и разогретым подсолнечным маслом. Я сама себе удивилась, что сочла этот аромат приятным.

Уд Подлунника был обильно покрыт какой-то скользкой слизью, поэтому вошёл в меня легко и без боли. Меня передёрнуло от отвращения, стоило подумать, что он только что побывал в двенадцати других женщинах. Как и пальцы, эта часть плоти демона оказалась тёплой, почти горячей. Даже странно, что такая длинная штуковина в меня поместилась. Возможно, конец отростка загибался внутри, но мне даже думать об этом не хотелось.

Суставчатые пальцы крепко, но достаточно бережно, сжимали мои бока, однообразные движения гипнотизировали и даже баюкали. Я не ощущала боли, но и удовольствия, конечно, не было. Только Джазеф умел меня расшевелить и довести до победного. За всё время я так и не издала ни звука. К концу действа движения Подлунника неожиданно участились, а затем резко замедлились. Внутри меня разлился холод, будто в утробы засунули большой кусок льда. Через секунду он отпустил мою поясницу, которая успела изрядно разныться, и вышел.

Не обращая внимания на боль в спине, странный холод внизу живота и затёкшие ноги, я поспешно подошла к остальным женщинам. Не оборачиваться, только не оборачиваться!

– Э, а куда он? – спросила вдруг Юва, указывая пальцем мне за спину.

Пришлось всё-таки оглянуться, не хотелось бы, чтобы чудище застало меня врасплох. Моё хрупкое старое сердце пропустило удар. Подлунника не было!

– Убежал?

– Да просто исчез, растворился!

– Как мой-то, оруженосец тридцать лет назад: дело сделал – и ноги в руки!

– А когда... – дрожащим голосом спросила я, повернувшись к Лойле, – когда он будет раздавать молодость?

– Так уже раздал, – с усмешкой ответила ведунья, – все, кто соединил свои тела с Вором Лет, получат омоложение. Результат будет проявляться постепенно, за несколько дней или недель.

– Но я хотела получить молодость ещё и для своего мужа! – вскричала я, подскочив к ведьме.

Пальцы сами по себе сжались в кулаки, до меня постепенно доходило осознание чудовищного обмана.

– Это уж твои капризы, – ответила Лойла, пожав плечами.

– Ты мне солгала!

– Никто не обещал, что ты сможешь взять юность с собой в лукошке и раздавать кому хочешь.

Мои жалкие кулаки явно не произвели на ведунью впечатления, она даже не попятилась.

– Что мне теперь делать?!

– Мне-то почём знать? Поухаживаешь за стариком, а как сыграет в ящик, начнёшь новую жизнь. Может, в город переберёшься, найдёшь себе нового...

– Лойла! Старая ты ведьма!

Не помня себя от ярости, я бросилась на знахарку. Но сразу несколько старух остановили меня.

– Или, с ума сошла?! Как ты смеешь-то, на нашу благодетельницу! – зашипели со всех сторон сиплые голоса. Острые ногти вцепились мне в голые плечи, шею, запах старушечьего пота стал невыносимым. Меня выручила Нириан:

– Девчонки, ну вы чего ссоритесь? Праздновать надо! Пошлите на речку мыться.

Они немного поворчали, Ягния погрозила мне скрюченным пальцем, и некоторые с кряхтением и постаныванием начали одеваться. Другие решили нести одежду в руках до самой реки. Нириан задержалась около меня.

– Прости... я стала тебя уговаривать в последний момент.

– Ты не виновата, – со вздохом ответила я, – это всё Лойла со своими недоговорками. Мы обе думали, что я смогу поделиться молодостью с Джазефом. Да и всё равно пришлось бы согласиться, а то бы Ягния с Ювой наверняка бы мне глаза выцарапали.

– Значит, ты на меня не в обиде?

– Нет. Я на себя в обиде. За то, что вообще влезла в это дело.

Она хотела как-нибудь ободрить меня, но что тут скажешь. Нириан присоединилась к остальным. Только тут я обратила внимание, что внутренний холод распространился. Опустив взгляд, я непроизвольно вскрикнула: по внутренний стороне бёдер стекала густая тёмная жижа. Она была одновременно скользкой и липкой, как кровь, поэтому первым делом я подумала, что демон повредил что-то внутри меня. Но в отличие от крови, жидкость не имела металлического запаха. К тому же, разве может свежая кровь, даже у старухи, быть такой холодной? Да и боли я не ощущала. Отсвет тлеющего треножника не давал увидеть, тёмно-красная жидкость или действительно чёрная, как уголь.

– Э-э-э... девчонки? А у вас... тоже? – слабым голосом позвала я.

Но они уже отправились к реке, оживлённо переговариваясь. Я свернула с поля подсолнухов на боковую тропинку, к маленькой уединённой купальне. Сбежала с пригорка, пару раз споткнувшись и чуть не свернув себе шею. Пошлёпала по заросшему рогозом берегу, по щиколотку проваливаясь в холодный ил.

Вот, наконец, и купальня. Свежий ветер с реки немного привёл меня в чувство. Неужели всё, что я помню, произошло на самом деле? Разноцветное пламя, голые старухи и чудище, дух Подлунник, такой длинный и чёрный... Мерзкое ощущение жидкости на коже убедило – всё взаправду. В лучах рассвета (о боги, уже светает!) я увидела, что они чернее угля, чёрная, как сама ночь. Жуткая догадка пронзила меня: Подлунник оставил во мне свое нечестивое, нечеловеческое семя! Хоть я уже слишком стара, чтобы зачать ребёнка, смесь гадливости, ужаса и позора затопила мою душу. Уже не в силах рыдать, а лишь всхлипывая, я опустилась по пояс в воду и попыталась смыть с кожи, вымыть из себя мерзкую ледяную слизь до последней капли.

Пока подмывалась, я вспомнила о своих пальцах. Как я вообще могла забыть о такой ране? Дело в том, что боль ушла. Я с изумлением рассматривала руку: культи были покрыты обычной кожей, как будто познакомились с топором много лет назад. А на месте родимого пятна остался лишь бледный шрам.

Хотя солнце уже почти взошло, я добрела до дома, едва разбирая дорогу, запинаясь, как слепая. Как же хотелось просто выпить студёной колодезной воды и завалиться спать под бочок к Джазефу. Только бы он ещё спал!

Он уже не спал. Или вовсе не ложился. Сидел на крылечке, и только завидев меня, с кряхтением поднялся на ноги. Я доковыляла до него и остановилась в нескольких шагах, не зная, что сказать, и стараясь скрыть дрожь от холода и пережитого потрясения. Правой рукой я поддерживала подол юбки, чтобы скрыть отсутствие полутора пальцев.

– Ты где пропадала, старая? – вместо приветствия спросил Джаз и сипло закашлялся. – Такое лечение, что аж ноги отнялись?

Самая ловкая ложь – неполная правда, поэтому я начала рассказывать.

– Лойла, шельма, не только меня позвала, как оказалось. Нас собралась где-то дюжина баб. Лечили боль в суставах её особым травяным чаем... цветочным средством.

– Зна-аю я, в чём его особость-то, чая вашего! – Джазеф немного посветлел лицом и погрозил мне пальцем. – Одна часть чая на две самогона. Так и говори: наклюкались всем курятником!

Я повесила голову, но почувствовала облегчение. Ему явно пришлось по душе моё объяснение, остальные детали пусть додумывает сам.

– А мокрая почему?

Я вздрогнула, вспомнив о своём позорном омовении.

– Так мы потом... купаться пошли.

– Какое купаться, до полтора месяца!

– А ты сам попробуй чайку у Лойлы выпить три чашки. Не то что купаться – в прорубь нырнёшь.

– Ещё и голые небось?

– А как же!

– Ох, спасибо богам, уберегли от такого зрелища! Ослеп бы окончательно, – он вдруг посерьёзнел, – не знаю, какая тебе возжа под хвост попала, но больше не вздумай так делать. Я всю ночь волновался, глаз не сомкнул.

Новая волна стыда окатила меня, и я ушла в оборону:

– А ты не сиди на холоде, опять гниль в груди разыграется.

– Будешь ещё меня учить, – он устало махнул рукой открыл дверь, – заходи, балда. Поспим хоть часок, а потом мне в поле надо.

Я надеялась, что сразу провалюсь в сон, но не тут-то было. Долго лежала, пялясь в полумрак, на древесные узоры потолочных досок. Круглый след от сучка с расходящимися от него прожилками точь-в-точь как... как... Подлунник – он снова нашёл меня! Неужели не насытился?!

«Уходи!» – хотела крикнуть я, но губы не слушались. Его не-лицо нависло прямо надо мной и опускалось всё ниже, ниже, тёмная потолочная балка превратилась в стебель-шею, лепестки пульсировали теплом – будто обжигающее травянистое дыхание. Семечки поблёскивали, как чёрные вороньи глаза, как стая муравьёв, сбежавшихся на падаль.

Да как он смеет, на глазах мужа! Я попыталась толкнуть Джазефа, чтобы разбудить, но не смогла даже пошевелить рукой. Да и засомневалась вдруг, что после содеянного имею право на его помощь. Нечеловеческим усилием мне удалось повернуть голову набок и зажмурить глаза, и тут же соцветие тяжким грузом опустилось мне на щёку, и семечки поцарапали кожу твёрдыми гранями.

Во время пробуждения с губ сорвался крик. Оказалось, что Джаз случайно закинул руку мне на лицо, и она кололась жёсткими волосами. Милый мой глупый старый Джазеф, что же мне теперь с тобой делать? Вот бы и остальные события этой ночи оказались просто страшным сном.

Глава 4. И седая голова

Второй раз я проснулась с ужасной тошнотой. Джаз давно ушёл в поле. О вчерашней напоминало только увечье руки. Это вам не мокрый подол – как объяснить мужу? Выйдя из дома и прищурившись от яркого весеннего солнца, я оглядела двор. Дровница почти полна, так что сказать, мол, отчекрыжила пальцы, пока дрова рубила, не получится. Хлипкий курятник с тремя пожилыми несушками и петушком, пара грядок. Тяпка?.. Это какой криворукой надо быть, разве что держать тяпку не тем концом. Про кухонный нож тоже не скажешь. Джазеф знал, что несмотря на тугость суставов и близорукость, я оставалась ловкой хозяйкой.

Да и как объяснить, куда дела обрубки? В салатик покрошила? И тут взгляд мой упал на хлев, где как раз недавно опоросилась свиноматка.

– Прости, старушка, придётся на тебя возвести напраслину.

Стиснув зубы, я долго тёрла культи о точильный камень, пока не образовались ссадины. Замотала чистой тряпицей, смоченной в самогоне. Скажу, что кормила свинью, а она, дурная, и откусила. Они часто злеют, когда с сосунами.

Надев на правую руку рукавицу, я принялась за домашние хлопоты: взаправду покормила свиней, наносила воды, собрала яйца.

И, может быть, мне показалось, но двигаться было будто бы чуть полегче, чем обычно. После обеда я села ткать. Конечно, с такой рукой приноравливаться придётся долго, зато пальцы вроде как стали гнуться свободнее и почти не болели.

Вечером Джаз, услышав историю про пальцы, хотел проучить свинью, зарезав одного сосуна, но я убедила его этого не делать.

– Во-первых, только зря мясо испортишь, его ни съесть, ни продать. Во-вторых, её тоже можно понять, она всё-таки мама.

– Тебе-то о мамских чувствах откуда знать?

Я решила пропустить колкость мимо ушей. По сути он прав: я пробыла мамой всего три дня, много-много лет назад. Сначала нам с Джазом было не до того, чтобы завести ребёнка, то разбойники заправляют в селе, то урожай пропал. Потом всё-таки собрались. Трудные роды, слабый малыш. Три дня материнства и долгие месяцы восстановления.

Лойла, бывшая моей повитухой, сказала, что мой детородный срок рано истёк, потому что невзгоды подкосили и без того хрупкое, маленькое тело. Мы с Джазом долго переживали, но постепенно приняли уготованную нам богами судьбу. Нам и так было неплохо, и всё-таки мне неприятно говорить об этом до сих пор.

На следующий день меня снова чуть не стошнило, хотя накануне дурнота прошла к полудню.

Я зареклась пить что-либо у Лойлы, ещё отравит совсем, ведьма старая. Днём, к счастью, наступил прилив сил. Я закончила полотно, которое ткала, за пару часов, хотя думала, что работа останется и на завтра. Потом решила перештопать все дырявые одёжки а доме – давно откладывала! Вдела нитку в иголку... и застыла. Я только что вдела нить, затратив на это всего минуту! Не поленилась даже вынуть нитку и проверить снова. Всё верно: руки меньше дрожали, и ушко иглы я видела чётче, чем обычно.

Уверена, любая пожилая женщина помнит, как расчёсываясь, обнаружила свой первый седой волос. Тогда я не испытывала сотой части того потрясения, как когда среди своих уже десять лет седых косм обнаружила огненно-рыжий волос. Первый волос моей новой молодости.

Через пару дней утренняя тошнота прошла, зато на её место пришёл зверский голод. Недавно мне хватало яйца на завтрак, миски постных щей в обед и плошки каши на ужин. Сейчас же тело требовало свежих овощей (где я их достану посреди весны?!), жирного молока и мяса. Я решила, что причины в омоложении: все соки в теле бегут быстрее, и нужно подпитывать силы. Джаз и здесь нашёл повод надо мной подтрунивать:

– Пореже мечи, мужу хоть немного оставь! У тебя что, глисты завелись или ещё какая живность?

«Живность... Живность...» – завертелось в голове. Я как можно более незаметно заправила за ухо рыжую прядь, спрятав её за седыми.

Новые волосы не отрастали от корней, а появлялись как бы сами собой.

Мой живот чувствовал себя странно: с одной стороны, пустым, а с другой – полным. Хотелось есть, и есть, и есть, несмотря на тяжесть. Как будто я и правда пыталась насытить... двоих. Нет, невозможно. Исключено. И все же вечером, украдкой, я долго рассматривала и щупала свой живот, проверяя, не увеличен ли он, не уплотнён... Безумие.

Обсудить свои опасения мне было не с кем: Нириян и Ягния, которые были вдовами, уехали в город, приврав взрослым детям, что хотят окончить свои дни в монастыре, в полном уединении. Юва ходила мрачная, как туча, потому что не заметила сильных изменений. А с остальными женщинами, участвовавшими в обряде, я не была так близко знакома, чтобы делиться сокровенным.

Ночью я вышла из дома полить грядки. Весенние дожди закончились, и растения отчаянно требовали воды. Особенно одно – длинный толстый росток с широким основанием и булавовидным утолщением на конце. Вылив ему под корни целое ведро воды, я наклонилась над побегом и разглядела, что утолщение – это готовый распуститься бутон. Абсолютно чёрный бутон. И под моим взглядом толстые маслянистые лепестки начали раскрываться. Я отчаянно сжала ручку ведра. Вот сейчас появятся они – семечки! Но внутри оказались не они: из глубины цветка на меня смотрело сморщенное личико младенца. Сверля меня чёрными бусинками глаз, он открыл крошечный ротик и закричал.

Я проснулась в тот же миг, чувствуя, что ещё немного, и мой рассудок бы не выдержал. Несколько минут я не могла отдышаться, а потом наконец замерла, прислушиваясь к себе. И ощутила, как в животе что-то шевельнулось. Показалось? Через какое-то время толчок повторился, убив всякую надежду.

Остаток ночи я пролежала без сна, к рассвету приняв решение, что пойду к Лойле и вытрясу из неё средство, способное изгнать из меня эту мерзость. Чем бы она, то есть оно, ни было.

Солгав, что иду на рынок за новыми нитками, я чуть свет отправилась к домику Лойлы. Прошла быстрым шагом через деревню и поля и порядком запыхалась, хотя долгая прогулка далась значительно легче, чем даже пять лет назад. Мои усилия оказались напрасными: знахарки в доме не было. Чертыхаясь себе под нос, я закуталась в платок так, чтобы хоть немного закрыть лицо, так как на ощупь кожа заметно разгладилась. Пришлось всё-таки идти на базар, ведь если б я вернулась без ниток, Джазеф бы что-то заподозрил.

Кто бы мог подумать, что с Лойлой я столкнусь именно там! Одетая в необычные для себя светлые тона, чертовка преспокойно выбирала сушёную рыбу у прилавка, даже не пытаясь скрываться. Всегдашние чёрные перчатки заменили светло-коричневые, а чёрные волосы (они уже успели полностью потемнеть, или Лойла подкрасила пряди?) рассыпались по плечам. Чтобы скрыть отсутствие уха, разумеется. Посвежевшее лицо избавилось от толстого слоя пудры и румян. Я окликнула ведунью, но та сделала вид, что не замечает меня.

– Лойла, есть разговор, – повторила я уже громче и твёрже.

– О-о, здр’авствуйте, вы, навер’но, спутали меня с моей стар’шей сестр’ой! Р’ада познакомиться с её подр’угой! – ответила Лойла не своим голосом и сильно картавя.

Признаюсь, если бы я не знала о ритуале, ей удалось бы меня провести.

– Ты эти штучки брось! – прошептала я ей в волосы со стороны здорового уха и на всякий случай схватила за широкий рукав. – Выбирай быстрее свою треску и пойдём поболтаем.

Лойла купила рыбу, с заметным раздражением бросила на прилавок несколько медяков и неохотно пошла со мной. Уйдя с людной рыночной площади, я взяла Лойлу за грудки.

– Младшая сестр’а, значит, – передразнила я её, – а когда ещё помолодеешь, что, дочка приедет?

– Когда ещё помолодею, возьму всё, что заработала знахарством за сотню лет, поеду в город, выдам себя за благородную, охмурю какого-нибудь...

– Да плевать мне! – я едва не дала ей пощёчину.

– Опять будешь ныть о своём Джазефе?! – сквозь зубы бросила она. – Да ты меня на коленях благодарить должна за обряд! Все девочки рады, все, даже Юва...

Она осеклась, должно быть, прочитав ужас в моих глазах.

– Этот ночной дух, – почему-то я испугалась произносить вслух его имя, – он выпустил в меня... своё семя. И теперь я ношу его... его... не знаю что, нечто.

Глаза Лойлы округлились от удивления, на этот раз натурального.

– Ты умом двинулась?

– Если бы. Тошнота была, ем за двоих, тяжесть в животе, толкается, грудь болит. Оно растёт быстрее, чем человеческое... дитя, – мне было сложно произносить столь дикие речи. Казалось, озвучу их, и точно не отвертеться.

Пока я рассказывала, Лойла постепенно заражалась моим ужасом, это было заметно по её помрачневшему, будто вновь прибавившему лет лицу.

– Я уже говорила, что впервые собрала столько народу, – задумчиво протянула ведунья, – раньше подобного ни с кем не было. А теперь ему, видимо, хватило...

– Очень за него рада! – едко ответила я. – Просто избавь меня от этого демонического плода, как от обычного. Все в деревне знают, что ты даёшь женщинам свои особые отвары, и можешь даже выскоблить...

– Нет-нет-нет, меня в это не впутывай! – знахарка освободилась от моих рук и отступила в тёмный переулок. – Не собираюсь я на себя его гнев навлекать.

У меня упало сердце.

– Ты заварила эту кашу! Ты меня впутала во всю эту бесовщину, ты и избавляй от бремени.

Резким движением Лойла выхватила из рукава острую спицу. Блеснул заточенный металл, блеснули ведьмины зубы, белые и крупные.

– Не смей на меня орать! Я тебе в прабабки гожусь! Ты добровольно ко мне пришла, никто волоком не тащил. Что бы ни росло в тебе, я это не трону. Как разродишься – утопи, закопай, скорми свиньям, коли духу хватит. И дело с концом.

У меня не осталось сил спорить с Лойлой. Почти не помня себя, я купила нитки и поплелась домой. Живот скоро станет заметен, омоложение видно невооружённым глазом. Я могла закрыться дома, потом, как Лойла, выдать себя за кого-то другого или уехать. Но как быть с Джазуфом? Рано или поздно придётся ему всё рассказать. Можно рассказать только про молодость, а родить тайком где-нибудь в лесу. О боги, родить кого или что?! Даже если родится чудовище, возьму ли я на душу грех убийства?

Терзаясь всеми этими мыслями, я добрела до дома. Джаз вернулся домой пообедать и теперь сидел у стола, попивая чай с молоком. Он близоруко сощурился, и я отчаянно понадеялась, что он не видит ни моего состояния, ни изменений во внешности.

– Чего нос повесила, старая?

Надежды оказались напрасными.

– Тех ниток, которые я хотела, не было, – упавшим голосом ответила я.

– Нашла из-за чего расстраиваться! А так-то ты который день сама не своя ходишь.

Я кинула платок на лавку и не смогла подавить всхлип. Потравила сарафан, который тут же сполз с плеча.

– Ну иди сюда, моя ж ты курочка.

От невыразимой нежности в его голосе у меня из глаз брызнули слёзы, и я подошла к Джазефу, как в тумане. Он обнял меня, не вставая со стула, так что его лицо оказалось чуть ниже моей шеи.

– Заболела что ли? Ничего, выдюжим. Я вон тоже больной, но слёз не лью.

Он легонько поцеловал меня в то место над ключицей, где вместо божьей коровки белел шрам.

– Это ещё как?.. Что?..

Его глаза расширились, и Джазеф внимательно оглядел меня с ног до головы. С самого обряда с старалась попадаться ему на глаза как можно реже: только ранним утром или в сумерках, при свете лучины.

– Твоё лицо, твоя кожа! – причитал он в ужасе и восхищении. Взялся за волосы, которые я посыпала мукой, и легонько встряхнул их, – ух, лиса, да ты же рыжая! И вроде как... поправилась в талии.

Я уже сотрясалась от рыданий.

– Ну-ну, что же в этом такого скверного?

Он снова прижал меня к себе, гладя по спине, утешая, как дитя.

– Это, – всхлипнула я, – очень долго объяснять.

– Так ты начни хотя бы, – посоветовал он.

Я постаралась взять себя в руки. Несколько раз глубоко вздохнула и начала с самого страшного:

– В ту ночь, когда ходила к Лойле, я тебе изменила.

Джазеф неуверенно рассмеялся. Однако увидев, что я продолжала плакать, нахмурился.

– Это кто ж на тебя польстился? В смысле, польстился бы до того, как ты...

– И теперь я вынашиваю... вынашиваю...

– Не мели чепухи, твоя засохшая утроба и мышонка не выносит!

И тогда я рассказала ему всё: про жертвы, Подлунника, чёрное семя, омоложение и своё бремя. Джазеф долго ошарашено молчал. Наконец проговорил отрешённо:

– Пальцы-то пёс с ними, приноровишься. А пятнышка жаль.

Видимо, мой рассказ так огорошил его, что Джазеф зацепился за мелкую деталь, чтобы постепенно распутать клубок и не сойти с ума. Он отпустил меня и даже едва заметно оттолкнул, отчего моё сердце в очередной раз облилось кровью. После ещё нескольких минут невыносимой тишины он добавил:

– Страшно это всё. Я бы на твоём месте, только завидев это пугало, убежал бы, сверкая пятками. А не стал с ним... Тьфу! Неужели ты так сильно убивалась по своей молодости?

– По нашей! Нашей молодости, Джаз! Я же говорю, хотела для нас обоих и не заметила подвоха! Если бы наперёд знать, что только мне, я бы ни за что...

– Но наша молодость уже была, Или, – он поднял на меня глаза, полные печали, – разве она была такой уж плохой? Ведь мы были друг у друга.

– Только мы друг у друга и были! Да, она была плохой, ужасной! – взорвалась я. – Но мы в этом не виноваты! Ты помнишь хоть один спокойный, сытый год? Когда зараза не сжирала наш урожай, или мы сами не ютились за закрытыми дверями, боясь хвори? Когда эта земля не переходила из одних загребущих лап в другие? Как насчёт года, когда деревню захватила шайка разбойников?! Или тебе больше понравился тот, когда зима длилась шесть месяцев?!

– Тише, тише, – он замахал на меня руками, – вижу, ты и так уже всю себя съела. Я так понимаю, сделанного не воротишь?

Я помотала головой.

– И по поводу этого твоего... бремени ты к Лойле уже ходила?

– Она боится мне помочь. Боится Подлунника.

– А чем он так страшен?

– Не знаю, но Лойла называла его Вором Лет и заявляла, что он могучий и древний.

– Да уж, сначала хоть разузнала бы, что за зверь такой, прежде чем с ним... – Джазеф не договорил, и лицо его скривилось от брезгливости.

– Поверь, ничего приятного я...

– Ни слова! – рявкнул он. – Эти мерзости на твоей совести, не хочу ничего знать!

Даже не помню, когда Джазеф в последний раз всерьёз кричал на меня. Я действительно глубоко его ранила. Пусть кричит, пусть отвесит оплеуху – и поделом. Может, чтобы избавиться от двух зол разом, мне пойти в лес, да и удавиться на суку?

Вместо того, чтобы продолжать кричать, Джазеф закашлялся: долго, надрывно, тяжело, будто старый пёс лает. Он сгорбился, зажмурился, и кашлял мучительно долго, зажимая руками рот, а когда убрал их, на ладонях была кровь. Уйдя в тяжёлые мысли, он вытер её о штаны. И тогда я твёрдо решила, что буду с ним до самого конца, даже если он так и не простит меня, даже если будет чураться и гнать, как бешеную лису.

Глава 5. Станет рыжею опять

Шли недели, мой живот раздулся, как шар, кожа, казалось, вот-вот лопнет, а тяжесть в утробе стала трудно выносимой.

Я работала за станком, когда почувствовала резкую боль. Она согнула меня, скрючила, вмиг выжала из тела холодный пот. Пока доползла до кровати, я почувствовала знакомый холод, который распространялся вниз, пока не вытек наружу. Я заставила себя взглянуть но свои ноги. Как и боялась, подол сорочки окрасился чёрным.

Едва дыша, я ждала, пока боль отступит. Потом позвала Джазефа:

– Джаз, похоже, мне срок пришёл!

Он тотчас прибежал в комнату.

– Уже?! Двух месяцев не прошло.

– Может, выкидыш? – я усмехнулась со слабой надеждой.

– Кто их, хтоней, знает, – он неуютно поёжился и передёрнул плечами.

– Я могу уйти в лес, где-нибудь на мху и разрожусь.

– Мать, ну какой ещё лес? Я кровать для кого сколачивал?

– Тогда, может, тебе лучше уйти, пока всё не закончится? Посиди вечерок с мельником Хинсом, или с Юном плотником. Не надо тебе этого видеть. Особенно того, что я сделаю потом.

– И то верно. Не мужское это дело. Повитуху точно не позвать?

– Лойла уже сбежала в город. А простому человеку такое не покажешь.

– Ну держись, тогда, старая... молодая... тьфу!

Не глядя на меня, он быстро натянул безрукавку, чуть не порвав её, и выскочил за дверь настолько проворно, насколько позволяли дряхлые ноги.

Я осталась наедине со своим страхом. Вскоре к нам присоединилась боль. Боль накатывала чёрными волнами, от утробы вверх и вниз пронизывая всё моё туловище. Казалось, это чёрная жидкость, промочившая простыни, превратилось в болевое море. Я засунула в рот скомканную тряпицу, чтобы не слишком громко кричать. А то ещё пройдёт кто-нибудь мимо дома, перепугается до смерти, или ещё хуже – полезет проверять.

Волны накатывали всё чаще и чаще, я едва успевала вынырнуть на поверхность и схватить немного воздуха. Холодеющей рукой я пошарила в поисках чашки с водой. Она должна была остаться там, на полу возле кровати...

Вдруг мои пальцы нежно сжала тёплая морщинистая рука. Я вскрикнула, на этот раз от неожиданности, а не от боли. Кто-то вынул тряпку из моего рта и поднёс чашку прямо к губам. Зубы дробно застучали о глиняную кромку, так меня трясло.

– Джазеф?..

– Ну а кто ж, – хрипло ответил он, – так и знал, что ты всё позабудешь, даже как дышать. Давай-ка, вдох...

– Но ты... Как же...

– Вдох!

Я послушно вдохнула.

– Выдох!

Медленно выдохнула.

Так, вдох за вдохом, минута за минутой, час за часом, я разрешилась от бремени. На удивление, это было не так долго и даже не так больно, как с первым ребёнком. То, что я родила, было гладким, твёрдым, округлым, и лишь под самый конец никак не хотело выходить. Видимо, там у него была более широкая часть.

Джаз обтёр мне лицо холодным влажным полотенцем, снова напоил водой, а потом влил в рот немного самогона.

– Мне же... нельзя.

– А ты что, выкармливать его собралась?

Наконец я нашла в себе силы, чтобы задать самый пугающий вопрос.

– А что там вообще такое? Оно не кричит, не шевелится даже. Оно вообще живое?

– Хочешь сама посмотреть?

– Только не давай мне его! – ужаснулась я.

– И не собираюсь. Я ума не приложу, как это дать.

– Не томи, помоги мне сесть.

Джаз осторожно просунул руки мне под мышки и приподнял, подложив под спину подушку. Я лишь поморщилась: боль быстро уходила. Когда перед глазами перестали плавать багровые пятна, и я смогла видеть ясно, то не поверила своему зрению. На испачканной простыне лежало большое, продолговатое, чуть сплюснутое с боков чёрное яйцо. Его скорлупа маслянисто поблёскивала в свете лучины, которую Джазеф неизвестно когда успел зажечь.

Вдруг Джазеф издал лающий звук, и я испугалась, что у него опять приступ кашля. Но это оказалось началом нервного смеха:

– А не зря я тебя, – он затрясся от хохота, – курицей называл! Глянь-ка, яйцо снесла! Высиживать будешь? Насест тебе сколотить?!

– Завтра на завтрак яичница. Всех соседей угостим! – я изо всех сил сдерживала смех, так как знала, что он перейдёт в рыдания.

– Фу-фу-фу, чур тебя! Скажешь тоже, бесноватая.

Я выдавила из себя кривую, дрожащую улыбку.

Чёрное яйцо дёрнулось.

Смех будто обрубило, улыбки мигом сползли с наших лиц.

– Неси топор, – решительно сказала я.

Джазеф молча встал и сходил за топором. Мне было страшно оставаться с яйцом один на один, но, к счастью, до возвращения Джаза оно не шелохнулось. Подойдя к кровати, он медленно перевёл взгляд с топора на яйцо и обратно.

– Сама не хочешь?

– Я тяжелее чашки ничего не подниму ещё пару дней, – ответила я, показав Джазефу свои бледные дрожащие руки.

– Всё на мне, всё на мне, – проворчал он, стараясь скрыть волнение.

– Меня не заруби.

– А знаешь, иногда хочется!

Он решил переложить яйцо на пол, но побрезговал брать руками. Отставив топор к стене, он обмотал руки полотенцем. Каждая секунда длилась как целая ночь, я одновременно мечтала, чтобы всё наконец закончилось, боялась того, что увижу под скорлупой и приходила в ужас от мысли, что яйцо вот-вот может проклюнуться само.

Вот оно уже на полу. Перекатилось на приплюснутый бок (под собственной тяжестью или по своему желанию?), замерло и заблестело, будто издеваясь.

– Как бы не выскользнуло, – озадаченно произнёс Джазеф.

Я едва не крикнула ему: «давай уже! Давай скорее!». Он подложил по сторонам яйца две четвертинки полена.

– Ну его. И забыть, как страшный сон.

Он занёс над яйцом топор – тяжёлый, хорошо заточенный, за инструментом Джаз всегда хорошо следил. И резко опустил его. Раздался звон, как от удара железа о железо, а потом крик Джазефа.

– Что с тобой?!

– Отдача, – простонал он, – чуть плечо не вывихнул.

– Тогда, может, не...

Он ударил снова, замахнувшись из-за головы. Звон был оглушительным, а чуть позже раздался более глухой звук. Я не сразу поняла, что это отлетевшая лопасть топора воткнулась в пол.

– Ну и ну! – только и протянул Джазеф, потирая плечо и смахивая пот со лба. – Ни царапинки.

Я вытянула шею, разглядывая яйцо.

– На семечко подсолнуха похоже... – прошептала я, чтобы хоть что-то сказать, нарушить тягостную тишину.

– Так давай зажарим его! – лицо Джазефа просветлело.

Я согласилась, и он затопил печь. Ночь была тёплой, поэтому вскоре в комнатушке стало невыносимо жарко. Дров Джазеф не жалел. К тому времени, когда огонь разгорелся в полную силу, я уже смогла встать.

– Давай я. Я сглупила, мне и брать грех на душу.

– На ногу себе не урони, – пробубнил он.

Наклонившись со стоном, я подсунула пальцы под тупой конец яйца и приподняла его. Тут же уронила: тяжёлое, собака такая. Догадалась докатить до печки. Там приподняла немного, раскачала и бросила в топку, благо она была невысоко от пола. Поленья затрещали, взметнулся сноп искр. Я торопливо попятилась и чуть не упала, но Джаз успел подхватить меня.

Несколько минут мы просто молча глядели на огонь и яйцо в нём. ничего не происходило, но Джаз на всякий случай держал в руках кочергу.

– Дверцу закроем?

– И запрём.

– И подопрём поленом.

Нелепое чувство в такой страшный момент, но я порадовалась, что мы до сих пор можем продолжать мысли друг друга, как и в юности. Мы договорились не спускать глаз с подпёртой дверцы печи до утра.

...Когда я открыла глаза, в окно уже пробивались лучи рассвета. В комнате всё ещё было жарко и душно, но теперь ещё и стоял мерзкий запах, так что у меня ломило виски. От моего шевеления Джазеф тоже проснулся.

– Отойди подальше.

Он снова взял кочергу и медленно-медленно, как будто оттуда может выскочить бешеный зверь, сбросил защёлку и открыл дверцу.

Яйцо лежало в куче пепла и выглядело целым. Правда, слизь выгорела, и поверхность скорлупы стала сухой и пористой, как кусок угля.

– Изжарилось... – полувопросительно произнесла я.

Будто отвечая мне, яйцо шевельнулось.

Глава 6. И нальётся силой тело

– Закопаем его! – выпалил Джазеф.

– Семечко подсолнуха? Закопать? Оно нам только спасибо скажет. А вот у кузнеца печь пожарче будет. Мехи раздует...

– Как мы ему объясним? Скажем, мол, дракониху в курятнике завели?!

Нас охватило какое-то истеричное, лихорадочное веселье.

– Бросить в реку? – я зыркнула на яйцо с искренней ненавистью.

– Вынесет на берег – укоренится. В болото бы подальше унести.

– ...И самим же там увязнуть к ядрёне матери. Если уничтожить не получится, отдадим бродячим торговцам или цирку. Они любят диковины, ещё и денег выручим.

– Нельзя невинных людей под беду подводить.

– А помнишь старый колодец? – вдруг вспомнила я. – Тот, самый глубокий, на месте старой деревни. Разбойники, когда лет двадцать назад уходили, туда труп коня бросили, чтоб насолить на последок.

– Помню, как же. Мы ж тогда в трёх домах от него жили. Потом без воды тяжко стало, вся деревня снялась с места и перебралась поближе к реке. Старый наш домик мне куда больше нравился, чем нынешняя хибара, – мысли Джазефа убежали по тропинкам воспоминаний, – только он пересох давно.

– Да, двадцать лет – срок большой. Но далеко ходить не надо: помнишь же, у Юна года три назад куры перемёрли от заразы. Он их туда всех и выкинул, – я живо припомнила угрюмую физиономию Юна, полную тачку кур и вонищу на полсела.

– А муж Ювин муж туда пару лет подряд выгребную яму вывозил на тачках. Они ж недалеко живут. Что туда только в этот колодец бросали гнить... Глубина-то – ого-го.

– Глубина бездонная, холод собачий, тьма – хоть глаз выколи, и всякого яду на сотню лет вперёд, – подытожила я, – такое любого чёрта в могилу сведёт.

Не теряя времени даром, мы положили яйцо в мешок, взяли с собой два ведра и моток самой крепкой верёвки и отправились к заброшенному колодцу. Мешок тащила я, и ноша не казалась особенно тяжёлой, но со старыми ногами Джаза мы добрались только к полудню.

Миновали заброшенные крестьянские домики, почти развалившиеся под натиском молодого леса, пробрались через бурелом. Даже с обновлённым зрением (оно продолжало улучшаться с каждым днём) я еле-еле углядела остатки замшелой кладки колодца. Камни в ней совсем расшатались.

Мы положили яйцо-семечко в ведро поменьше, накрыли ведром побольше, так что получился железный чехол, крепко-накрепко перемотали верёвкой, навязав узлов. Положили чехол в мешок вместе с кучей тяжёлых камней из кладки колодца, снова завязали и сбросили в чёрную смрадную бездну. Прислушались. По ощущению, целая вечность прошла, прежде чем донёсся едва различимый всплеск.

– Кончено, – сказала я.

– Кончено, – согласился Джазеф, глядя мне прямо в глаза.

Хотя ледяная рука страха отпустила наши сердца, горечь осталась. Его обида, мой стыд, его старость, моя молодость. Мы оба понимали, что уже ничего не будет как прежде.

∗ ∗ ∗

Чтобы я могла выходить в деревню, мы решили выдать меня за некую двоюродную племянницу, которая приехала из города поухаживать за стариками. В день похода к колодцу я, по словам Джазефа, выглядела уже лет на двадцать младше своего настоящего возраста. И продолжала молодеть день ото дня.

Весна постепенно перерастала в лето. Молодые листья и свежая трава сияли такой яркой и сочной зеленью, что хотелось зарыться в них лицом, запустить руки и гладить, гладить, пока все пальцы не будут в терпком соку. Гуляя или выходя по делам, я постоянно сходила с тропинок, чтобы понюхать каждый приглянувшийся цветок, спугнуть каждую бабочку или пчелу, чтобы понаблюдать за её полетом. Я ощущала всем телом, как природа дышит, дышит в унисон со мной.

Иногда было стыдно за это чувство, ведь я получила всё обманом. Но я ничего не могла с собой поделать. Горечи добавляло и то, что Джазеф потихоньку сдавал. Я уговорила его не работать в поле хотя бы пару недель, и наняла сына соседки Мурии, оплатив работу рулоном ткани. Лишившись основного занятия, вместо того чтобы отдыхать, Джаз скучал. Травяные отвары от новой знахарки немного помогали ему от кашля. Я старалась каждый день вытаскивать его на небольшую прогулку, но он жаловался на ломоту в костях и усталость и предпочитал сидеть сидеть на крыльце, печально глядя поверх нашего огорода куда-то вдаль.

В один из дней я пошла к новой знахарке, чтобы взять какую-нибудь разогревающую мазь для суставов. Знахарка заняла покинутый домик Лойлы. Проходя через рыночную площадь, я застала у овощного прилавка настоящее столпотворение. Почти три десятка человек толклись вокруг большого ящика, удивлённо восклицали, ахали, засыпали фермера вопросами.

– Прикармливали чем?

– Что за сорт?

– Ведунья заговорила?

Мне тоже стало интересно, на что они там глазеют, к тому же, я соскучилась по болтовне. Протолкалась между спинами землепашцев, доярок, ремесленников, и увидела... полный ящик моркови. Морковь как морковь: крупная, ярко-оранжевая, но как она успела так вымахать в самом начале лета?!

– А ещё что-нибудь выросло? – спросила я.

– Было бы здорово. Но только морковь, причём на одной половине грядки!

Фермер развёл руками. Похоже, он был удивлён не меньше нашего.

Сочные овощи быстро расхватали, но и мне удалось урвать одну морковку. Я решила натереть её для Джазефа – пусть поест свежего, может, и сил прибавится.

Ещё несколько дней протекли без происшествий. Я быстро молодела, Джаз медленно чах. Часто он бодрился и приговаривал что-то вроде: «Экий я счастливчик, с такой молодкой живу, красной девицей! А ведь палец о палец для этого не ударил!». Но я видела, что ему неловко. Он начал стесняться своей дряхлости.

Я чувствовала себя довольно одиноко, толком поговорить было не с кем, не заводить же дружбу с дочерьми старых подруг. Так что обрадовалась, увидев соседку Мурию, подходившую к нашей калитке. Я вышла к ней, повязав на нижнюю часть лица платок. Хотелось сказать «привет», но пришлось:

– Здравствуйте, тётя Мурия.

– Привет, э-э-э...

– Хилина, – подсказала я.

– Хилина, скажи, пожалуйста, не забредала ли к вам на участок овечка?

– Не видела. А что, сбежала?

– Да вот, странное дело... – Мурия скрестила руки на груди и озадаченно поджала губы, – в загоне с утра не досчитались овцы Сметанки, совсем ещё молодки. Хотя мой младший уверяет, что всех вчера загнал, да и загон утром был заперт.

– Странное дело, – ответила я, не зная, что ей посоветовать.

– Такая она маленькая, Сметанка, белая с серым пятнышком на голове. Я рассчитывала через пару месяцев получить с неё хороший настриг, – Мурия явно была расстроена.

– Если увижу, сразу же позову вас, или сама постараюсь её приманить, – пообещала я.

– Спасибо, деточка. А как поживает Илиса? – переведя разговор на Илису, то есть на меня, соседка прищурилась, вглядываясь в дом и крыльцо. – Давненько её не видно в селе.

– Ой, тётя Илиса приболела. Боюсь, у неё зараза какая, потому и рот с носом платком прикрываю, – ответила я.

На самом деле платок служил для того, чтобы скрыть бросающееся в глаза сходство со мной старой.

– Ну тогда передавай привет, зайду, как поправится.

Мурия удалилась, время от времени окликая свою Сметанку, а я пошла в дом ткать. По дороге спросила у Джаза, по обыкновению сидевшего на крыльце:

– Ты овечку не видел? Молодую, белую, с серым пятнышком.

– Не видел, – ответил он, вынырнув из глубоких дум, – зато сову слышал.

– Вчера ночью?

– Да нет, только что.

– Совсем спятил, старый! – моё сердце кольнула жалость. – Какая сова, время полдень!

– А я слышал, – настаивал он, – кто ещё «угу» кричит, заяц?

– Ладно, не кипятись, слышал и слы...

Меня перебило тихое, но отчётливое уханье совы со стороны леса. В голове тут же всплыли дурацкие строчки, от которых почему-то побежали мурашки по спине: «В полночь жаворонок пел, в полдень ухала сова». Что это, детская колыбельная? И тут я вспомнила: такие слова раз за разом бормотала Лойла во время обряда.

– Просто сове не спится. С кем не бывает, – сказала я, стараясь скрыть дрожь в голосе.

Время шло, хотя на мне и спотыкалось. Племянницу Хилину пришлось заменить на внучатую племянницу Ильяну. В деревне, насколько я знала, никто не заподозрил подвоха. Всем было не до нашей семейки.Особенно Мурии: её овца нашлась, но при страннейших обстоятельствах, которые сочли дурным знамением.

Сомнений не было, овца та самая, но нашли её уже мёртвой. Бедняжку не задрал волк, не заломал медведь... Ярочка, которой не было и года, когда она пропала, умерла от старости. Всего за шесть дней она каким-то образом выросла так обросла шерстью, что вряд ли могла хоть что-то видеть и ходить, выросла до взрослой овцы и одряхлела. Шкура стала обвисшей и грубой, жёлтые зубы потрескались, а на глазах разрослись бельма.

На этот раз я решила ничего не утаивать и сразу всё рассказала Джазефу. Он подумал о том же, о чём и я:

– Не иначе твой Подлунник шалит.

– Мстит за своё дитя... – со страхом прошептала я, – или само дитя каким-то образом вылупилось и выбралось. И оно голодно.

– Они оба наверняка чертовски злы на тебя!

– Спасибо, успокоил.

– И на меня заодно.

– Выставлю плошку сливок, как домовому. Может, попугают и отстанут.

– Давай уж сразу бочку, – невесело усмехнулся Джазеф.

Не успела деревня успокоиться после случая с овцой, как пропал младший сын Ювы. Семья у неё большая, так что они всех подняли на уши. Сама Юва (умеренно помолодевшая и резвая) пошла ко мне, хотя наши дома находились довольно далеко друг от друга. Увидев её, я почувствовала облегчение. В кои-то веки можно не скрываться.

– Или, – заговорщицким шёпотом заговорила Юва, – ну ты даёшь, помолодела – не узнать... Ладно, я вот что думаю, что если пропажа моего Ёкава связана с обрядом... ну, понимаешь, с обрядом. Может, Лойла нам чего-то не досказала. Может, Вор Лет мстит мне за то, что я мало пожертвовала. Или что я как-то... неуважительно к нему?

Положение моё было сложное: по-хорошему надо бы признаться Юве, что сын пропал не из-за неё, чтобы хоть на себя не грешила. С другой стороны, она наверняка спросит, а из-за кого тогда. Не хотелось бы, чтобы вся их семейка на меня ополчилась.

– Может, и связано с обрядом, пёс его знает, – осторожно ответила я, – а может, просто сбежал, сам через день вернётся. Знаешь же, подростки. Ребята небось задразнили, обиделся.

– Может и так. Уж я тогда задам этим ребятам, когда расспрошу его! И ему самому заодно. Спасибо, что ободряешь, Или. Но что если он, как та овечка... от старости... – Юва всхлипнула, а я хотела провалиться от стыда сквозь землю.

Чтобы хоть как-то успокоить совесть, я присоединилась к поискам мальчика. Вдруг и правда убежал, и сейчас на какой-нибудь полянке строит шалаш и лакомится земляникой. Я знала Ёкава, он рос некрасивым, рыхлым подростком, лицо его покрывали угри, да и в целом оно выглядело каким-то опухшим. Сверстники часто дразнили его за внешность, низкий рост и писклявый голосок.

Искать я стала в лесу. Сначала ходила по опушке, но потом пересилила неясный страх и углубилась под сень деревьев, где даже летним днём царил сумрак, а землю покрывал мягкий ковёр мха. Главное ненароком не забрести в болото. «Или к заброшенному колодцу» – услужливо подсказал страх.

Когда начались сумерки, в лесу стало быстро темнеть, и я уже собиралась повернуть домой, как вдруг заметила среди деревьев высокую тёмную фигуру. Хотела броситься бежать, но застыла, как вкопанная. Ноги не слушались. Наконец мне удалось попятиться. Фигура стала приближаться семимильными шагами. И вдруг крикнула низким голосом:

– Тётенька, подождите!

Молодой басок был мне незнаком, но главное, это был обычный человеческий голос.

– Кто ты такой? – крикнула я, продолжая потихоньку отступать.

– Я Ёкав, – фигура приблизилась ещё и оказалась высоким плечистым парнем, а не чёрным дылдой с цветком вместо головы.

– Врёшь, – ответила я, осмелев, – Ёкав, сын Ювы, мальчик. Или ты другой Ёкав?

– Да, Юва моя матушка! – парень просиял какой-то глуповатой улыбкой, – пожалуйста, тётенька, выведите меня домой!

«Какая я тебе тётенька, – подумала я, – мы почти ровесниками выглядим».

– Слушай, а как ты вообще оказался в лесу?

– Не знаю, – ответил он и шмыгнул носом, – вышел ночью по нужде, а проснулся уже в лесу на мху. Ну и ещё со мной случилось... это!

Ёкав (теперь я уверилась, что это именно он) неопределённо показал на своё тело. Его губы задрожали, а глаза наполнились слезами.

– Ну-ну, к чему плакать, – я взяла его за руку, и мы пошли в сторону опушки, – сейчас отведу тебя к маме Юве, вся семья тебя уже обыскалась. Зато смотри, какой ты вырос красавец-молодец, косая сажень в плечах, лицом орёл! Все девки твои будут.

Говоря всё это, я ни капли не лукавила. И всё же знание, что у мальчика украли несколько лет жизни, ужасало. Что если бы на его месте оказался пожилой человек?

Ёкав покраснел.

– Спасибо, тётенька. Вы тоже красивая.

Когда мы вышли из леса, и нас осветили закатные лучи, парень внимательно вгляделся в моё лицо. Его глаза на секунду остекленели.

– Хорошо, что именно вы меня нашли. У меня для вас весточка.

– От кого? – у меня внутри всё сжалось.

– Не знаю, – Ёкав простодушно пожал плечами, – когда проснулся, просто знал, что должен передать именно вам именно эти слова. Повернётся время вспять и седая голова станет рыжею опять. Вам это о чём-то говорит?

– Нет, ерунда какая-то, – поспешно ответила я, – тебе, наверно, приснилось.

– Наверно, – беззаботно ответил он.

Глава 7. У других забери – и нам подари

Я довела Ёкава до самого дома и рассказала Юве, как нашла его. Постаралась убедить родителей его не ругать. Дальше пусть разбираются сами. За ужином Джазеф посмеялся над этой историей.

– Мальчишке это только на пользу пошло! Всыплет на орехи всем своим обидчикам.

– Пожалуй, в этот раз и обошлось. А если бы у него украли не пять лет, а пятьдесят? Что если бы на его месте была чья-то пожилая мать или отец? Нельзя и дальше полагаться на удачу. Это всё из-за меня. Я притягиваю беды на деревню!

– И что ты предлагаешь? – мрачно спросил Джазеф.

– Мы должны уехать. Как можно дальше, чтобы Вор Лет не догнал нас.

– Езжай, раз надо, – бросил он.

– В каком смысле «езжай»? Вместе дождёмся обоза до города, доберёмся – затаимся. Потом, если придётся, в другой город переедем.

– Ну какой мне обоз? – воскликнул Джазеф с отчаянием в голосе. – Какие города?! Посмотри на меня!

– Я каждый день на тебя смотрю. И планирую смотреть каждый день и дальше, – отрезала я.

Собрались быстро. Я понятия не имела, когда мы сможем вернуться в наш дом, в котором прожили без малого двадцать лет, и сможем ли вообще. Остаться без домашнего хозяйства – самый большой страх фермера, но деньги на путешествие были нужны прямо сейчас, и много.

Я продала все готовые ткани, отнесла на рынок кур, а на следующий день свинью вместе с поросятами. Сказала Мурии, что её семья может собрать наш урожай и оставить его себе, и тоже выручила немного. Джазеф следил за всеми приготовлениями с тупой отстранённостью. Похоже, не верил, что всё взаправду.

Когда обоз в следующий раз остановился в нашем селе, мы присоединились к нему, заняв место в телеге вместе с ещё двумя путниками. Сиденьями служили сваленные в кучу мешки с зерном. После того как последние знакомые поля и домики скрылись из виду, я испытала множество противоречивых чувств: тут были и волнение, и любопытство, и печаль по дому, и детский восторг. За всю жизнь я не выбиралась никуда дальше соседних деревень! Просто без надобности было. Но в юности я порой смотрела вдаль с вершины холма или вниз по течению реки и мечтательно размышляла: что там, за горизонтом?

Не скажу, что путешествие было приятным. Телега подпрыгивала на колдобинах так сильно, что даже я со своим небольшим ростом порой ударялась головой о тканевый потолок. Возница крайне неохотно останавливал лошадей, если кто-то просился по нужде, так что приходилось терпеть до дневного привала или ночлега. Если обоз останавливался у деревни, мы с Джазом спали прямо в телеге, на мешках, чтобы сберечь деньги. Но если ночлег приходился на безлюдное место, где на перекрёстке стоял трактир и пара хозяйств, то снимали комнату: не хотелось оставаться в опасной близости к лесу. К счастью, совиного уханья днём мы больше не слышали.

Ранним утром неторопливая череда телег добралась до города. Я слышала, что он далеко не самый большой в мире и даже в нашей стране, но всё равно была поражена. Какие большие и длинные дома! Куда им аж три этажа? В одном таком доме может жить целая деревня. Сколько людей на улицах, и у всех такая чудная одежда: мужчины чёрно-серые, как вороны, а женщины разноцветные, как райские пташки. Я даже в своём лучшем платье и башмаках чувствовала себя неотёсанной деревенщиной.

Многоголосый шум раздражал уши, но ещё больше меня тяготила вонь. Я-то думала, в деревне воняет! К запахам навоза и компоста я привыкла с детства, но в городе везде пахло именно человеческими нечистотами, а ещё дымом – воздух от него казался жирным. Не удивительно, когда все живут друг у друга на головах.

– Как тебе город, Джаз? – спросила я, беря мужа под руку по пути к гостинице.

– На муравейник похож, – ответил он.

– И правда.

Мы сняли комнату в неплохой гостинице, и уютная обстановка немного примирила меня с городом-муравейником. Первым делом я нашла местного врача. Описания болезни ему оказалось недостаточно, он настоял, что должен сам осмотреть Джазефа. Сразу видно, учёный человек. Такой серьёзный подход вселял надежду. В комнате гостиницы он усадил Джаза у окна, где было посветлее, заглядывал в рот, щупал какие-то шишки под челюстью, стучал молоточком по груди и спине и слушал через медный рожок.

В конце концов врач сказал, что даст нам микстуру для облегчения кашля и порошок для ослабления боли (предупредив, что избыток порошка, принятый разом, может усыпить Джазефа навсегда). Но с причиной болезни он не мог помочь.

– Скажу честно, осторожно начал врач, – если где и смогут искоренить болезнь твоего мужа, то в столице.

– В столице...– растерянно протянула я, – но до неё же недели пути!

– Я лишь сказал, где у вас будет шанс. В столице в высоких башнях и тихих садах живут и работают мудрецы, сведущие в самых разных науках.

Я заплатила врачу за осмотр и лекарства и поблагодарила его за совет. Теперь пришло время заняться собственным проклятьем. Интересно, есть ли в городе ведуньи, или все горожане считают наговоры и сглазы бабушкиными сказками?

На главной площади города я сразу углядела большой тёмно-бордовый шатёр с яркими завораживающими узорами. Он всем своим видом намекал, что внутри скрываются тайны и чудеса. Мне едва удалось протолкаться к шатру сквозь плотную толпу, а потом ещё и пришлось отстоять длинную очередь. Уж не Лойла ли вывела своё дело на новую высоту?

Но нет, гадалка была мне не знакома. Её старое мудрое лицо и степенные движения внушали доверие. А количеству магических побрякушек Лойла бы обзавидовалась. С потолка шатра свисали пучки всевозможных растений и грибов и даже мелкие чучелки неведомых мне зверей. Ещё больше гадов плавало в стеклянных сосудах, видимо, засоленных или замаринованных. Я надеялась, что гадалка не предложит мне отведать кусочек!

– Проходи, девица, садись на подушки.

Оглянувшись на плотно сомкнувшиеся занавески, я неловко присела на горку вышитых подушек.

– Не смущайся, расскажи, кто тебя преследует.

– Откуда вы знаете?! – изумилась я.

– Аура у тебя тревожная, как у лани, волков учуявшей, – туманно ответила гадалка.

– Меня преследует... дух. Демон.

– Давай-ка ручку, узнаем, как его величают.

– Нет-нет, я прекрасно знаю его имя! – довольно невежливо перебила я. – Это Вор Лет, Подлунник.

По уверенному и спокойному лицу гадалки будто пробежала рябь.

– Не произноси его имя вслух, – не то посоветовала, не то попросила она.

– Вы о нём знаете?! – спросила я с надеждой. – Скажите, сможем ли мы с мужем убежать от него, если уедем далеко-далеко? Или, может, как-то умилостивить его?

Гадалка тяжело вздохнула.

– Я знаю только один случай, когда Сын Луны ополчился на людей. Во времена охоты на ведьм церковники пытались устроить ему засаду. Семерых старух заставили его вызвать, а в кустах поблизости прятались вооружённые монахи.

– И чем... всё закончилось? – спросила я с замиранием сердца.

– Ничем хорошим. Все умерли от старости в ту же ночь.

– Неужто у нас совсем нет шансов?! – я пыталась держать себя в руках, но чувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы.

– Моих сил здесь не хватит, – призналась она, – но, возможно, в столице смогут тебе помочь. Там, в высоких башнях и тихих садах, великие мудрецы изучают различные искусства, в том числе и оккультное.

Заплатив гадалке за совет, я поспешила обратно в гостиницу, к Джазефу. Новости нельзя было назвать утешительными, но теперь у нас хотя бы была цель, пусть и очень далёкая.

– Джаз, мы едем в столицу! – с порога выкрикнула я.

– Ох-хо-хо, ну хоть не за тридевять морей, и на том спасибо, – проворчал он, – ичто там, в столице?

– Башни. Сады. Великие мудрецы. Они изучают... акульные науки и наверняка помогут и с твоей болезнью, и с моим демоном. И ещё, как мне кажется, демон, привыкший к тихим лесам и полям, испугается сунуть свой нос в такой огромный город, как столица.

– Да я и сам испугаюсь, – ответил Джазеф, – я скучаю по своим полям, я устал от путешествия. Если столица в десять раз больше этого города, то и воняет там, должно быть, в десять раз сильнее.

– Мы отдохнём здесь пару дней, – решительно сказала я, – а потом двинемся в путь.

Джаз тяжело вздохнул, но возражать не стал.

Ночью я никак не могла заснуть. Соседи по этажу громко разговаривали, клопы в постели кусались, в комнате было ужасно душно. Тихонько, стараясь не разбудить Джазефа, я вылезла из постели и открыла ставни, впустив в комнату тёплый и смрадный запах городской ночи. Мне не хватало привычных звуков: переклички лесных птиц и стрёкота сверчков. Разве что то и дело орали кошки или заливались лаем собаки...

...И полночная песнь жаворонка раздалась так близко, словно он сидел на соседней крыше.

Я захлопнула ставни и отскочила от окна. Спряталась с головой под одеяло и зажмурилась, как малое дитя. Остаток ночи я промаялась без сна и, едва дождавшись рассвета, разбудила Джаза и собрала наши скромные пожитки. Мы продолжили путь вместе с тем же обозом, с которым приехали в город.

От порошка, который выписал врач, боль у Джазефа в груди ненадолго унималась, но при этом затуманивался разум. Он по несколько раз на дню спрашивал, куда мы едем, и удивлённо оглядывался по сторонам.

– Или, далеко ещё до нашего села?

– Всё дальше и дальше, – отвечала я, стараясь не раздражаться, – мы едем в столицу.

– О-о-о, ничего себе!

А через пару часов:

– О боги, Или, дай-ка мне ещё того порошка! В груди будто костёр развели!

– Давай подождём до вечера, Джаз, так доктор сказал, – говоря это, я чувствовала себя мучительницей.

– Так ты дай за раз щепоток десять, а потом я неделю без него протяну.

– Глупый, ты от десяти навсегда уснёшь.

– Вот и хорошо...

– Сейчас ка-ак получишь у меня за такие бредни!

Мы останавливались в больших сёлах и небольших деревнях, в городах и придорожных трактирах, но стоило задержаться хотя бы на день – полночный жаворонок, полуденная сова. Засохшее за ночь дерево за окном, резко подросший ребёнок трактирщика или умирающая от старости крыса, скребущаяся в нашу дверь. Сам ли Подлунник изображал птичьи крики или будил во внеурочное время бедных пташек, я не знала, да и знать не хотела.

Я понимала, что быстрое путешествие убивает Джазефа. Но промедление ещё скорее убило бы нас обоих.

В одном из дрянных постоялых дворов в каком-то захолустном городишке путники спали на втором этаже прямо на полу, вповалку, подстелив свою одежду. Я была совсем без сил, поэтому, укутав Джаза кое-как, уснула мёртвым сном. А когда проснулась, обнаружила, что у нас украли все деньги.

– Что же нам теперь делать?! – я старалась храбриться перед Джазом, но на этот раз не смогла скрыть отчаяния. – Ни вперёд без денег не поедешь, ни домой!

– У других забери... – тихо сказал Джазеф и закашлялся, – и нам подари.

– Что-что? – я подумала, что ослышалась.

– У других забери – и нам подари. У других забери – и нам подари, – напевал он, глядя в пустоту.

– Хватит, хватит, хватит! – я заткнула уши и зажмурилась.

Дух нашептал ему эти слова? Это намёк для меня, что он заберёт Джазефа?! Нет-нет-нет, только не это! Пусть лучше бы высосал из меня всю молодость, забрал всё назад, чтобы всё закончилось своим чередом!

Нужно любой ценой добраться до столицы. А для этого нужны деньги.

– У других забери... – я обречённо усмехнулась, – так-то неплохой совет. Джаз, я знаю, тебе это не понравится, но мы будем просить милостыню.

Он не ответил, будто вообще не понял моих слов.

Скрепя сердце, я вывела мужа на обочину главной улицы города, где просили подаяния и другие нищие. Джазефа я посадила на свой сложенный в несколько раз плащ и положила перед ним его соломенную шляпу, которую зачем-то тащила с самого дома. Вот и пригодилась. Сама же встала рядом и стала петь, что приходило в голову. В молодости, в смысле, в своей первой молодости, я пела лучше всех в селе.

Сначала я не могла справиться со стыдом и пела тихим, дрожащим голоском. Но так на людной улице меня почти никто не слышал. Пришлось вложить в голос всю свою грусть, тревогу, гнев, любовь и надежду. В шляпу начали время от времени бросать монеты. Люди задерживались возле нас – кто на пару секунд, кто на несколько минут – качали головами и притопывали в такт.

Когда мы кое-как насобирали денег на проезд до столицы, а городская улица начала быстро пустеть, напротив меня остановились трое мужчин. Я надеялась, что, послушав несколько моих простых деревенских песен, они подадут побольше. Тень самого высокого и крупного из них падала прямо на меня, заставляя чувствовать себя беззащитной. Мой голос всё слабел и слабел, и когда очередная песня кончилась, новая никак не шла на ум.

– Денежки собираешь, малышка? – спросил верзила, нависший надо мной.

Несмотря на ласковое обращение его голос показался мне недружелюбным.

– Да, на проезд в обозе.

Молчание могло бы его разозлить.

– А хочешь сразу много денежек? – он осклабился. Я опустила глаза.

– Нет, спасибо, нам уже хватит. Мы как раз уходим.

– «Нам»? Вам с этим стариком? Советую бросить своего деда и пойти с нами. Будет очень весело. По крайней мере, троим из нас.

Все трое коротко рассмеялись – как будто вороны закаркали над падалью.

– Он мне не дед, а муж! Я замужем и никуда с вами не пойду! – ответила я, собрав остатки храбрости.

– Муж?! – верзила, похоже, действительно удивился. – Вот бедняжка! Ну тогда мы просто обязаны спасти тебя из такого неравного брака!

Он протянул ко мне здоровенную лапищу, намереваясь грубо схватить за плечо, за шею или за волосы. Я чуть присела и сжала кулаки, готовясь защищаться. Хотя от троих мужчин, чьи глаза влажно горели от желания, у меня не было никаких шансов. На улице почти не осталось людей, да и вряд ли бы кто-то заступился за незнакомую деревенскую девушку перед такими бугаями.

За миг до того, как он коснулся меня, рука верзилы резко дёрнулась. Он схватился за кисть, будто обжёгся обо что-то в воздухе, и хрипло взвыл.

– Ты чего придуриваешься? – спросил один из его дружков.

– Рука! Моя рука!

– Да что с ней?

– Она... сморщилась! И все пальцы болят!

Верзила в ужасе рассматривал свою правую руку, левой сжав предплечье так, словно в нём был яд, который мог разлиться по всему телу. С рукой и правда произошло страшное: кожа сморщилась и засохла, покрылась старческими пятнами, курчавые волосы поседели, вены вздулись и стали извилистыми, а суставы распухли артритными шишками.

– Как у старика столетнего! Как она это сделала?! Ведьма!

– Отомстите за меня, ребята-а! – простонал верзила с постаревшей рукой.

Но его дружки не спешили лезть к той, что могла быть колдуньей.

– Да, я ведьма! Сейчас всех троих превращу в стариков! И начну с яиц! – выкрикнула я, выбросив вперёд руку с напряжённо скрюченными пальцами.

И трое здоровенных мужиков развернулись и убежали прочь, как трусливые псы.

– Еле отделались! – вздохнула я, наклонившись к Джазефу. – А неплохо я их, да?

Но тот во время стычки просто уснул. Мне бы должно радоваться, что отделалась от насильников, но вмешательство Подлунника пугало. Он как бы говорил этим: «вы мои жертвы и не достанетесь никому кроме меня».

Переночевали мы в конюшне, куда пустил нас один добрый человек. Он же рассказал нам, что до столицы всего день пути.

– Всего день, слышишь! – я потрясла Джаза за плечо. – Послезавтра будем уже в столице!

Он хотел что-то ответить, но закашлялся. Я дала ему микстуры и порошка.

Утром, едва рассвело, я потащила Джазефа искать попутную телегу. В столицу отсюда ехали многие, но возникло новое препятствие.

– Старик не поедет, – отрезал возница.

– С чего это? Денег хватает на нас обоих!

– Он больной насквозь. Всех путников перезаражает и меня заодно.

– У него не заразная болезнь! – заверила я. – Уже лет пять у него, а я с ним живу и не заразилась.

– Так ты тоже заразная небось, просто пока не проявилось, – возница сплюнул, – не поедешь.

Примерно также отвечали и остальные возницы. Вскоре о «заразных» старике и девушке знал уже весь обоз, и нас просто погнали прочь.

Я уже чуть не рычала от злости. Если б была одна, пошла бы в столицу хоть пешком! Но Джазеф точно не осилит этот путь.

– Оставь ты меня, а, – произнёс он неожиданно разборчиво и посмотрел на меня ясным взглядом.

– Глупостей не говори. Купим тележку.

– Лошадь тоже купишь? Чтобы накопить хотя бы на ослика, тебе придётся распевать ещё неделю. Защитит ли тебя снова демон?

Всё-таки он всё видел, тогда, на улице.

– Или сама в телегу впряжёшься, кобылка ты моя?

– А вот и впрягусь! – ответила я упрямо.

Идея показалась мне не такой уж безумной. Я купила маленькую лёгкую тележку, усадила туда Джазефа и укрыла нашим оставшимся тряпьём. А затем впряглась в тележку, как маленький рыжий ослик, и отправилась в последний путь.

Глава 8. Приди, Дочь Луны

Через час я взмокла, как лошадь. К счастью, хотя бы дорога была мощёная, ровная. Столичная область всё-таки.

– Ничего, Джаз, вот доберёмся до столицы – сходим в баню и отоспимся на мягких постелях! – где мы возьмём на это денег, я предпочитала пока не думать.

Он не ответил. Несколько телег обогнали нас, но подвезти не предлагали. Только удивлённо присвистывали возницы, глазели путники, сидевшие на мешках и тюках, будто куры на своих насестах. Больше по дороге никто не проезжал.

Через три часа заболели руки, сжимавшие ручки тележки.

– Там башни... до самого неба... и на каждом этаже по мудрецу. Чем выше, тем мудрее, конечно. Надеюсь, нам не придётся подниматься на самый верхний.

Джазеф молчал, только время от времени приглушённо стонал или заходился кашлем. Я уже не знала, сколько прошло часов, но солнце давно перешло зенит. Надо спешить. Ещё прибавить шагу.

– ...И сады. Огромные тенистые сады, каждый больше нашего села. В них прохладные фонтаны... в мраморных чашах. Вода такая чистая, что можно пить. В сверкающих брызгах – о боги! – отражаются золотые крыши башен...

Ответом было только тяжёлое дыхание. И хорошо: пока есть дыхание, есть надежда. Теперь у меня болело всё. Бессонные ночи тоже давали о себе знать.

– Там тысяча сортов цветов. Летает тысяча видов птиц... и бабочек. И люди летают... нет, это уже чересчур. Люди гуляют по мостам из радуги.

Впереди забрезжил свет. Белый и чистый – не похоже на кровавое зарево заходящего солнца. Я подняла голову и на секунду остановилась, чтобы оторвать одну руку от ручки тележки и откинуть волосы со лба. Ладонь уже была покрыта кровавыми мозолями. Прямой участок дороги вёл к высоким воротам в мощной городской стене. Стена слепила белизной, похоже, она была сложена из мрамора. Ворота же были золотыми, ажурными, тонкой изящной ковки. За ними виднелась сочная зелень и бело-розовая пена цветущих садов. Над стеной виднелись сияющие куполообразные крыши.

– Джазеф, мы дошли! Вот она – столица! Ещё совсем чуть-чуть!

Аж глазам больно... Но откуда столько света? Сейчас ведь вечер. Не может же город светиться сам по себе. Я с силой потёрла кулаками глаза. Прекрасный город, в который я уже поверила, расплылся предобморочными пятнами. А трели райских птиц и мелодичная перекличка колоколов оказались звоном у меня в ушах.

Впереди была лишь дорога между мрачными стенами леса, терявшаяся в темноте. Разве что справа и впереди, недалеко от обочины, виднелась покосившаяся хижина. В крошечных окошках без ставен – ни огонька. Просто хибарка, в которой охотники и путники могли укрыться от непогоды.

– Ничего, – произнесла я, уже ничего не чувствуя, – ничего. До столицы доберёмся завтра. Если ты не против, Джаз, переночуем в этом... милом... домике.

– Джаз? Джазеф!

Мне показалось, что муж спал с открытыми глазами. Я не смогла услышать дыхание. Стала изо всех сил трясти его за плечи, внутри меня, в душе, что-то будто рвалось в клочья. Тут губы Джазефа задрожали и он поднял на меня неожиданно весёлый и беззаботный взгляд:

– Такая девица-красавица, и так интересно рассказывает! Ты медичка или магичка? Или моя внучка?

– Помолчи, сойдёшь за умного! – прокричала я, глотая слёзы.

На силе чистой ярости я вновь подхватила ручки тележки и дотащила её до убогой хибары. Внутри была всего одна крошечная комнатёнка с земляным полом, паутиной по углам и сквозняками, свободно проникавшими между неконопачеными брёвнами. Никакой мебели и утвари. Только маленькая глиняная печурка, куча подгнившего сена в углу, кочерга и топор у стены. Я перетащила Джаза на сено и укрыла валявшейся рядом мешковиной. Ночь было странно холодной для лета, и я понимала, что нужно растопить печку, чтобы Джазеф не замёрз окончательно, но сил уже не было.

В окошко лился свет полной Луны, и жаворонок заливался в истерике. Мой преследователь настигал меня, а к Джазефу подкралась его собственная охотница, равнодушная, безжалостная, от которой ещё ни одной жертве не удавалось ускользнуть. Рано или поздно она приходит за всеми. Её имя люди боятся произносить ещё больше, чем имя Подлунника. Она не крадёт жизни. Она их заканчивает.

– Думаете, я сложу руки?! – выкрикнула я, повернувшись лицом к хлипкой щелястой двери. – Не дождётесь! Слышите, вы оба?! Не дож-дё-тесь!

Я схватила прислонённый к стене ржавый топор и взвалила его на плечо. Сейчас он весил для меня как целая гора.

Дверь не снесли с петель. Она сама собой медленно и тихо отварилась внутрь. Длинная-длинная чёрная фигура на миг заслонила Луну. Золотые лепестки головы, сквозь которые прошёл лунный свет, сверкнули, как жаркое солнце.

Это не он, тут же поняла я. Не Подлунник. Существо той же породы, но другое: более плавные изгибы блестящего чёрного тела, узкая талия с мою руку длиной, маленькие идеально круглые груди без сосков, выглядевшие твёрдыми, как осиные брюшки. Со спины существа что-то свисало. Сначала мне показалось, что плащ, но это была часть тела – длинные перепончатые крылья.

Я осознала, или скорее почувствовала: она та, кто вылупился из яйца. Моё порождение. Моё дитя.

Чтобы войти в комнатку, ей пришлось согнуться в три погибели, так что кожа на отвратительно костлявой спине натянулась, выставив острые позвонки, будто гребень.

– А ну стой! – мой голос ослабел, но не дрогнул. – Убирайся! Я твоя мать, так что слушайся!

– Хороша матушка... – проскрипел позади Джазеф.

Кажется, Подлунница меня вообще не слышала. Её голова-цветок была повёрнута к Джазефу.

– Что ты удумала?! – я поудобнее перехватила топор, боясь что трёхпалая правая рука его не удержит. Топорище стало скользким от холодного пота. – Хочешь до него добраться? Нет уж, со мной будешь дело иметь!

Я изо всех сил обрушила топор, целясь Подлуннице в бок, но лезвие ударило по тонкой суставчатой лапе. Она казалась хрупкой, как сухая ветка, но от удара даже не дёрнулась. Паучьи пальцы мелькнули чёрными молниями, легко выхватили топор у меня из рук и отбросили в сторону.

Один шаг – и она нависла над Джазефом, скорчившимся на жалкой лежанке.

– Что тебе с него?! Возьми меня, у меня дарёных лет впереди полно, насытишься! – забыв о достоинстве, я умоляла Подлунницу, повиснув у неё на руке. Как и у Подлунника, она оказалась неожиданно тёплой.

Без видимых усилий удовище отшвырнуло меня к дальней стене, да так, что у меня дух вышибло.

– Не смей... – прошептала я, как только смогла вдохнуть.

Но она уже подхватила Джазефа, как тряпичную куклу, обвила его всеми своими паучьими лапами, так что он повис будто в чёрной изломанной клетке. Склонила подсолнечную голову прямо к его запрокинутому лицу в подобие противоестественного, нечеловеческого поцелуя. Лицо мужа скрылось за лепестками. Через мгновение Подлунница полностью спрятала Джазефа, закутавшись вместе с ним в свои складчатые крылья.

Стыков видно не было. Посреди сторожки лежало огромное чёрное яйцо. Или подсолнечное семечко. Я встала, хотя поясница болела от удара о стену. Доковыляла до топора. Подняла. Подошла к яйцу.

– Джаз, ты там жив?

Нет ответа. А что я ожидала услышать?

Приложила ухо к поверхности. Она оказалась не кожистой, как выглядела со стороны, а твёрдой. Как камушки, которые порой привозили в наше село бродячие торговцы из далёких стран, где горы дышат огнём – абсидян или как-то так. «Как странно, – отрешённо подумала я, – скорлупа такая тёплая, а пахнет морозным зимним утром».

Хотя в предыдущие разы это не сработало, я стала бить по скорлупе топором. С тупым упорством: снова, снова и снова. Когда сил поднять топор не осталось, стала колотить кулаками, пытаться подцепить краешек крыла, в кровь сдирая ногти.

Никакого результата. И полная тишина внутри. Ну-ну, как раскроется – оборву твари все лепестки.

В конце концов я села на пол, прислонившись к яйцу спиной. И не смогла даже заплакать.

Прошло несколько минут, или полночи, или вечность, прежде чем крылья вновь зашевелились. Подлунница опустила тело Джазефа на земляной пол. Она действовала также, как её родитель во время обряда: довольно мягко, но равнодушно.

Я бросилась к лежавшему навзничь Джазу, не заботясь о том, что чудовище может напасть со спины. Он не шевелился, и глаза были плотно закрыты. Ещё тёплый... Я коснулась рукой его щеки.

– А-а-а! – заорал Джазеф не своим голосом, выпучил глаза и быстро сел. – Оно... она всё ещё здесь?!

Вертя головой, как безумный, он встал (встал на ноги! Впервые за столько дней поднялся самостоятельно!) и тут же опёрся о стену. Свободной рукой замахал на меня.

– Или, встань мне за спину, быстрее!

– Всё в порядке, Джаз, она ушла, – стала успокаивать его я ещё прежде, чем посмотрела в сторону двери. Оказалось, что Подлунница действительно исчезла, будто и не было.

– У-у, бестия... – проворчал Джазеф, снова садясь на сено.

– Что она с тобой сделала? – спросила я, одновременно желая и боясь узнать ответ.

На его лице отразились смешанные чувства: запоздалый страх, отвращение, изумление и... смущение.

– Или, по поводу твоей измены...

– Чего? Это тут причём?

– Мы теперь вроде как квиты. Понимаешь, эта чертовка, она...

– Фу-фу-фу, не хочу знать подробностей! – я демонстративно заткнула уши пальцами.

Неожиданно для себя мы оба рассмеялись, и смеялись долго, с подвыванием, подхрюкиванием, откидываясь на сено и вытирая слёзы. Потом просто долго-долго сидели, обнявшись, да так и уснули, и ни жаворонки, ни совы нам больше не мешали.

Проснувшись поздним утром, мы долго сидели молча. Во-первых, просто наслаждались совместным счастливым молчанием, во-вторых, не знали, с чего начать. Джазеф обнаружил, что и у него недостаёт полутора пальцев на правой руке, но его это не расстроило.

– И что теперь? – спросила я наконец. – Хочешь вернуться домой?

– Не очень. Мы всё продали кроме дома, да и ты давно хотела мир посмотреть. Чего я хочу прямо сейчас, так это дойти до ближайшей деревни и съесть целого быка.

– Обойдёшься. Оставь мне хотя бы треть быка, а лучше половину! А так согласна.

Я тоже почувствовала, что чертовски голодна.

– А потом двинем в столицу. Посмотрим, насколько ты помолодеешь. Чур не сильнее, чем я, а то буду завидовать.

– Только на что мы будем жить в столице? У нас же ничего нет. Ну, кроме подаренных лет.

– По крайней мере, мы есть друг у друга, – ответила я.

---

Автор: Валентина Белякова

Telegram