Под чёрными волжскими водами

Этот текст должен достаться моему сыну или племяннику в составе моей библиотеки и записей, по крайней мере, если моя воля, изложенная в завещании, будет выполнена. Когда я начинал углубляться в это дело, мне казалось безответственным и преступным тот молчаливый ореол вокруг этой темы. Сейчас я понимаю всё. Никогда раньше я не испытывал настолько удушающего, до физиологического ощущения, ужаса. Ныне та грань, отделяющая мой разум от падения в тягучий бред безумия, уже слишком близка, и всё чаще я не могу отличить сны от реальности. Поэтому мне сложно держать мысли в строгости, не уходя в спасительное забытье. Но я твёрдо уверен, что всё, чему я был свидетелем, и то, что я нашёл, должно стать известно широкой общественности. Мне никогда не хватит смелости сделать это самому, как и моим предшественникам, ибо видит Бог: после того как я закончу эти страницы, я постараюсь отстраниться от дел, чтобы закончить жизнь, пусть и в иллюзорном, но спокойствии. Я не в праве чего-то требовать, поэтому мои наследники будут вольны поступать с этим текстом по своему усмотрению.

Последние годы страны Советов были богаты на техногенные катастрофы, потрясшие общество. На нас обрушился невиданный дотоле каскад ужасных событий: авария на Чернобыльской станции, землетрясение в Спитаке, крушение поезда под Уфой, взрыв на станции Арзамас. Всем этим полнились газеты, разрушая сложившийся десятилетиями миф о безопасности. И среди этого хоровода смерти осталась едва заметной трагедия, случившаяся в августе 1987 года в окрестностях города Усть-Волжска. В тот роковой день из детского лагеря «Яркий» отчалил теплоход, обречённый стать гробом для двадцати шести детей и троих взрослых. Эта катастрофа, скромно упомянутая в хрониках тех лет, осталась в тени более громких бедствий. Усть-Волжск был маленьким и к тому же закрытым городом, поэтому не привлекал внимания страны, погружённой в собственные проблемы. Однако через некоторое время в жёлтой прессе стали распространяться жуткие слухи. Говорили о странных обстоятельствах гибели теплохода, более политически ориентированные издания писали о народных волнениях, которые практически привели к вооружённому бунту из-за действий местных властей. Пресса, всегда склонная к сенсациям, описывала детали, которые не могли знать даже очевидцы. Но я, как свидетель тех событий, по воле судьбы, увидел гораздо больше, чем многие. И теперь, спустя десятилетия, считаю своим долгом рассказать о том, что скрывалось за официальными отчётами.

Прежде чем приступить к повествованию, считаю необходимым сделать одно пояснение. Усть-Волжск - это мой родной город. После окончания университета я был распределён в местную газету. Важно другое: даже занимая должность международного обозревателя, выделиться или завоевать хоть какое-то признание было невозможно. Город был отрезан от мира кордонами, а внутренняя цензура была всепроникающей. Но всё же шёл разгар перестройки. Чернобыльская катастрофа проложила путь эпохе гласности, и журналист, освещавший темы, ещё недавно грозившие обвинительным приговором или принудительным лечением в психиатрической клинике, теперь мог обрести славу. По долгу службы штатного сотрудника городской газеты я имел доступ к определённым кругам, среди представителей городского управления, из низших звеньев партийной иерархии. Именно от одного из них, имя которого я благоразумно умолчу, я узнал о трагедии, случившейся в ночь на 30 августа 1987 года. Я был в редакции, когда в середине дня меня отвлёк телефонный звонок. Мы назначили встречу, и уже через час я выслушивал сбивчивый рассказ моего приятеля по университету, тогда служившего в городской милиции. Я ожидал услышать о коррупции в органах или, на худой конец, очередной слух о том, что город хотят вывести из статуса ЗАТО. Поэтому, когда он начал рассказ про какой-то детский лагерь, я начал жалеть о потраченном времени. До тех пор, пока он не дошёл до сути. Выходило, что утром этого дня произошло ЧП, есть жертвы, дети, много. Число неизвестно, ещё работают водолазы. Был отдан приказ о строжайшем нераспространении информации, а сам он серьёзно рисковал. Намёк я понял. И похудел и без того не толстым кошельком. Стыдно признаться, но первым импульсом, который заставил меня углубиться в забытые дела минувших лет, был сугубо корыстный интерес. Время диктовало свои правила, и для журналиста это была возможность, о которой мечтали поколения до меня. Если удастся использовать вырисовывающееся течение времени, можно было прославиться. Я готовил обширный материал о повсеместном превышении полномочий, замалчиваемых инцидентах и о той методичной, бюрократической жестокости, что сопровождала жизнь города и, в особенности, строительство Усть-Волжского водохранилища. У меня скопился толстый блокнот: донесения, городские слухи, обрывки разговоров о злоупотреблениях властью. Но этого было мало, мне нужна была сенсация. Мы быстро распрощались, и, не теряя времени, я отправился в городской архив. В голове уже складывались наметки будущей статьи, которые обязательно должны были включать историю лагеря и его руководства. Неплохо было бы ещё описать территорию вокруг лагеря, ведь я был уверен: раз он находится на берегу водохранилища, то, скорее всего, он либо дореволюционный, либо расположен на территории бывшей деревни. Дело в том, что Усть-Волжск был известен стране не столько как город, сколько благодаря простирающемуся рядом пугающе огромному водохранилищу, могиле для более чем сорока населённых пунктов, безвозвратно поглощённых его водами в тридцатые годы. Бытовые мифы, полувыдуманные истории и шепотом передаваемые легенды об этом сталинском проекте занимали добрую половину моего сборника местного фольклора. Жуткие рассказы о местном ГУЛАГе и бесчисленных строителях ГЭС, ныне покоящихся в братских могилах, переплетались с откровенно мистическими повествованиями, выросшими из повального страха. Эти истории ходили не только в городе, но и далеко за его пределами. Для меня в данном случае они были отличным материалом? топливом для успешной статьи, особенно для аудитории, разогретой публикациями о паранормальных явлениях, наподобие Петрозаводского феномена. Мистика продавалась, и я был готов использовать это. Хотя относился к этим историям крайне скептически, для читателя, не готового к таким темам, это могло стать крючком, за который зацепится интерес, особенно в свете чудовищной катастрофы, где погибли дети. О морали своих действий я тогда не думал вовсе.

Городской архив располагался в здании скромного городского музея в историческом центре. Когда-то это было место торговли, помпезная площадь с исторической застройкой. Но почти сорок лет город был закрытым, притока туристов не ожидалось, поэтому старинная застройка считалась неконструктивным использованием городского пространства. Гигантский собор в центре превратили в склад, биржа стала больницей, а растянувшееся здание какого-то купца, фамилию которого не помнили даже сотрудники музея, стало пристанищем для картин, экспонатов крестьянского быта и полутора десятков чучел животных. Всё это вместе называлось городским музеем. Уровнем ниже находился городской архив, вечно затапливаемое и потому пропахшее плесенью помещение. Обшарпанные стены, резкий запах хлорки и какая-то неестественная приглушённость всех источников света в полуподвальном помещении, такая атмосфера царила там всё время, сколько я помню. Запыхавшись, я заваливал непонятливого сотрудника вопросами, когда ко мне подошёл пожилой человек из руководства архива. Если можно назвать хоть одну встречу судьбоносной, то это была именно она. Он представился Вениамином Георгиевичем. Его фамилию я так и не узнал, поэтому теперь найти о нём какую-либо информацию невозможно. Жив ли он сейчас или где закончил свою жизнь неизвестно. Тогда же я был готов его восхвалить. Он взял моё журналистское удостоверение, и его лицо посерьёзнело. Он слышал, о чём я спрашиваю, и без лишних предисловий пригласил меня в свой кабинет.

Кабинет Вениамина Георгиевича был тесным, с низким потолком и полками, заставленными пожелтевшими папками. Воздух здесь казался тяжелее, чем снаружи, насыщенным запахом старой бумаги и чем-то ещё. Сам он, с седыми остатками волос на лысеющей голове, как будто высушенный временем, сидел за столом, сложив руки, и смотрел на меня с таким выражением, будто давно ждал этого визита. — Вы интересуетесь историей нашего края? — спросил он, не дожидаясь, пока я сяду. Его голос был тихим, но отчётливым, как будто он боялся, что нас могут услышать. Я судорожно пытался придумать, какую историю сочинить, чтобы косвенно подвести к теме детского лагеря и не вызвать лишних вопросов. — Да, — ответил я, усаживаясь на скрипучий стул. — Особенно тем, что связано с водохранилищем. Вениамин Георгиевич кивнул, его взгляд стал затуманенным, как будто он ушёл в воспоминания. — Ваша бабушка, Алефтина Генадиевна, — сказал он неожиданно. — Она работала со мной на раскопках в тридцать втором. В долине, пока её не затопили. Я удивился. Бабушка? Я помнил её как строгую, но добрую женщину, которая учила меня читать и рассказывала сказки. Но о её работе в историческом обществе я слышал впервые. — Она никогда не говорила об этом, — признался я. — Конечно, — ответил он, и его голос стал ещё тише. — Не все вещи стоит обсуждать. Особенно если они связаны с тем, что лучше забыть. Он встал и подошёл к шкафу, запертому на массивный висячий замок. Ключ висел у него на шее на тонкой цепочке. Я заметил, как дрогнула его рука, когда он вставлял ключ в замочную скважину. Замок щёлкнул с глухим звуком, и Вениамин Георгиевич достал толстую папку, перевязанную шпагатом. Папка была старая, обложка потёртая, а по углам виднелись тёмные пятна. — Это не всё, что есть, — сказал он, кладя папку передо мной. — Но этого хватит для начала. Я открыл папку и увидел хаос из пожелтевших документов, фотографий и вырезок из газет. Но прежде чем я успел прочитать хоть слово, Вениамин Георгиевич положил руку на страницу. — Не торопитесь, — сказал он. — Не всё здесь предназначено для посторонних глаз. Я поднял взгляд и увидел, что он смотрит на меня с тревогой. — Ваша бабушка знала больше, чем говорила, — продолжил он. — Она была одной из тех, кто пытался понять, что мы нашли под холмом. Но некоторые вещи... лучше оставить в прошлом. Я кивнул, но его слова только разожгли моё любопытство. — Как она поживает? — скорее для приличия спросил он. — Она... умерла. Давно, — сконфузился я. А он так и остался стоять, тупо глядя, как я ухожу.

После такого приёма я твёрдо решил найти искомую информацию о лагере в другом месте. Я отправился в редакцию, совершил несколько звонков, хотя бы чтобы узнать имена руководства лагеря. А уже вечером, сидя за столом под тусклой лампой, начал листать документы из папки. Первое, что попалось мне на глаза, была заметка профессора Кременского Б.И. В статье описывались события тридцать второго года, очерк о территории и находках. Но чем дальше я читал, тем больше понимал, что это не просто отчёт об археологических изысканиях. "Структура холма не естественного происхождения, — писал профессор. — Он построен из клетей, набитых землёй и камнями, методом, напоминающим древние фортификационные сооружения неясного назначения..."

В 1932 году Советом Народных Комиссаров было принято решение о строительстве гидроузла. Под затопление попал целый список деревень и сёл. На территории шло полномасштабное разрушение построек для углубления будущего судоходного пути. Местное население вынуждено было разбирать свои дома, связывать брёвна в плоты и сплавлять их вниз по течению реки, ниже зоны затопления. Каменные здания разрушались руками заключённых, на воздух взлетало то, что осталось от древних монастырей. Вся территория подверглась выселению, люди уносили с собой всё, что могли. На территорию прибыли исторические работники. Их целью был один из холмов, расположенный близ разорённой усадьбы дворян Глуховых. В отличие от окружающего пейзажа, где преобладали поля, возделываемые селянами, холм окружала лесная зона, никем не востребованная под пашни. Когда прибыли историки, они застали картину работы строительных бригад, намеревавшихся сровнять холм с землёй. Однако неожиданная находка заставила руководство сначала вызвать работников исторического общества. Часть высокого холма осыпалась от взрыва, унеся с собой лес, а на разверзшемся крае открылись явно не природные образования. Оказалось, что весь холм собран из клетей, поочерёдно набитых землёй и речными камнями, поставленных по типу пирамиды высотой в добрые пятнадцать метров. Метод строительства явно относился к X–XII векам и был сходен с тем, как на Руси сооружали городские валы. Необычность сооружения заключалась в том, что в этом краю не было ни городов, ни укреплений, да и сам холм не походил ни на один из известных примеров фортификации того периода. Профессор лично обследовал внутреннее строение от основания до вершины и сделал вывод о постепенном строительстве и, так сказать, «наращивании» холма. Очевидным было ритуальное назначение постройки, ибо другого объяснения не находилось. С другой стороны, не было зафиксировано и подобных строений на территории центральной России. Существовала версия о захоронении: рабочие после взрыва находили остатки костей, а после тщательного исследования слоёв останки были обнаружены на разных «уровнях» холма. Поэтому профессор обозначил это место как курган, не имея, по всей видимости, более подходящего термина. Странным было нахождение останков не внутри структуры, а вне её, прикопанных уже в нанесённом слое почвы. Интерес вызывала и находка на самой вершине холма: его венчала плита, точнее, каменная глыба приличных размеров. Холм же имел концентрическую структуру, явно уходящую вниз. Глубоко копать не пришлось... Тут текст обрывался. Под листком лежал отпечатанный на машинке рапорт, который заинтриговал меня ещё сильнее.

Служебная записка О реакции местного населения на археологические раскопки в районе бывшей усадьбы Глуховых Уполномоченному по ликвидации последствий переселения тов. А. И. Смирнову От уполномоченного по переселению Н. П. Карпова 15 октября 1932 г. В ходе принудительного переселения населения из зоны будущего затопления Усть-Волжского водохранилища наблюдалось изменение поведения местных жителей, непосредственно связанное с началом археологических раскопок на холме вблизи разорённой усадьбы дворян Глуховых. После того как холм был вскрыт в результате обвала грунта после подрывных работ, местное население, ранее сопротивлявшееся переселению, начало демонстрировать крайнюю степень тревоги и немотивированного страха. Жители, планировавшие оставаться на своих участках до сбора урожая или получения компенсаций, внезапно начали в срочном порядке разбирать свои дома, тратя последние средства на наём рабочей силы для ускорения процесса. Были выявлены настроения силой помешать работам. Многие крестились, шептали молитвы, несмотря на действующие запреты на религиозные проявления. Никакие уговоры, обещания компенсаций или угрозы административных мер не оказывали воздействия: люди покидали свои дома в состоянии, близком к панике. Параллельно с началом раскопок по округе распространился резкий, трудноопределимый запах, породивший новую волну панических настроений среди местных. Когда запах достиг села, расположенного в низине в трёх километрах от места раскопок, даже наиболее упрямые жители, ранее отказывавшиеся от переселения, немедленно покинули свои дома без каких-либо объяснений, не дожидаясь официальных распоряжений. При этом объективные причины для такого поведения отсутствовали: медицинская комиссия не зафиксировала признаков эпидемий или отравлений, агитационные бригады не сообщали о распространении провокационных слухов, милиция не регистрировала фактов насилия или угроз со стороны властей. Таким образом, реакция населения носила иррациональный характер и напрямую коррелировала с началом археологических работ на холме. Заключение: В связи с вышеизложенным целесообразно немедленно прекратить археологические изыскания в данном районе и принять меры по ускоренному затоплению территории во избежание дальнейших инцидентов среди населения. Уполномоченный по переселению Н. П. Карпов 15.10.1932

Я был скорее огорчён: всё, что выдал мне Вениамин, хоть и интриговало, было слишком странным. Под светом лампы я листал эти пожелтевшие, часто надорванные страницы, совершенно не понимая, что же на самом деле держу в руках. Так я и забросил папку на неопределённое время, прочитав лишь немногое, ведь в это время в городе начали происходить, как мне казалось более серьезные события.

В последующие недели я впервые почувствовал, как над городом сгущается что-то зловещее. Казалось, сам воздух пропитался ожиданием беды. Прошло уже больше пяти дней с момента трагедии на теплоходе, но родителям погибших детей так и не сообщили о смерти их близких. Выживших держали в изоляции, в отдельном крыле городской больницы, куда не пускали ни родственников, ни журналистов. Хотя слухи о происшествии уже разнеслись по городу, официальные лица упорно молчали о количестве жертв. Город буквально кипел от сплетен. В очередях за хлебом, на остановках, в цехах заводов люди шептались, обмениваясь страшными историями. Я общался во многих кругах. Изредка мне приходилось выезжать на так называемую полевую работу, и везде я слышал одни и те же дикие истории. Некоторые из них были настолько нелепы, что я бы отнес их к обычным суевериям, если бы не одно "но": эти рассказы позже сложились в единую картину, как кусочки мозаики. Даже если отбросить самые фантастические и неправдоподобные детали, то, что оставалось, все равно производило жуткое впечатление. Конечно, много говорили о детях и их судьбе, но тут же всплывали местные байки и рассказы знакомых о месте, откуда пришло несчастье. Я ничего не знал о пропаже рыбаков в тех краях, о тех, кто ушел в рукотворное море и бесследно исчез. Кого насильно переселили во время строительства водохранилища, а потом, возвращаясь на берега, они таинственно пропадали. Одна из медсестер в больнице рассказала мне о женщине, которую едва успели оттащить от воды. Та бормотала что-то о "зове из глубины". Сколько людей сгинуло в зеленой, покрытой ряской воде? Но больше всего меня потрясла история, которую я краем глаза увидел в папке Вениамина Георгиевича, о двухстах с лишним людях, которые приковали себя цепями к деревьям и отказались покидать обреченную территорию перед затоплением. Они предпочли смерть переселению. Эта история заставила меня перечитать все документы еще раз, внимательнее, чем прежде.

С каждым разом, возвращаясь к папке, я все глубже погружался в ее содержимое. И с каждым разом чувство чего-то неправильного, чего-то по-настоящему мрачного лишь усиливалось во мне. Один из документов назывался "Порядок и очередность разрушения при затоплении территории". В нем некий объект под номером 61 был выделен как особо ценный историко-культурный объект. Запрашивалась возможность изменить порядок затопления, чтобы территория вокруг него не была повреждена во время строительства водохранилища. Документ был подписан неким Кравцовым. Эта фамилия странным образом отозвалась в моем сознании, будто я уже встречался с ней раньше. Я стал лихорадочно перебирать пожелтевшие листки, пока в руки не попала газетная вырезка, датированная зимой 1934 года, на которую сначала даже не обратил внимания. РАЗОБЛАЧЕНА ВРАЖЕСКАЯ ГРУППИРОВКА В УСТЬ-ВОЛЖСКЕ! Под маской партийных работников скрывались враги народа, занимавшиеся антисоветской деятельностью и подрывной работой. Товарищи! В нашем городе разоблачена и ликвидирована банда врагов народа, скрывавшихся под личиной честных коммунистов и советских работников. Группа лиц, занимавших высокие посты в партийных и военных структурах Усть-Волжска, была изобличена в антисоветской деятельности. Во главе этой банды стоял бывший секретарь горкома партии Кравцов И. П., а также начальник военной комендатуры полковник Смирнов А. И. и несколько жителей города, среди которых был бывший священнослужитель. Как выяснилось в ходе следствия, эта группа на протяжении нескольких лет проводила тайные сборища религиозного характера на территории расформированной городской мануфактуры. Следствием установлено, что деятельность этой группы была связана с таинственными исчезновениями нескольких граждан, в том числе детей. Также установлена причастность группы злоумышленников к расхищению запасника музея, произошедшему в прошлом году. Пользуясь служебным положением, они вынесли ряд предметов культа, которые использовали на своих сборищах. Товарищи! Эти люди не только предавали идеалы социализма, но и вели антисоветскую агитацию, распуская слухи, сознательно вводя в заблуждение трудящихся, сея панику и недоверие к советской власти. По приговору Военного трибунала все участники этой банды приговорены к высшей мере социальной защиты, расстрелу. Их имущество конфисковано в пользу государства, а места сборищ уничтожены. Да здравствует незыблемая власть Советов! Смерть врагам народа! Газета призывает всех честных граждан быть бдительными и немедленно сообщать в НКВД о любых подозрительных действиях. В связи с этим в городе усилены меры безопасности. Все граждане обязаны сдать имеющиеся у них религиозные атрибуты в местный музей. За укрывательство подобных предметов предусмотрена строгая ответственность.

В голове не укладывалась картина событий давних лет, которая медленно вырисовывалась из тумана прошлого. Получалось, что некий Кравцов выкрал из музея какие то предметы и вместе с высокопоставленными и рядовыми жителями организовал неизвестный культ. После этого начали пропадать местные жители. Легко было догадаться, что источником тех самых предметов и последующих событий был объект под номером 61. Конечно, в наших краях происходило много странного, но это поражало своей мрачностью и оттенком древнего ужаса, напоминающим о забытых культах и крови невинных на алтарях. Особенно трудно было осознавать все это, ведь я так хорошо знал свидетеля и хранителя этой тайны.

Единственное, что мне оставалось, навестить родительский дом в поисках хоть каких нибудь ответов. Моя бабушка, сколько я себя помню, работала в школе, и мне всегда казалось, что это было ее единственное призвание. Прославленный педагог, она вела уроки и у меня, когда я поступил в ту самую школу, которую долгие годы видел из окна. И вот я снова стоял на пороге этого дома, как и в тот день, когда впервые появился здесь. Отец был рад меня видеть, хотя я и навещал его часто. К тому времени мама умерла уже пять лет назад, а бабушки с нами не было все пятнадцать. Как выяснилось, он тоже знал немного. Да, бабушка определенно работала в историческом обществе в те годы, у него даже остались смутные воспоминания из детства. Но ничего конкретного он не помнил, несмотря на все мои расспросы. Тишина повисла в комнате, нарушаемая лишь монотонным тиканьем старинных часов на стене. Я уже собирался уходить, решив, что поиски безрезультатны, когда отец внезапно замер. Его глаза прищурились, будто он пытался ухватить ускользающую мысль, а затем он тихо, почти про себя, произнёс, что, кажется, было ещё что-то. Резким движением он поднялся, подошёл к антресоли, взял табурет и осторожно взобрался на него. Его рука потянулась к самой дальней полке, где годами скапливалась пыль. Наконец, пальцы нащупали край потрепанной картонной коробки, обвязанной потертым шпагатом. С лёгким кашлем от поднявшейся пыли он спустился и аккуратно поставил находку на стол. Коробка выглядела так, будто время обошло её стороной: пожелтевшая бумага, выцветшие надписи.

Я был готов провести еще несколько дней за изучением пожелтевших страниц, но, кроме работ, явно принадлежащих руке моей бабушки, тетрадей с заметками о глубине шурфов и другой макулатуры, я не нашел ничего, хоть косвенно относящегося к раскопкам 1932 года. Пока мое внимание не зацепил фотоальбом. Устав, я просто стал листать картонные листы, усеянные черно белыми снимками разного размера. Там были фотографии раскопок и группы людей, позирующих с лопатами. На одном снимке девушка в нелепой повязке держала каменную фигурку в вымазанных землей ладонях. Сложно было признать в ней Алефтину Генадиевну, мою бабушку. Я продолжал листать альбом, погруженный в теплые чувства, смешанные с грустью, пока не дошел до последней страницы. Оставшиеся листы, так и оставленные незаполненными, склеились в монолит. Последний лист имел лишь одну фотографию, все остальные вкладыши были пустыми. На переднем плане снимка стояла бабушка и еще несколько человек, явно ее коллеги. А за их спинами не сразу я понял, что это. Поваленные деревья, вздыбленная земля, черная как уголь, и деревья, уходящие в небо за пределы кадра. Я сидел и смотрел на фотографию, пока меня не прошиб холодный пот. Больше всего это напоминало кратер, воронку от взрыва. Взорванный строителями холм и группа археологов. Странно было просто смотреть на то, о чем читал так много в последнее время.

В тот день, когда я радостный от такой находки бежал к себе домой, начали происходить события, которые надолго отвлекли меня от работы над статьей. Прошло около месяца, а городские власти все еще держали выживших детей в изоляции. Хуже того, никто не давал списки погибших. Родители, не найдя поддержки у молчаливых врачей, начали собираться у здания горкома партии. Первые митинги разогнали милиционеры, несколько человек арестовали за распространение паники. Власти действовали по отлаженной схеме: въезд в город был наглухо закрыт, телефонные линии работали с перебоями. Все надеялись, что спаслось хотя бы большинство детей. Раскрылось все более чем драматично. Обезумевшие родители утонувших детей силой прорвались в больницу и не обнаружили никого, кроме пары детей. Только после этого председатель горисполкома выступил с речью. Убеждать население в чем либо после этого было бессмысленно. Вместе с тем в ближайшие дни начали просачиваться первые подробности о случившемся.

Тридцатого августа дети погрузились на теплоход и отплыли, но, проделав всего треть пути, судно сотряс удар. Как выяснит следствие, гребной винт раскололся пополам от столкновения с чем то в воде или же, из за брака в конструкции. Двигатель судна прекратил работу. По словам свидетелей, от тряски в воду упала девочка из младших отрядов. Дети и двое воспитателей незамедлительно перебрались на левый борт, одна из воспитательниц прыгнула в воду, пытаясь вытащить ребёнка. Критической ошибкой стала перегруженность небольшого теплохода: приток массы на один из бортов привел к резкой смене центра тяжести, из за чего вода стала поступать в технический отсек. Уже через несколько десятков секунд судно стало уходить под воду. Двадцать шесть детей и трое взрослых такой страшный итог был у этой трагедии. Уцелели лишь те, кто смог в условиях холодной воды добраться до берега своими силами. Все трое взрослых, воспитатели и капитан, не выжили, по всей видимости, дети в ужасе цеплялись за них, не дав тем шанса выплыть.Расследование причин случившегося сейчас в самом разгаре. Нет сомнения в будущем приговоре начальнику лагеря за столь безответственную организацию безопасности...

Такой итог содержался в копии рапорта, которую я получил, вместе с не на шутку испугавшим меня протоколом допроса свидетелей. Выживших опросили в первые часы после происшествия, оказалось, что двое местных рыбачили рядом, они же и спасли несколько тонувших детей. Среди прочего была одна повторяющийся, невероятная и не на шутку испугавшая меня деталь. Свидетели видели, что девочку что то ... "стащило" с корабля в воду. Что за этим таилось я так и не смог понять, как и тот факт, что выжили только те, кто во время заметил - нужно спасаться с кормы корабля, ибо кто падал с левого борта, больше не выныривали на поверхность. И без того хватало пересудов, горожане готовы были линчевать администрацию. Текст рапорта экстренно был переписан в более приличной форме и на утро появился в городских газетах. Когда стала известна ужасающая цифра потерь, город встал в ступор.

Доехав максимально близко к музею, я обнаружил, что дальше транспорт не идёт. Автобусы выстроились в линию, не доходя до перекрёстка на площади Труда. Сквозь центральную улицу проходила похоронная процессия, а тротуар был заполнен милицией и людьми в военной форме. Люди шли двумя шеренгами, с цветами и игрушками в руках. В центре несли гробы. Церемония растянулась на километр вперёд. Замогильный вой поднимался над городом, и весь этот поток людей был окружён вооружёнными людьми, как гранитными берегами. Мне пришлось свернуть на боковую улицу и проделать путь, наблюдая, как будто весь город вышел в пасмурный конец сентября. Боковые улицы были также полны людьми, которые уже откровенно не скрывали своих настроений. Обрывки разговоров, которые я слышал, проходя мимо, были как минимум тревожными, а как максимум грозили полным выходом ситуации из-под контроля защитников порядка. В музее было непривычно, мертвенно тихо. Никого на кассе, и даже дежурная бабушка-сторож куда-то пропала. Только по неясной природы звукам из-за двери можно было понять о присутствии здесь кого-то, кроме застывших фигур на полотнах. Тут из узкого коридора, ведущего к архиву, на меня буквально вылетел Вениамин. Его появление было настолько неожиданным, что я невольно отшатнулся, он же просто вскрикнул, увидев меня. Глаза широко раскрытые и полные безумного блеска смотрели не на меня а сквозь. Не смогу вспомнить диалог подробно. Он сразу потребовал от меня вернуть папку, голос его дрожал когда он потребовал вернуть папку не просил, не спрашивал, а выкрикивал, словно слова рвались из него под давлением. Я попытался объяснить что пришёл за сведениями о бабушке о том древнем кургане который как мне казалось он знал слишком хорошо. Я протянул ему фотографию. Когда он поднял очки, которые небрежно висели у него на шее, и понял, что я ему показываю, он как будто просто выключился. Его лицо внезапно обмякло будто из него ушла последняя искра жизни. Губы замерли на полуслове руки безвольно упали а взгляд ушёл в пустоту как будто он смотрел в бездну. Всё, что было после этого, мне описать сложно. Он осел, прислонился к стенке и начал причитать, смешивая слова с плачем, тихим, старческим. Помню только, что из всего потока я понял одну вещь, которая глубоко впечаталась мне в сознание - Его не затопили! Господи, они должны были, почему же они не сровняли его с землёй, почему?! Я точно это знаю, я сверял карты, я там был, я всё видел, я его видел своими глазами. Он стоит там как надгробие, и следы, везде следы. Да, война, но что немцы, что они могли сделать такого, более ужасного, чем это?! Мальчик, уезжай из города, прошу... дети, опять дети. Какие же сволочи. А если сейчас получится? Что им он уже дал? Уходи из города". Неожиданно твёрдо сказал он, глядя мне в лицо. Глаза его были пусты.

Прошло около месяца. С тех пор прошло несколько показательных процессов над рядом жителей, перешедших черту. Я к тому времени практически закончил свою статью о волжском инциденте, но из-за статуса-кво данной темы всё ещё не решался отправлять её даже за пределы города, не говоря уже о местных редакциях. Погода всё ухудшалась, день становился всё короче. Всё чаще туман поднимался из речной низины, накрывая центральные улицы. Зависла тягучая атмосфера подавленной, не случившейся угрозы. Усиление в городе постепенно снимали, хотя в углах центральных площадей то и дело встречались полицейские патрули. Чёрные крючья деревьев, облезающая штукатурка, голый бетон и туман, слишком густой для наших мест. Для меня начало ноября стало месяцем прорыва, и, как я потом понял, финала моего расследования. Из всего, что мне говорил Вениамин в нашу последнюю встречу, я вынес только одно, то, что горело в голове неясным намёком, не дающим уснуть. Неужели то, что откопали тогда, не было уничтожено или затоплено? И хоть ни в одном документе не было указано, у какой именно деревни был найден курган, все крупные селения были на берегу рек, которые ныне самые глубокие и далёкие от берега места водохранилища. Но всё же, что имел в виду Вениамин? Эта мысль не давала мне успокоиться, ведь смутное чувство опасности всё возрастало. Среди пожелтевших заметок профессора Коржинского попадались упоминания о странных сборищах. Местные жители шептали, что дважды в год, в начале мая и в конце октября, сюда стекались паломники. Не просто люди, а целые толпы. Коржинский связывал это с древними, ещё доиндоевропейскими традициями, которые редко сохранялись после христианизации населения. К таким профессор относил кельтский Самайн. По всей Европе и России сакральные места были сборищами для обрядов, посвящённых языческим богам. Курган на месте нынешнего водохранилища был одним из них. Здесь, по словам очевидцев, секта хлыстов устраивала свои таинства. Профессор также строил гипотезу, исходя из свидетельств местных о массовости «праздников», об исходе данной секты именно из этих мест, хотя и предполагал, что она лишь сменила собой более древнюю ветвь ныне утраченной веры. Конец незаконченных записей был посвящён описанию находки с вершины холма. Плита, ранее упоминавшаяся в документах, особенно поразила учёных. Сняв с неё слой земли, они обнаружили письмена. Ближайшее описание которых сводилось к их графическому и лексическому сходству с финикийским письмом и тщетным попыткам профессора расшифровать их. Профессор видел разгадку тайны появления древнеегипетского артефакта на Руси только в одном: скандинавы проложили путь от дома к Чёрному морю, и их путь как раз пролегал через эти места. Учитывая, что курган расположен вблизи от реки, напрашивался вывод, что налёт грабителей или же крушение торгового корабля заставило его остаться здесь, а местные вокруг артефактов образовали культ. Неясным оставалось рвение, с которым первые правители этих земель погребли предполагаемое капище. Ещё более странным казалось то, что саму плиту водрузили на вершину холма уже значительно позже. Из этого делался вывод, что сам священный объект поклонения не являлся плитой, он был замурован тысячу лет назад под тоннами земли и камней. По всей видимости, профессор Коржинский не сумел продолжить раскопки, ибо после этого записи обрывались, а позже я навел справки. Он пропал без вести осенью того же года, когда была написана последняя заметка.

Я привык к историям, к легендам, к тёмным уголкам фольклора, где логика ломается, как сухая ветка. Но это было иначе. Это не рассказывали — это происходило. И страх, который я почувствовал, не был детским суеверием. Он был холодным, расчётливым, как дыхание того, кто наблюдает из темноты и терпеливо ждёт своего часа. Я раздобыл аэрофотосъёмку водохранилища за разные годы. Гражданские карты ничего не дали, но на старых снимках я наконец нашёл его. Нет, он не ушёл под воду, как должно было быть. Война нарушила все планы, ведь на схеме будущего водоёма вода должна была скрыть и территорию лагеря «Ясный», и все дальние деревни, а курган бы покоился на глубине. Но стране нужно было электричество, немец наступал на Москву. Уровень воды подняли лишь бы электростанция работала. Оказывается, он находился ближе, чем я думал. Недалеко от города, почти у самой дамбы. Безымянный остров, похожий на маленький полумесяц, с ямой в центре. Забытый, но всё ещё существующий. И тогда мне пришла дикая мысль. Я открыл карту с обозначениями населённых пунктов. К тому времени я уже перестал удивляться, но это заставило меня похолодеть от липкого страха. Лагерь, тот самый лагерь, находился всего в пятистах метрах от причала, откуда в тот злополучный день отплыл теплоход. Теперь я понял, почему Вениамин так себя вёл. Он сразу понял, услышав про трагедию, что не может быть такого совпадения. Но неужели он думал, что это всё подстроено и гибель детей — часть той цепочки, которая тянется уже почти 50 лет? Поэтому его слова не давали мне покоя. И почему желание повиноваться его предупреждению, несмотря ни на что, было почти непреодолимо.

Первое открытое столкновение случилось у здания горкома. Около сотни человек, многие из них матери и отцы погибших детей, отказались расходиться. Дул ледяной ветер, вездесущий туман накрыл улицы, а они держали в руках фотографии детей, не слыша угроз из мегафонов. Милиция, вооружённая дубинками, попыталась разогнать толпу, но люди сцепились в живую цепь. Кто-то из мужчин опрокинул патрульную машину, и тогда по толпе прошёл первый залп, не выстрелы, а слезоточивый газ. Некоторые закашлялись, упали на асфальт, другие бросились их защищать, и началась давка. Через пару часов на площади остались клочья одежды и брызги крови тех, кого унесли не скорая помощь, а чёрные «Волги» без опознавательных знаков. По городу поползли новые слухи. На заводе объявили профилактический ремонт. За день до этого там были попытки сорвать производство.

Как только я сопоставил факты, как только узнал местоположение кургана, вопрос о том, отправляться туда или нет, для меня не стоял. Мне надоела неопределённость, я должен был дойти до конца, независимо от того, куда это меня приведёт. Однако из-за разыгравшегося суеверия я не отправился туда сразу. Дело в том, что ближайшие выходные приходились как раз на последние числа октября, то самое время, о котором писал профессор. Я не смог заставить себя пойти туда в эти дни. Слишком живописны были его строки о том, что по поверью сама земля отвечала вопрошающим её внимания жрецам, которые жгли костры до первого солнечного луча. Для себя я нашёл отговорку, но никогда бы не признался в том зародившемся страхе перед лицом чего-то древнего, столь неясного, по нелепой случайности истории пустившего щупальца в наше просвещённое, стерильное время. Мало-помалу страх стал отступать, а жажда докопаться до правды не могла быть так просто заглушена. Следующий свободный день выпал на 7 ноября. После дежурных дел по освещению октябрьской демонстрации у меня наконец появилось время. Всё, что было на демонстрации, наигранный фарс, народ бойкотировал любое собрание. Я же смотрел на чиновников на площади, в окружении милиции, и уверял себя, что как только известия в полном объёме дойдут до Москвы, этих лиц я больше никогда не увижу. Но всё же все мои мысли занимал рюкзак, набитый нехитрым набором, оставшийся в редакции, откуда я планировал сразу же отправиться на полуостров. Хотя добраться до территории лагеря было довольно проблематично, я нашёл человека, который согласился подвезти меня до ближайшей к этому месту деревни. Остаток пути придётся пройти пешком.

Я ехал в прицепе УАЗа, пытаясь отвлечься от наступающих мыслей и предчувствий. Отъехав от центра города, мы уже через двадцать минут оказались в сплошном сосновом бору. Из-за позднего выхода из редакции отправиться в путь удалось только в три часа дня. Солнце садилось рано, и я надеялся хотя бы первоначально осмотреть окрестности. В голове не давала покоя мысль, а что, если тот курган, к которому я еду, лишь фикция, мистификация от Вениамина или еще более далекая шутка. Все это казалось слишком фантастической историей, а остальное лишь самообманом. Вениамин явно был не в себе, и опираться на его слова было глупо. Мы потихоньку углублялись в лес. Дороги здесь практически не было, как я и знал. Машина то и дело переезжала овраги и засечные полосы. Вот почему детей возили на теплоходе, а не на автобусе. Когда впервые сквозь просвет в деревьях я увидел заходящее солнце, на душе стало легче. День оказался удивительно ясным, в отличие от всей предыдущей недели. Меня охватило трепетное чувство. Здесь было слишком красиво, и даже если я ничего не найду, прогулка будет полезной для моих порядком расшатанных нервов. Как и договаривались, меня высадили у последней обитаемой деревни. Впереди был лишь дикий полуостров, бесконечно протянувшийся в воды водохранилища. Предстояло пройти около пяти километров. Я накинул рюкзак и отправился в путь. Земля была сырой и глинистой, поэтому вскоре пришлось переместиться в лесную полосу, где дорога была гораздо лучше. Я размышлял только об одном, в лагере наверняка остались охранники. Вряд ли там еще ведутся следственные мероприятия, но встречаться с милицией или охраной не хотелось. Я благоразумно решил обойти лагерь по широкой дуге. По моим расчетам, хотя у меня не было с собой карты, я должен был увидеть лагерь издалека, обогнув его по дуге и выйдя на берег прямо напротив того острова, о котором так много читал в последнее время. Наст из опавших иголок делал дорогу проходимой, хотя все вокруг заросло высокими кустарниками черники. Солнце потихоньку садилось, и я боялся не успеть до наступления темноты. Уже через тридцать минут впереди я увидел мост через небольшой ручей или речку, полностью затянутую тиной. Мне ничего не оставалось, кроме как пройти через мост прямо к воротам лагеря. К моему удивлению, там стояли несколько припаркованных машин. Это не походило на обычную охрану. Поэтому, перейдя мост, я спешно углубился в лес по другую сторону дороги. Дальше путь был практически прямой. Я обошёл лагерь и вышел на удивительно протоптанную дорогу, даже со следами недавно проехавших машин. Это не удивило меня, так как здесь велись следственные действия, и, как я понимал, именно в этом месте проходила операция по извлечению тел детей из воды и подъему теплохода со дна. Поэтому то, что все здесь было вытоптано, поначалу не воспринималось как угрожающий знак. Еще несколько минут, и я вышел на песчаный берег. Влево и вправо простирался длинный пляж, уходящий в лесную кромку, очищенный слева, где была территория лагеря и пляж для его воспитанников. То место, где я оказался, было усеяно несколькими десятками огромных валунов. Это первое, что бросилось в глаза, потому что я слышал об этом, но никогда не видел вживую. Дело в том, что во время строительства водохранилища было уничтожено и затоплено огромное количество церквей. И если церковь уходила под воду, то погост рядом с ней иногда оставался затопленным лишь наполовину и со временем превращался в песчаную местность. Для города это было нормально, я знал как минимум несколько таких мест, где прямо из песка пляжа торчали могилы, могильные камни семнадцатого восемнадцатого веков, отёсанные с одной стороны булыжники с выгравированной датой смерти и именем. Но за прошедшие века разобрать что либо было крайне сложно. Однако не это поразило меня в первую минуту, когда я вышел на берег. Честно, не помню, что почувствовал в самый первый момент. Я просто смотрел, пытаясь узнать детали, окружавшие меня. То ли это место. Но фотографию я запомнил хорошо. Совпадений было слишком много. Хотя пейзаж изменился до неузнаваемости, я был почти уверен, я его нашел. Когда я изучал карты, одна из тех, что мне довелось просмотреть, была дореволюционная, с обозначением местности. Наложив ее на современную карту, я понял, та деревня, что была передо мной как на ладони, если бы не скрывшие ее воды, называлась Костюки. Небольшая деревня близ города, со своей церковью, погостом и парой десятков деревянных домов. И тогда я осознал еще одну вещь. Меня всегда интересовало, как такой большой рукотворный курган могли не заметить раньше, почему его не было на геологических картах. Все дело в том, что та местность, полуостров, на котором я стоял, когда то была огромной возвышенностью. В ее тени эта сопка не казалась чем то выдающимся. А полуразрушенный курган, теперь я видел это отчетливо, хоть раньше и не мог разобрать на картах, стал отличным плацдармом для установки маяка. Маяк был небольшим, по сути, тренога с вращающимся фонарем. Но с учетом высоты холма эффект получался впечатляющим. Хотя здесь не было активного судоходства, эта часть водохранилища заканчивалась гидроэлектростанцией, и для лодок и небольших катеров такие ориентиры были жизненно важны. И только в этот момент я понял всю идиотичность своей затеи. Что мне давало просто посмотреть на этот холм. Мне нужна была лодка, чтобы добраться туда. Но даже если бы она у меня была, что я получил бы от осмотра осыпавшихся берегов. Мне стало глупо от этой затеи. Даже смешно от самого себя. Закатное солнце садилось за тот берег. Сосновый лес, непривычно теплая погода, ушедший куда то туман, все это действовало успокаивающе. Я просто сел на ближайший камень, стараясь не думать о том, могила ли это или нет. Решил покурить и отдохнуть, наслаждаясь видом. Оглядываясь по сторонам, я вдруг заметил бетонный дебаркадер, стоящий довольно далеко слева. Он отчетливо выделялся на фоне пейзажа. Я стал мысленно воспроизводить события последних августовских дней, и хорошее настроение улетучилось. Просто оглядывал окрестности, пейзажи, осыпавшиеся листья, черные стволы деревьев. И тогда мой взгляд привлек один из валунов на пляже. В отличие от остального могильного пейзажа, камень не сильно выделялся. Но он был буквально в нескольких метрах от меня, и я не мог не заметить странность в его нахождении здесь. Сперва меня привлек цвет — черный, практически обсидиановый, хоть и поросший лишайником. Подойдя поближе и очистив часть поверхности, я был в недоумении: вся она была покрыта крайне мелкими и искусно выполненными письменами. В отличие от остальных надгробий, надпись почти не стерлась. Но распознать хоть одно слово я не смог, как ни старался. У меня есть некоторые познания в лингвистике, и я знаю, как выглядят письмена разных народов, но эти были для меня абсолютной загадкой. Я сделал несколько снимков, прошел вокруг в поисках чего-то подобного, но камень был единственным. Делая фотографии, я как будто уловил что-то. Чем дольше я находился рядом с этим обелиском, по-другому назвать его уже не получалось, тем больше мне казалось, что я начинаю понимать, что на нем написано. Не понимать в привычном смысле, я не мог выразить это ни словами, ни даже мыслями. Я просто видел, что там написано. И то, что я видел, мне не понравилось. В какой-то момент я просто остановился, присел рядом, подложив под себя рюкзак, и стал вглядываться в камень. Наверное, это продолжалось дольше, чем я думал. Очнуться меня заставил не холод наступившей ночи, хотя одежда у меня была довольно легкая, а гипнотизирующая сила камня. Но в какой-то момент я все-таки смог выйти из транса, схватить рюкзак и быстро, как мог, скрываясь за кустами, направиться в сторону лагеря, где заросли могли хоть как-то укрыть меня. Причиной этому стал отчетливый звук автомобильных двигателей, причем, как мне показалось, не одного. Я едва успел спрятаться за ближайшими кустами, как место, где я был минуту назад, осветилось фарами. К этому моменту уже порядком стемнело, и я не мог разглядеть все детально, но уйти далеко не успел. С лесной поляны, примыкавшей к берегу, выехало около семи машин. К одной была прицеплена лодка, и развернувшись, водитель приближался к берегу. Я затаился в кустах, наблюдая, как люди погружали лодку в воду. На берегу показалось множество людей, точного числа я не смог сосчитать ни тогда, ни после, но, как мне казалось, их было не менее двадцати. Лодка была спущена, а машина с прицепом отогнана подальше. Затем несколько человек погрузились на лодку. Взревел мотор, нарушив тишину. Остальные остались на берегу. Лампа маяка озаряла все вокруг прерывисто, кружась вокруг своей оси, создавая эффект, схожий с тем, как моряки видят корабль на радаре. Всплывая из тьмы, лодка то появлялась, то исчезала, когда ее касался луч маяка. Не было сомнений: она направлялась прямо к острову. С каждым оборотом лампы лодка приближалась, потом пропадала, я мог видеть окрестности из непроницаемой тьмы, потом снова лодка, фигуры на берегу. Когда лодку уже не было видно, мотор заглушили. Пока я наблюдал за этой картиной, я забыл о людях, оставшихся на берегу. А ведь они могли найти меня. Я попытался разглядеть во тьме, кто там есть, но после приезда машины сразу выключили фары, а движущегося света маяка лишь хватало, чтобы убедиться, что странная группа все еще там. Что делали люди на берегу, я не мог ни увидеть, ни понять. Слышались только неясные шорохи в двухстах метрах от меня, фигуры что-то делали, иногда мелькая на фоне света. Я был не в самом завидном положении, сидя в небольшой яме, доверху засыпанной листьями. Сердце уже не колотилось так бешено, и я размышлял, смогу ли закурить, не будучи замеченным, чтобы хоть как-то унять холод. Когда ветер переменился, я услышал их. До меня доносились... писнопения? Похоже было на церковный хор, но слишком неритмичный, такой чужой, что я сразу бросил мысль о сигарете и припал к земле. Ведь звук шел оттуда, где стоял маяк. Вместе с ним пришли и другие звуки. Люди на берегу стали что-то разворачивать, шуршал брезент, мелькали тени на берегу. Сомнений не было, все происходило у того странного обелиска. И тут в голове сложилась картина. Этот обелиск, скорее всего, был той самой плитой, украденной Кравцовым из городского музея, о которой писал профессор. Я ожидал увидеть что угодно, но не обрядов неизвестного культа. Прямо сейчас? Того ли, что и в 32-м году? К счастью или к сожалению, мне не удалось довести эту мысль до конца. Возможно, я сделал бы что-нибудь глупое от чрезмерного волнения. Но то ли под действием песнопений, которые уже гораздо отчетливее слышались, не заглушаемые шумом волн, то ли из-за всей тревожности происходящего, что ударило по моему ощущению реальности, но я стал видеть гораздо четче. Ночная тьма как будто отступила. Теперь я видел собрание людей у обелиска, смог разглядеть их одежду, даже рассмотреть некоторых. А потом я увидел, что стало с водой. Боже милостивый, когда я думал о сверхъестественном, я представлял помешательство, массовую истерию, зашоренность и глупость людей. Я считал, что за всеми событиями скрывается лишь крайне заразительное безумие, ведущее к хаосу и смертям. Ни на секунду я не думал, что за всем этим может скрываться нечто инмирное, к чему человек не имеет доступа от сотворения мира. Все, что касалось жутких химер, горгон, языческих богов и их гнева, воспринимал как метафоры. Все это относилось к категории возвышенного того, что нас превосходит, перед чем у человека две реакции: ужаснуться и сойти с ума или пасть ниц в благоговейном ужасе. Вода, которая до этого озарялась блеском маяка, стала черной. Непроницаемо черной. Как будто песочный берег обрывался в бездну, в сам тартар. Ни просвета, ни отблеска, только звезды в эту ясную ночь отражались белыми точками на черной воде. Я находился недалеко от кромки и понимал, что это визуальный обман, небольшие волны все же были видны, вода то отступала, то накатывала на берег. И только тогда я заметил, звезды движутся. Не мерцают, не плывут по отраженному небесному своду, они, набирая скорость, приближались к черной пленке воды. Не с неба, а со дна черной воды. Я инстинктивно отполз подальше, забившись в угол ямы, глядя на фонарь как на единственный источник чего-то нормального, человеческого. Он уже не давал отражения, а звезды были все ближе к поверхности. И в эти секунды, растянувшиеся в сознании на часы, я стал понимать. Это не звезды. Из бездны на меня смотрят сотни глаз. Чем ближе они становились, тем отчетливее я убеждался, что смотрят они на меня и никак мне не укрыться от этого взгляда, ведь ни обернуться, ни даже просто зажмуриться у меня уже не было сил, а свет стал нестерпимо ярким, и они уже заполнили всю поверхность воды, не в силах преодолеть этот последний рубеж, отделяющий их от меня, от нашего жалкого мира. И тут сознание стало рассыпаться. Всплывали образы чего-то нарастающего, темного, далекого и близкого одновременно. Свет маяка, обломок нашего земного мира, выделялся среди почти белого пространства. Он стал нестись быстрее, освещая окрестности. Скользнул по мне на секунду, и вдруг я увидел, что вокруг... нет ямы, где я лежал, нет воды и пляжа, нет этих могил. Я видел иное место, время. Вспышка. Меня обступили бесконечные пески до горизонта. Руки, чужие, но знакомые до боли в костях, лили из золотченого графина черную жидкость цвета запекшейся крови. Она стекала в чашу, где отражались звезды, никак не с нашего неба. Вспышка. Передо мной встал лес, день и ночь сплелись в один узел холода, как руки утопленника. В чашу лилась кровь, густая и черная, как тень, отделившаяся от тела. На дне ее пульсировал многогранный трапецоэдр, светившийся изнутри цветом, который не мог принадлежать нашему миру. Он дышал. Он говорил. Вспышка. Фигуры, не люди, а лишь их тени, вырезанные из плоти забытых эпох, стояли вокруг. Кровь сочилась в землю, и земля отвечала глухим стоном, будто под ногами просыпалось нечто, что никогда не должно было увидеть свет. Голоса сливались в хор, в молитву, в имя, обжигающее язык как кислота. Вспышка. Мы взмыли вверх, и под ногами расстилалась земля. Сосны торчали как иглы на теле спящего великана, деревня курилась дымом костров. Мы пели, нет, они пели, и это пение было не песней, а ключом, открывающим врата. И тогда я увидел Его. Отростки, тонкие как нити, сплетенные в узор бредовых ведений, тянулись из центра холма, раздваиваясь, сплетаясь в причудливые узоры молниями, пролегшими над головами. Многое я видел тогда, но помню только начало видений. Остальное было образами, которые сложно понять, тем более отразить в тексте. Можно рассказать лишь малую часть из этого. То, что было привезено викингами из Египта, чудовищно старо. Самое отвратительное было явлено мне в первые отблески того, что мне показала та ночь. Первые обряды проводили даже не люди. Господи, я не могу даже представить их. Возможно, потому что мозг услужливо передал эту информацию лишь в ярких впечатлениях, обрывках смысла, но никак не в визуальных образах. Если бы было по-другому, я бы не смог это написать. Мне кажется, я бы погиб или полностью потерял рассудок там, в той яме, заваленной листьями. А маяк все кружился. Кружился как маятник над бездной. Кружился как последняя мысль перед падением. Вспышка. Передо мной вдруг появилась бабушка. Она смотрела прямо на меня с добротой, которую помню с детства. Она улыбалась мне, а руки ее, вымазанные в крови, держали чашу, протягивали мне... Она была жрицей в ту ночь. Я вскрикнул, не в силах сдерживаться. Уже не думая о безопасности, не думая ни о чем. Сознание на секунду прояснилось, и я увидел: те звезды, что приближались к нам из чернильной глади воды. Да разве это была вода? И тогда я увидел его. Не о камне я говорю, нет, я видел Его. Лишь на секунду, маленький отблеск маяка, который так и продолжал кружиться, осветил безразмерную, невероятную в своей богохульности сущность, лишь частью своей вышедшую из воды, сумев преодолеть эту мембрану. Многоконечное, конусообразное существо, состоящее из тени, из самой черноты, формой повторяющее очертания холма. В следующий момент я понял, что уже не касаюсь земли. Все вокруг начинает уходить в воздух. Я не сдержал крика, и кричал не я один, хор голосов перешел в высочайшую ноту, заполнив лес, и гул из-под земли вторил нам, перейдя за пределы восприятия человека. Вспышка, еще более яркая, произвела эффект взрыва. И я рухнул на землю.

Проснулся я, когда солнце стало бить в глаза резко и немилосердно, как лезвие. Тело не слушалось, будто его за ночь заменили на чужое, деревянное и непослушное. Я был наполовину засыпан листьями, которые прилипли к коже мокрыми и холодными. Окоченевшие руки не могли сжаться в кулак, ноги не чувствовали земли. Когда отступил шок, я медленно, ощупывая себя, вылез из ямы. Каждый вдох отдавался болью в лёгких, каждый звук эхом отзывался в голове. Я трясся, зубы стучали так, что сводило челюсть. Попытался закурить, но зажигалка не давала даже искры. Холод проникал под кожу, в кости, в саму кровь. Осторожно озираясь, я пополз к тому месту, где ночью было сборище неясных людей. Никого уже не было. Только следы машин, широкие и глубокие. Видимо, ночью всё-таки прошёл дождь. Листья на ветках ещё капали, а моя одежда прилипла к телу, тяжёлая и ледяная. Но как только я увидел обелиск, воспоминания вернулись с новой силой. Даже не смея обернуться на маяк, на этот чёртов остров, я бросился бежать. Корни деревьев цеплялись за ноги, ветки хлестали по лицу, но я не останавливался. Дороги не было, её будто стёрли с земли, и я бежал наугад, спотыкаясь, сдирая кожу о камни и коряги. Дыхание срывалось, лёгкие горели, но страх гнал вперёд. Добежав до моста, я упал, сломал несколько пальцев о деревянные перила. Боль пронзила так остро, что сознание на мгновение прояснилось, но это не остановило меня. Я ринулся бежать дальше, но сзади меня схватили за плечи. Охрана лагеря. Меня прижали к земле, и мир снова поплыл. Пришёл в себя я только в больнице, напротив архива, где всё началось. Меня нашли в безумном состоянии с переломами, воспалением лёгких и лихорадкой, которая не спадала недели. Приходил отец, молча сидел у койки. Потом приходила милиция с вопросами, и каждый раз мне приходилось выдумывать новую историю. В больничной палате, под тусклым светом дрожащей лампы, ко мне пришло осознание. Если бы я ступил на то место в последние дни октября, если бы не медлил, судьба, быть может, миновала бы меня. Но теперь поздно. Слишком поздно.

Древние знали. Они не привязывали священные рубежи к бессмысленным цифрам на пергаменте. Их календарь был написан в небесах, в движении звёзд, в танцах созвездий. Четыре сезона, четыре порога, четыре праздника, что отмечают перемены. Но мы, ослеплённые городскими огнями, забыли, как читать эти знаки. Тот день... он пришёлся ровно на середину между солнцестояниями. На точку, где время замедляется. Где завеса между мирами истончается до прозрачности паутины. Бабушка уничтожила все упоминания о раскопках не от страха или отчаяния. Она знала, что после смерти Кравцова цепь жертв не оборвалась, а лишь ушла в тень, дожидаясь нового неосторожного шага, новой руки, которая потянется к запретному. Возможно, её утешало, что другие тоже знали правду, но те, кто пытался исправить случившееся, либо погибли, либо сбежали, бросив дело на полпути. Неописуемое порождение безумного разума, безумного хаоса вселенной. Нам твердили про замысел природы, про замысел разумного и всеблагого творца, но что я вижу, когда прикоснулся к истине? Смерть станет выходом, и только смерть, ведь кто мы в этом мире? Венец природы? Нет, не мы. Жалостливые, всеблагие боги земли, были ли они? Или это лишь наши надежды и чаяния, устремлённые в пустоту, создали себе идола и несём ему жертвы. Как может существовать мир, когда существует ОН, свидетель тёмного прошлого земли, нашей истории и предвестник будущего мрака, что затопит этот мир, как воды рек затопили его капище? Чаша тут ни при чём, и зря её тогда забрали. Важен обелиск и многогранный камень. Он учил их, а они давали пищу. Ему нужно поддерживать своё существование, точнее, его проявлению. Меня трясёт от осознания, ведь я не могу представить, сколько раз повторялся ритуал, что он принёс нам? Всю историю он давал знания, не только оккультные, но и те, что продвигали наш вид вперёд. Когда и сколько он вмешивался? Те, кто служил ему и приносил кровавые жертвы, видели в нём благо, свет за тьмой, шаг вперёд. Он одаривал их новым, неизведанным. Когда другие могли разглядеть, осмыслить его самого. И несли по жизни в тайне его секрет, и я их не виню. Вениамин, бабушка... Нет и не будет в этом мире ничего ужаснее. Эти образы скорее не с земли, из других сфер, с ужасного Югота и ещё дальше. Господи, Югот... До сих пор с языка срывается это слово, когда хочу произнести "Плутон", объясняя про планеты детям. И каждый раз вздрагиваю, вспоминая. Он меня так научил. В древности спасало то, что волхвы отводили народ и клеймили нечистое проявление сил бездны, тогда и начали строить курган. Хоть это и не сильно помогло, но остановило, запечатало его дух. Потом помогло распространение христианской веры, в 30-х спасла линия партии, видящих в любом культе угрозу. Но мир опять перевернулся с ног на голову, и что ждёт нас сейчас? Внемли мне! Недостоверные сведения доносились до меня уже давно, но уже как неделю назад вышло официальное заявление об остановке ещё одного блока ГЭС. Если это произойдёт, уровень воды водохранилища понизится вновь. В прошлый раз я в жалкой надежде собрал все имеющиеся материалы, намереваясь отправить их в самые высокие инстанции, как на территории области, так и в столицу. Но я не сделал этого. И причиной тому стал не столько страх быть осмеянным и не столько страх снова уйти в пучину кошмара из которой только чудом я смог выбраться не потеряв разум. Я боюсь, что привлекая внимание к этому месту, я лишь расширю его дьявольский культ. Мне осталось не так много времени на этой земле, поэтому я излагаю всё, что знаю и чему был свидетелем на этих листах. Не могу молчать, не могу оставить всё на волю случая. Кто-то должен услышать, кто-то должен понять и действовать. Я живу только этой надеждой. Всё ближе тот чёрный час, когда скрываемое веками увидит свет солнца и снова будет явлено людям и я не в силах даже представить, что тогда случится. Ведь в тот роковой год он получил чудовищную жертву, и неважно, действительно ли люди, которых я видел в ту ночь, подстроили трагедию на теплоходе, у него почти получилось войти в наш мир! Ибо люди видят в нём свет, затмевающий их разум, ибо даёт он знания, которых жаждали мы со времён первых мыслителей. Но верьте мне, это лишь обман. Он не может показать нам порядок вещей, ведь сам он хаос, ползущий сквозь все времена, везде, где ни касаясь, оставляя разрушения и кровь невинных, посланник древних безумных богов, тот кого в последний момент ускользающей жизни видели утопающие в холодной воде дети, чьё имя я кричу во мраке кошмаров, чьё имя в свете маяка кричали безумцы с вершины холма – Ньярлатотеп...