Прости, прощай...

Крошечная гостиная в доме была наполнена тем особенным, густым и тяжёлым воздухом, который бывает только на поминках. Он состоял из запаха холодных закусок, дешёвого одеколона и не просыхающих слёз. Длинный стол, составленный из нескольких разномастных столов, занимал почти всё пространство. На нём, теснясь, стояли тарелки с салатами, бутербродами, солёными огурцами и несколько поллитровок с мутноватой водкой.

В углу комнаты, на стареньком комоде с облупившимся лаком, стояла траурная фотография. В строгой чёрной рамке смотрела на собравшихся угрюмая женщина с жёстким, не знающим пощады взглядом. Это была Нина, мать Артёма. Её застывшее изображение казалось иконой строгости и неприятия.

За столом, словно разделённые невидимым барьером, сидели две группы. С одной стороны — соседи, мужчины возраста за сорок, с огрубевшими руками и уставшими лицами. Они говорили тихо, сдержанно, и их разговор периодически прерывался коротким, горьким вздохом и стуком стопок о дерево столешницы. Дядь Егор, живущий на соседнем участке, плотный, с красноватым лицом, после каждой выпитой порции с азартом налегал на закуску. Дядь Митя, живущий через дорогу, более худощавый и молчаливый, с усталыми глазами, выполнял роль «виночерпия», безропотно подливая всем желающим.

С другой стороны стола сидели подруги усопшей, две женщины лет пятидесяти пяти. Тетя Лена, с заплаканным, распухшим лицом, рыдала навзрыд, закрываясь мокрым платком. Её трясущиеся плечи пыталась унять тетя Варя, женщина с печальными, добрыми глазами, которая сама едва сдерживала слёзы и тихо гладила подругу по спине, словно укачивая ребёнка.

В самом центре этого людского круга, будто в глазу бури, сидел сам Артём. Ему было хоть на вид лет двадцать пять, но в его сгорбленной позе и потухшем взгляде было что-то старческое. Он был сыном женщины с той фотографии, но казался здесь чужим, случайным гостем. Он сидел скромно и молча, его руки лежали на коленях, а взгляд блуждал по столу, провожая тарелки, бутылки и рюмки, которые передавали через него, не удостаивая внимания.

— Господи, какая же она… — выдохнула сквозь рыдания тетя Лена, не в силах договорить.

Дядь Егор, проглотив кусок селёдки, с некоторым деловым интересом повернулся к дяде Мите:

— А чё Нинку закрытую хоронили?

Дядь Митя мрачно вздохнул, наливая ему очередную стопку.

— Она ж в приступе с лестницы полетела. Там от лица вообще мало что осталось.

Дядь Егор на мгновение задумался, его налитое кровью лицо выразило неподдельное удивление.

— Ого.

Артём услышал этот обмен репликами, и его пальцы непроизвольно сжались на коленях. Он поднял глаза и снова уставился на фотографию. Суровый взгляд матери, казалось, пронзал его насквозь, ища в его душе слабину, не находящую достойной скорби. В этом взгляде была вся его жизнь — вечный суд, вечное недовольство.

— Да. Жаль её. Такой доброй была. Отзывчивой. Эх, — покачал головой дядя Митя, и в его голосе прозвучала искренняя, пусть и уставшая, жалость.

— Ниночка, Ниночка… — причитала тетя Лена, и её плач заполнил паузу.

— Ой-ей-ей… — лишь тихо выдохнула тетя Варя, вытирая украдкой скатившуюся слезу.

Дядь Егор поднял и разом опрокинул в горло очередную стопку, крякнул и с силой поставил её на стол.

— Да я говорю. Добрее её никого на свете не было!

Артём медленно опустил глаза и уставился на свои пустые ладони. Он сидел среди этих людей, среди этих слов о «доброй и отзывчивой» женщине, под пристальным взглядом с фотографии, и был абсолютно, леденяще одинок. Он был всего лишь немой статист в этом ритуале прощания с человеком, которого, казалось, никто из них по-настоящему не знал. Воздух в гостиной сгустился до состояния киселя, пропитанного алкогольными испарениями и солёной горечью слёз. Артём сидел, отгороженный от всей невидимой стены, и его взгляд, тлеющий до этого углями подавленной злобы, наконец вспыхнул. Он уставился на траурную фотографию, впиваясь в холодные глаза матери, будто бросая ей безмолвный вызов. В его памяти всплывали не слова о «доброте», а сцены её непререкаемого, железного диктата.

Внезапно тяжёлая, влажная от пота ладонь грубо шлёпнулась ему на плечо. Артём дёрнулся и резко обернулся. Перед ним, покачивался Колян, сосед через дорогу. Его лицо, всегда гепатитно-желтое, теперь стало багровым, маленькие глазки блестели мутным блеском алкогольной сентиментальности. От него разило перегаром и дешёвым одеколоном.

— Тём, я всё понимаю, — просипел он, хрипло выдыхая воздух. — Надо. Давай.

Колян, с трудом координируя движения, потянулся к бутылке, чтобы налить Артёму водки. Но Артём резко, почти отбрасывая, накрыл свою стопку ладонью.

— Не, не. Я за рулём, — проговорил он глухо, отводя взгляд.

Когда он снова перевёл глаза на портрет, чтобы продолжить свой безмолвный поединок, его пронзила странность. Суровый взгляд матери на фотографии, который всего минуту назад буравил его, теперь был устремлён куда-то в сторону, мимо него. Артём поморгал, недоумённо сжал брови. Ему показалось? Он тяжело вздохнул, с силой протёр глаза, чувствуя нарастающую мигрень.

И в этот момент он осознал гробовую тишину. Шёпот соседей, причитания тёть — всё разом прекратилось, будто кто-то выключил звук. Артём медленно поднял голову.

Картина застыла. Все соседи — дядя Егор с застывшим в воздухе огурцом, дядя Митя с поникшей головой — сидели недвижно, уставившись перед собой в одну точку, словно заводные куклы, у которых кончилась пружина. Взгляд Артёма скользнул по столу и наткнулся на фигуру на самом его краю.

Там сидела женщина в чёрном платье, её лицо было скрыто густой траурной вуалью. Он не помнил, чтобы она здесь сидела. Она не двигалась, сливаясь с общим оцепенением. Затем, с леденящей душу медленностью, она начала поворачивать голову в его сторону. Артём, заворожённый, смотрел на неё, чувствуя, как ледяная волна страха поднимается от пяток к затылку.

Вуаль внезапно соскользнула, открывая лицо. Это была его мать. Но не та, что с фотографии. Её лицо было изуродовано, но в глазах горел знакомый, испепеляющий огонь ярости. Она с силой ударила ладонью по столу, и звук этот прозвучал как выстрел в звенящей тишине.

— Я столько для тебя сделала, а ты!

Голос был её голосом, но искажённым, полным ненависти и презрения.

Артём с криком вскочил из-за стола, отбрасывая стул. Оцепенение мгновенно спало. Дядя Егор ошарашенно уставился на него, дядя Митя вздрогнул. Сосед Колян, подавившись куском хлеба, начал судорожно кашлять, а тётя Лена, словно ничего не замечая, продолжала монотонно и громко рыдать.

Артём, задыхаясь, смотрел на угол стола, где только что виделась ему мать. Там никого не было. Только смятая скатерть и пустой стул. Сердце колотилось в груди с такой силой, что ему казалось, оно вот-вот разорвёт рёбра. Схватившись за грудь, он, шатаясь, пулей вылетел из комнаты, оставив за собой гул недоумения и нескрываемого осуждения в глазах гостей.

Плотная дверь захлопнулась за ним, отсекая душную, пропитанную горем и водкой атмосферу дома. Артём сделал глубокий вдох, но свежий воздух не принёс облегчения. Он прислонился к шершавой стене, достал из пачки помятую сигарету и закурил, затягиваясь так, будто хотел выжечь ею изнутри всю накопившуюся горечь.

Его пальцы нащупали в кармане джинсов мятую бумажку. Он машинально достал её и развернул. Чёткий казённый шрифт выводил: «Повестка на судебное заседание по алиментам». Бумага будто обжигала пальцы. Артём провёл рукой по коротко остриженным волосам, чувствуя, как тяжесть на плечах становится невыносимой. Он с силой раздавил окурок о бетон крыльца.

Достав телефон, он с минуту смотрел на экран, где была фотография улыбающейся блондинки Софии, его бывшей. Та самая, что подала на алименты. Собрав всю свою робкую решимость, он набрал номер.

Гудки были мучительно долгими. Он слышал, как стучит его собственное сердце.

Наконец, в трубке послышался голос. Тот самый, знакомый до боли, но теперь холодный и отстранённый.

— Да, слушаю.

Артём судорожно вдохнул, готовясь выговорить первое слово: «Соф, это я...» Но в этот момент с скрипом распахнулась входная дверь. На крыльцо, громко разговаривая, вывалилась пьяная делегация. Артём замер, прижав телефон к уху.

— Алло! — с раздражением прозвучало в трубке.

Артём, не в силах объяснить этот шум, с отчаянием нажал на красную кнопку. Он поднялся с ступеньки, принимая вид просто наблюдающего.

Первыми вышли тёти. Тетя Лена всё ещё рыдала навзрыд. Её под руку поддерживала тетя Варя. Они, не глядя на Артёма, поплелись к калитке.

Следом вышли соседи. Дядя Егор и дядь Митя молча достали по сигарете и проследовали вглубь двора. Колян подошёл неуверенной, покачивающейся походкой, его багровое от выпитого лицо выражало натужную соболезственную серьезность.

— Тёма, ты это... — начал он, тяжело дыша и положив влажную ладонь Артёму на плечо. — Ты прими мои соболезнования. Жаль, что тебя рядом не было, когда она...

Фраза повисла в воздухе, недоговорённая, но полная тяжёлого смысла. Артём ощутил, как по его спине пробежал холодок. Прежде чем он успел что-либо понять или ответить, из тени дома появилась жена Николая, худая, суровая женщина с испуганными глазами. Она схватила мужа за рукав пиджака.

— Николай, ты чего — прошипела она, бросая взгляд, полный тревоги и предостережения.

— Да погоди ты! — рявкнул Николай, с раздражением отмахиваясь от неё, как от назойливой мухи. Его алкогольное упрямство взяло верх. Он с трудом достал из пачки смятую сигарету, закурил и уставился на Артёма мутным, испытующим взглядом.

— Мать для тебя не на последнем месте была, правильно? — он произнёс это с какой-то пьяной настойчивостью, требуя подтверждения, будто в этом заключалась вся суть их прощания.

И это стало последней каплей. Та самая фальшь, которая витала в доме, сконцентрировалась в этом одном вопросе. Жена Николая, не говоря ни слова, с новой силой дёрнула мужа за рукав, решительно уводя его прочь, подальше от Артёма и от правды, которую её пьяный муж едва не выболтал.

Задний двор был другим миром — непарадным, настоящим. Здесь пахло не едой и духами, а влажной землёй, дымом и свежерасщеплённой древесиной. Артём, ещё кипящий от столкновения с Николаем, прошёл за угол дома и замер на мгновение, наблюдая за картиной, что была похожа на застывшую фотографию из его детства.

На старом, почерневшем от времени бревне, сидели дяди Егор с Митей. Они курили, попыхивая самокрутками, и тихо разговаривали о своём. Их позы были расслабленными, отстранёнными от недавней траурной церемонии.

Взгляд Артёма скользнул дальше, к покосившемуся сараю. Там, широко расставив ноги, стоял его отец. Высокий, некогда мощный мужчина, теперь с проседью в волосах и сгорбленными плечами. Он с привычной, выверенной годами силой заносил топор и с точным ударом раскалывал очередное полено. Каждый удар отдавался в тишине коротким, сухим щелчком. Он рубил дрова, как всегда рубил в минуты стресса или горя — уходя в физическую работу, в монотонный ритм, заглушающий мысли.

— Да уж, — раздался голос дяди Мити, ленивый и довольный. — Теперь я знаю, где дрова возьму в баньку.

Дядя Егор фыркнул, начал смеяться своим хриплым смешком и тут же закашлялся, давясь табачным дымом. Эта бытовая, почти циничная ремарка на фоне того, что происходило в доме, показалась Артёму последней каплей. Внутри него что-то сорвалось.

— А чё ему ещё делать? — резко, с укором бросил Артём, его голос прозвучал грубо и громко в тихом дворе. — Бухать с вами?

Смешки смолкли. Дядя Егор медленно поднял голову. Его лицо, обычно простодушное, теперь стало хмурым и недобрым. Он прищурился, вглядываясь в Артёма.

— Да много ты в жизни понимать стал? — отрезал он сердито, с нескрываемым презрением.

Артём не нашёлся что ответить. Вся его злость, всё отчаяние вылились в одном жесте — он с силой плюнул на землю у своих ног. Дядя Егор и дядя Митя молча переглянулись, и на их лицах проползли одинаковые ухмылки — снисходительные, понимающие друг друга.

Артём, чувствуя жгучий стыд и бессилие, отвернулся от них и направился к отцу. Он шагал через двор, по утоптанной земле, усыпанной щепками. Отец как раз откинул в сторону расколотые чурки и, не глядя на сына, поставил на плаху новое, толстое полено. Его спина, напряжённая и непроницаемая, была красноречивее любых слов.

— Пап!

Топор на мгновение замер в воздухе и отец медленно поднял взгляд на сына. Глаза, глубоко посаженные в сетке морщин, были усталыми и влажными — не от слёз, а от напряжения и короткой одышки, с которой он теперь жил.

— С ума сойти! — выдохнул он, и в этих словах был не столько упрёк, сколько горькое удивление перед неумолимостью жизни и времени.

Его взгляд, внимательный и цепкий, скользнул по Артёму с головы до ног, будто пытаясь найти в двадцатипятилетнем мужчине черты того мальчишки, который когда-то бегал по этому двору. Артём под этим взглядом почувствовал себя неловко, заёрзал и опустил глаза, рассматривая разбросанные щепки.

— Копия деда, — тихо, больше для себя, констатировал отец, увидев в напряжённой позе сына, в его скулах и во взгляде тень своего давно ушедшего тестя.

Артём лишь недовольно хмыкнул в ответ. Ему всегда не нравилось это сравнение.

Отец, не дожидаясь продолжения, наклонился, собрал охапку свежих, пахнущих деревом дров и аккуратно сложил их на пенёк-колоду. Артём в это время оглядывал двор — покосившийся сарай, ржавую бочку, старую яблоню — будто ища точку опоры в этом знакомом до боли пейзаже.

— Короче, мне ехать надо, — проговорил он наконец, неуверенно, глядя куда-то в сторону забора.

Отец замер. Рука, тянувшаяся за следующим поленом, остановилась в воздухе. Он медленно выпрямился, грузно, вытер тыльной стороной ладони пот со лба, смешанный с древесной пылью, и повернулся к Артёму всем корпусом. В его позе была внезапная собранность.

— Чё-то случилось? — спросил он прямо, без предисловий.

— Да нет, — Артём отвёл взгляд. — Дома просто не очень комфортно.

Отец тяжело вздохнул. Его плечи опустились ещё ниже.

— Артём, ты мать сегодня похоронил, — произнёс он тихо, но так, что каждое слово отзывалось гулко в тишине. — А я один здесь остался, понимаешь? В доме этом.

Он сделал паузу, глядя на сына, пытаясь до него достучаться.

— Пошли, там прибраться надо.

Артём молча смотрел на отца. На его сгорбленные плечи, на натруженные руки, на лицо, в котором застыли и горе, и безнадёжная усталость. В этих словах не было приказа. Была просьба. Просьба не бросать его одного с этим пустым домом и с памятью. Отец, не дождавшись ответа, развернулся и, не оглядываясь, медленно пошёл в сторону дома, оставив топор прислонённым к поленнице. Артём остался стоять среди щепок, один под пронзительно-синим небом, и тяжело, сдавленно выдохнул.

Вечером в маленькой, тесной кухне пахло влажной тряпкой и остывшей едой. Было душно. Отец стоял у раковины, вытирая последнюю тарелку. Движения его были медленными, автоматическими. Он отложил тарелку в сторону, вытер мокрые руки о брюки, а затем платком смахнул капли пота со лба. Его взгляд медленно обвёл чистые теперь столешницы, пустую раковину, блестящую плиту — вездесущие следы недавнего поминального пира. В этом взгляде была не столько удовлетворенность от порядка, сколько тяжелая, гнетущая пустота.

Артём, стоявший у стола, резким, нервным движением швырнул на столешницу смятое кухонное полотенце.

— Почему ты так удивился, что я на деда похож? — его голос прозвучал резко, с вызовом. — Значит, чем-то в мать пошёл, да?

Отец не ответил сразу. Он медленно, с трудом развернулся, будто суставы его застыли. Молча, тяжело переставляя ноги, он подошёл к столу и опустился на стул. Дерево скрипнуло под его весом.

— Да Тём, чё ты. Конечно похож! Ну, на мать. — Он сделал паузу, подбирая слова, и произнёс заученную, безжизненную фразу: — Она тебя, знаешь, как любила?

— Да-да. Любила, — голос Артёма зазвенел едкой, ядовитой насмешкой. Он резко повернулся к отцу, и все его подавленные обиды вырвались наружу. — Так любила, что аж лупила, да?

Отец лишь с глубокой грустью смотрел на сына, и в его молчании читалось горькое признание.

— Артём, ты бездарь! Артём то, это! — сгоряча, передразнивая высокий, визгливый голос матери, выкрикнул Артём. — А заканчивалось в лучшем случае углом.

— Тёма… — мягко, почти шёпотом, попытался остановить его отец, но было поздно.

Артём, сжавшись, засунул руки в карманы и отвернулся к окну, словно ища спасения в тёмном стекле. Его взгляд упал на подоконник, где среди горшков с засохшей геранью стояла детская игрушка — яркий пластиковый куб с кнопками, повторяющий звуки животных. Неловко, почти машинально, он взял её в руки, ощущая прохладу гладкого пластика.

— Ксюшка принесла, — тихо пояснил отец, следя за его движениями.

Артём вопросительно посмотрел на него через плечо.

— Нинке, когда хуже становилось, её соседская девчонка, внучка Лидки, принесла, — отец говорил медленно, его голос дрожал. — Сказала, что это её любимая.

Артём поставил игрушку на место, словно она обожгла ему пальцы. Он снова отвернулся к окну, когда услышал, как отец смахивает слёзы тыльной стороной ладони.

— Её когда не стало, я думаю: а чем чёрт не шутит? — отец попытался вдохнуть в свои слова надежду, но получилось это болезненно-трогательно. — Может быть, и на своём веку, дай Бог…

— Что? — непонимающе бросил Артём, не оборачиваясь.

— Да внуков увижу, Артём, — проговорил отец уже воодушевлённее, рисуя в воображении спасительную картину будущего. — И игрушку эту подарю, скажу им: ваша бабушка…

Артём резко обернулся. На его лице застыла горькая, издевательская ухмылка. Вся боль, вся злость на мать, на отца, на эту удушливую жизнь вылилась в одном едком, беспощадном вопросе, который прозвучал как пощёчина:

— Да? А кого ты воспитывать собрался?

— Ну как. Тёма… — начал отец, беспомощно разводя руками.

Но Артём уже не слышал. Всё, что копилось годами, прорвалось наружу.

— А чё? — его голос сорвался на крик, полный горечи и обвинений. — Сына-то воспитать ты не успел! То работа, то пьянки. Но ничего! На внуках отыграешься. — Он язвительно усмехнулся. — Ты думаешь, их успеешь воспитать? Им какую-то любовь подаришь?

Отец схватился за голову, словно от физической боли. Его плечи сгорбились, голос стал тихим, умоляющим.

— Тём, ладно, ты сядь.

— Да не хочу я сидеть! — Артём с силой отодвинул стул, который с грохотом ударился о стену.

— Ладно. Не кипятись. — Отец сделал глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. — Я тебя попросить хотел.

Он поднял на сына взгляд, в котором смешались надежда и отчаянная мольба.

— Задержись на пару дней дома, а? Тяжело так. Порядок помоги навести, мы с тобой пообщаемся…

Артём избегал его взгляда, переминаясь с ноги на ногу, как загнанный зверь.

— Потому что в запой можешь уйти, да? — бросил он с холодной усмешкой.

Отец не ответил. Он просто опустил голову и уставился в тёмное окно, за которым была только ночь и его собственное отражение. Он что-то бессвязно пробормотал, не в силах подобрать слов, которые могли бы что-то изменить.

— Ну что, останешься? — снова, уже почти шёпотом, с последней надеждой спросил он.

Артём лишь развёл руками в жесте полного отчаяния и бессилия.

— Всё, пап, я поехал.

Не дожидаясь ответа, он резко развернулся и быстрыми шагами направился по коридору к выходу.

— Да погоди, Тёма! Погоди! — кричал ему вслед отец, его голос срывался и трещал от нахлынувших эмоций.

Но Артём уже не слышал. Он вышел из дома, с силой захлопнув за собой входную дверь. От мощного хлопка на двери дрогнуло старинное зеркало в резной раме, и с него, словно призрак, бесшумно соскользнула и упала на пол чёрная траурная вуаль.

За рулём своей потрёпанной иномарки Артём пытался сосредоточиться на дороге. За окном мелькали огни уличных фонарей, растягиваясь в длинные светящиеся полосы. Но асфальт, разметка, светофоры — всё это уходило на второй план, расплываясь в мутной пелене.

Он затягивался сигаретой так глубоко, что лёгкие горели, и тут же, не давая ей догореть, прикуривал следующую от тлеющего окурка. Салон наполнился едким, удушающим дымом, который смешивался с тяжёлыми воспоминаниями. И они нахлынули. Из тьмы за лобовым стеклом проступило её лицо — искажённое яростью, с горящими безумием глазами.

«Ты это специально? А? Специально я спрашиваю?» — её голос, пронзительный и металлический, разрезал тишину в его голове.

Ему послышался его собственный, детский, испуганный голосок в ответ:

«Мам! Мама!»

«Замолчи, сволочь! Скотина такая!»

И тут же — глухие, мягкие удары. Не по дереву, как у отца во дворе. Эти были другими. Живыми. Сочными. От них сжималось сердце и перехватывало дыхание.

Артём судорожно провёл ладонями по лицу, пытаясь стереть и образ, и звук. Он с силой выдохнул дым и резко выключил магнитолу, заглушавшую кошмар тихой музыкой.

Внезапно салон озарился резким, прерывным синим светом. В зеркале заднего вида плясали отражения проблесковых маячков. Инстинктивно он ударил по тормозам, и машина послушно остановилась у обочины.

Первой мыслью было: «Права». Рука сама потянулась к нагрудному карману куртки, где он всегда носил корочки. Пальцы нащупали лишь ткань подкладки. Карман был пуст.

Внутри всё похолодело.

— Блин — тихо выдохнул он, глядя в зеркало на приближающуюся к его двери тёмную фигуру инспектора.

…Артём, стараясь двигаться как можно тише, словно провинившийся школьник, проскользнул в прихожую. Он замер на секунду, прислушиваясь. В доме стояла гробовая тишина.

— Пап! Не спишь? — тихо, почти шёпотом, окликнул он, чувствуя неловкость от своего возвращения. — А то калитка открыта.

Ответа не последовало, и Артём принялся лихорадочно обыскивать полки в узком коридоре, заваленные старой почтой, ключами и прочим хламом. Его пальцы перебирали бумаги, разбрасывая их.

— Краснопёрые остановили, а документы я, походу, у тебя оставил, не могу найти! — уже громче, с отчаянием в голосе, бросил он в пустоту, словно оправдываясь перед кем-то.

Неловким движением он задел контейнер с мелочью. Он с грохотом упал на пол, рассыпав по линолеуму блестящие монеты. Артём виновато сжал губы, застыв на мгновение.

— Пришлось машину оставить и пешком обратно идти, — тихо пробормотал он, подбирая монеты. — Ладно хоть проехал.

В этот момент из комнаты отца донёсся глухой стук — словно что-то тяжёлое, но мягкое упало на пол.

Артём резко выпрямился, насторожившись.

— Пап? — снова окликнул он, и в его голосе прозвучала тревога.

В ответ — лишь звенящая, давящая тишина, гуще прежней.

— Папа!

Это был уже не оклик, а сдавленный крик, в котором смешались тревога и внезапно нахлынувший ужас. Прежняя осторожность исчезла без следа. Артём рванулся с места, его плечо задело косяк двери, но он не почувствовал боли. Несколько быстрых шагов по тёмному коридору — и он оказался перед дверью в отцовскую комнату. Она была приоткрыта, из-за неё лилась узкая полоска тусклого света из уличного фонаря, падающая на коридорный коврик.

— Пап?

Призрачный свет из окна выхватывал из мрака душераздирающую картину. На полу, в нелепой позе, лежал отец. Рядом валялась наполовину пустая бутылка водки, её содержимое пролилось на ковёр, образуя тёмное пятно. Но хуже всего был звук — тихое, беспомощное хныканье, похожее на скулёж раненого животного. В его сжимающей судорожно руке была старая, потрёпанная фотография — он и мать Артёма, молодые, улыбающиеся, в тот миг, когда всё ещё было впереди.

Артём медленно, будто сквозь воду, опустился на колени рядом.

— Пап, — его голос дрогнул. — Я это… Глупый разговор был насчёт… Давай, вставай…

Ответом было лишь бессвязное хныканье. Отец словно не видел и не слышал его, погружённый в своё отчаяние. Артём, стиснув зубы, обхватил его за плечи. Тело отца было тяжелённым и обвисшим. С трудом, почти на себе, он поднял его и уложил на помятую кровать.

Отец не сопротивлялся, не открывал глаз. Он просто лежал, безвольно раскинув руки, и тихо скулил. Артём стоял над ним, в горле стоял ком, ронявший горькие слова прощения и понимания. Но слова не шли. Вместо них он лишь поправил сбившуюся простыню, накрыл отца шершавым пледом, заботливо подоткнув края вокруг его плеч.

Он постоял ещё мгновение, глядя на это немое отчаяние, на бутылку на полу, на зажатую в руке утраченную молодость. Затем, так и не проронив ни слова, развернулся и бесшумно вышел из комнаты.

Артём медленно переступил порог соседней комнаты, и его охватило знакомое, удушающее чувство. Комната хранила следы хаоса и угасания: вещи, разбросанные по стульям и на полу, пустые упаковки от таблеток, груды справок и каких-то листков на прикроватной тумбочке, незаправленная кровать с помятым бельём. Воздух был спёртым, пах лекарствами и пылью.

Его взгляд упал на полку, уставленную фотографиями в рамках. Там, в хронологическом порядке, он рос и улыбался — от малыша в костюме зайчика до выпускника с неестественной улыбкой. Артём с горьким отвращением взял одну из ранних рамок, где он сидел с аккордеоном почти своего роста, и резко положил её лицом вниз. Затем следующую. И ещё. Он не хотел видеть эти застывшие маски счастливого детства.

Потом он подошёл к старому шкафу и открыл верхнюю полку. Там, аккуратно сложенные, лежали его грамоты — за участие в музыкальных конкурсах, за успехи в учёбе. Бумага пожелтела. Он взял одну, и в тишине комнаты явственно прозвучали голоса из прошлого.

«И кем ты решил стать? Бездарем?» — её голос, холодный и острый, как лезвие.

«Да не хочу я ходить на этот аккордеон! Все пацаны вон на бокс ходят!» — его собственный, детский, полный отчаяния и бунта.

«Ты как со мной разговариваешь? Ты понимаешь, чего мне стоило туда тебя устроить?»

«Да не хочу я туда ходить!» — снова, как эхо, прозвучал в памяти его собственный, детский, надрывный крик.

«Значит, ты пустое место!» — её ответ был холодным и окончательным, как приговор.

Артём с силой закрыл глаза, словно пытаясь стереть эти голоса. Резким движением он захлопнул дверцу шкафа, и грамоты, эти символы чужих амбиций, снова погрузились во тьму.

— Нахрена она вообще это всё хранила? — прошипел он, глядя на перевёрнутые фотографии. — Только орать и умела.

В ответ из глубины комнаты донёсся тихий, электронный смех. Артём вздрогнул и огляделся. Взгляд упал на кровать. Среди смятых простыней лежала та самая детская игрушка — яркий пластиковый куб, который он видел на кухне. Он медленно подошёл и взял её в руки. Игрушка была холодной. И снова — тот же механический, безжизненный смех, нарушающий тишину.

Артём, хмурясь, отщёлкнул крышку батарейного отсека и вытащил две пальчиковые батарейки. Он положил их на тумбочку.

Смех не прекратился.

Лёд пробежал по спине. Артём нервно сглотнул. Он резко распахнул дверцу шкафа, швырнул игрушку вглубь, на груду старых вещей, и захлопнул её. Дерево глухо стукнуло. Смех оборвался.

— Хрень какая, — пробормотал он, пытаясь убедить себя.

Он потянулся к выключателю, щёлкнул, и комната погрузилась во мрак. Уже собираясь уйти, он на мгновение задержался в дверном проёме. В последний раз его взгляд скользнул по очертаниям кровати, шкафа, полок с перевёрнутыми фотографиями. Это был взгляд не сына, пришедшего помянуть мать, а узника, навсегда покидающего свою камеру.

Артём вышел из комнаты матери, но её присутствие, казалось, преследовало его по всему дому. На кухне его взгляд упал на старое, потертое кухонное полотенце, висевшее на гвозде. И снова память выдавала болезненный фрагмент. «Опять курил?! Дед твой тоже курил! От этого сдох!» — её визгливый голос прорезал тишину, и Артём почти физически ощутил на своей коже хлёсткие, унизительные удары тем самым скрученным полотенцем.

Стиснув зубы, он сорвал его с крючка, комканул в тряпку, и с отвращением швырнул в мусорное ведро.

Он подошёл к раковине, чтобы плеснуть воды в лицо, и его взгляд случайно упал в тёмное окно. Стекло было грязным, отражая лишь его собственное бледное лицо и мрак кухни. Но за стеклом, в глубине сада, он различил движение. Женский силуэт в длинной белой сорочке, неподвижно стоявший среди яблонь. Лицо скрывала густая чёрная вуаль.

Артём замер, впиваясь в призрачное видение. Он не мог разглядеть черт, но ощущал на себе её пристальный, невидимый взгляд. Сердце заколотилось. Резким, почти паническим движением он дёрнул за старую занавеску, и та с лязгом закрыла окно, отсекая жуткую картину. Он с силой потер глаза, пытаясь стереть образ, оставшийся на сетчатке.

Больше он не мог находиться здесь. На ощупь, в полной темноте, он нашел выключатель, щелкнул им и, не оглядываясь, вышел в гостиную, оставив кухню во власти воспоминаний.

В гостиной царил полумрак, нарушаемый лишь мерцанием экрана старого телевизора. Он не показывал никакой картинки, лишь издавал монотонный белый шум, заполнявший комнату статичным шипением, словно звуковое воплощение пустоты.

На диване, ворочаясь в тревожном полусне, спал Артём. Его лицо, освещённое призрачным светом экрана, было искажено гримасой беспокойства. По виску стекала струйка пота, тёмное пятно расплылось на подушке. Ему снилось что-то тяжёлое, он бормотал несвязные слова, его пальцы судорожно сжимали край одеяла. К его разгорячённому лицу медленно, почти невесомо, протянулись чьи-то ладони. Старые ладони, кожа на них была сухой и тонкой, как пергамент, испещрённой сеткой прожилок и возрастных пятен. Их прикосновение было на удивление нежным и безмерно усталым.

Они коснулись его щеки, легонько, с почти материнской заботой, проводя по влажной коже. И странное спокойствие начало разливаться по его телу. Морщины на лбу разгладились, дыхание из прерывистого и частого стало глубже и ровнее. Беспокойное метание прекратилось. Вздрагивающее под одеялом тело наконец обрело покой.

Призрачные ладони ещё мгновение лежали на его щеке, словно отгоняя кошмары, а затем так же бесшумно растворились в полумраке комнаты, оставив его впервые за этот долгий день спать мирно, под убаюкивающий шум телевизора. Только сон разорвал отчаянный, полный ужаса крик из комнаты отца, просачивающийся сквозь стену:

«Не надо, Нина! Родная, нет!»

Артём резко открыл глаза. Сон как рукой сняло.

— Пап! Ты? — хрипло крикнул он в сторону коридора.

В ответ — гнетущая тишина, нарушаемая лишь шипением телевизора. Сердце Артёма заколотилось, он тяжело задышал. Повернув голову, он уставился в противоположный конец комнаты. На стуле у старого шкафа сидел женский силуэт в длинном платье. Лицо скрывала густая чёрная вуаль. Не шевелясь. Просто сидел.

Дыхание Артёма участилось, стало поверхностным и шумным. Он медленно, как во сне, поднялся с дивана, прижался спиной к холодной стене и начал двигаться боком, не сводя глаз с неподвижной фигуры, к выключателю у двери. И тогда силуэт что-то прошептал. Тихий, сиплый звук, словно скрип старого дерева, невозможно было разобрать слов, но от него кровь стыла в жилах. Панический страх сжал горло. Артём, не отрывая взгляда, протянул дрожащую руку. Силуэт медленно поднял руку, указывая в его сторону. Яркий свет люстры болезненно ударил по глазам, залив комнату. Стул был пуст. На нём лежала лишь груда неряшливо набросанной тёмной одежды, которая в полумраке и приняла зловещую форму.

Артём, обессилев, рухнул на диван, закрыв лицо руками. И снова, отчётливее, сквозь стену донёсся умоляющий, истеричный крик отца:

«Да не надо! Нет-нет!»

Артём поднял голову. В его глазах читалась уже не просто тревога, а животный ужас. Он вскочил и пулей вылетел из гостиной, устремляясь на крик. Его сердце бешено колотилось, отдаваясь в висках. Взгляд сразу же притянула узкая щель под дверью в комнату матери. Оттуда лился свет — резкий, электрический, неестественный для этого часа.

И из-за той же двери, приглушённые деревянной преградой, доносились крики отца. Они были уже не просто испуганными, а умоляющими, раздавленными ужасом.

«Я тебя прошу, не надо!» — голос срывался на высокие, почти детские ноты.

Но самым жутким была тень. Узкая, растянутая полоса света под дверью пересекалась движущейся тёмной полосой. Чья-то тень медленно, размеренно передвигалась по комнате туда-сюда, будто кто-то не спеша расхаживал взад-вперёд. Этот плавный, неостанавливающийся шаг был страшнее любых криков.

Дыхание Артёма участилось, превратившись в короткие, хриплые всхлипы. Он не помнил, как оказался перед дверью. Рука сама потянулась к ручке — холодной, металлической. Он не стучал, не кричал. Внутри него что-то щёлкнуло, сломалось. Он с силой распахнул дверь, и та, не будучи запертой, с грохотом ударилась о стену. От резкого толчка Артём влетел в комнату, не успев затормозить. Инерция швырнула его вперёд, он споткнулся о порог и тяжело рухнул на пол, ударившись виском о ножку кровати. В глазах потемнело от острой боли.

— А, сука! — вырвалось у него сдавленное шипение.

Он несколько секунд лежал, не двигаясь, чувствуя, как пульсирует рана на голове. Потом, превозмогая боль и головокружение, поднял взгляд. Комната была пуста. Яркий свет, который он видел из-под двери, оказался тусклым мерцанием одной-единственной лампочки под потолком, едва разгонявшей мрак. Тишину нарушало лишь монотонное, навязчивое тиканье старых бабушкиных часов на комоде. Тихое, металлическое «тик-так, тик-так» — словно отсчёт последних секунд перед чем-то неотвратимым.

Артём медленно, с трудом поднялся на ноги, пошатываясь. Его взгляд метнулся по углам, к кровати, к шкафу — ни души. И тогда он заметил: все фотографии в рамках, которые он с таким отвращением переворачивал лицом вниз, снова стояли ровно, их стеклянные поверхности холодно поблёскивали в полумраке. Они смотрели на него — улыбающийся малыш с аккордеоном, выпускник, невеста в свадебном платье. По спине пробежал ледяной мурашек. Нервы его были натянуты до предела. Он пятился к выходу, не сводя глаз с комнаты, с этих фотографий, с пустой кровати. Затем резко развернулся и почти выпрыгнул обратно в коридор, в паническом страхе захлопнув за собой дверь.

Артём уже был в дверях, когда за его спиной раздался голос. Не электронный смех, а чёткие, ясные слова, произнесённые механическим, но настойчивым толом:

«Не туда, Тёма, не туда».

Он ошарашено обернулся. Взгляд упал на кровать. Там, на смятых простынях, лежала та самая игрушка. Он стремительно бросился к кровати, схватил пластиковый куб.

— Чего? Как? — его голос сорвался на шепот.

Лихорадочно он отщёлкнул крышку батарейного отсека. Внутри было пусто. Ни единой батарейки. Ледяной ужас сковал его. С криком ярости и страха он что есть силы швырнул игрушку в стену. Пластик с сухим треском ударился о обои и упал на пол. Артём больше не думал. Он вылетел из комнаты и помчался к двери отца.

— Пап, вставай! Слышишь меня?! — его голос был диким, истеричным. Он колотил кулаками по деревянной поверхности, озираясь по тёмному коридору.

Резкий, отчётливый звук выключателя донёсся из гостиной. Артём замер, прислушиваясь.

Из гостиной послышались новые щелчки. Свет там начал мерцать — яркие вспышки на мгновение выхватывали из мрака куски интерьера, чтобы в следующую секунду погрузить всё обратно во тьму. Кто-то или что-то играло с выключателем. Артём нащупал на подзеркальнике в прихожей длинную металлическую ложку для обуви. Сжав её в потной ладони, как дубину, он сделал шаг, затем другой. Медленно, еле дыша, он двинулся навстречу мерцающему свету, в сердце безумия, что охватило этот дом.

— Чё за… — вырвался сдавленный шёпот.

Гостиная преобразилась. Посреди комнаты, как и днём, стоял длинный поминальный стол, заставленный тарелками с закусками и стопками. За ним, неподвижные, как изваяния, сидели все соседи и подруги матери. Но их лица скрывала густая, непроглядная чёрная вуаль, натянутая на головах, словно саваны. Все они сидели молча, уставившись в пространство перед собой, создавая леденящую душу картину коллективного траура. Артём помотал головой, отрицая реальность происходящего, и отступил на шаг назад.

— Нет. Не-не!

Он резко разворачивается, чтобы бежать, но вместо коридора перед ним снова оказывается порог гостиной. Он снова здесь. И теперь все головы в чёрных вуалях повёрнуты в его сторону. Свет гаснет и в абсолютной темноте слышно лишь его паническое, хриплое дыхание и свистящие взмахи металлической ложкой. Он слепо машет ею из стороны в сторону, пытаясь отгородиться от невидимой угрозы. Ложка с глухим стуком бьётся о дверной косяк, с сухим скрежетом царапает обои.

— Не подходите! Я сказал!

Свет включается и Артём стоит в центре гостиной, окружённый плотным кольцом безмолвных фигур в чёрных вуалях. Они стоят неподвижно, вплотную к нему. Он зажат, как зверь в загоне.

— Да кто вы? — прошептал он, голос срывался. А затем перешёл на срывающийся, истеричный крик — Кто вы нахрен такие!?

В приступе бессильной ярости и отчаяния он изо всех сил швырнул металлическую ложку в стену. Та с оглушительным лязгом отскочила и упала на пол. В ответ на это движение один из соседей, высокая фигура в чёрном, медленно поднял руку и вытянул указательный палец. Прямо на Артёма. Артём замер, парализованный этим безмолвным обвинением. И тогда, как по команде, все остальные фигуры, одна за другой, стали поднимать руки. Десятки пальцев в перчатках и без, старых и молодых, протянулись в его сторону, указывая на него в полной, гнетущей тишине. Он был в центре вселенной немого осуждения.

Свет гас и Артём схватился за голову, словно пытаясь защититься от этого всеобщего аккузирования. Дрожащими руками он достал из кармана телефон, большие пальцы скользили по потному экрану. Наконец, он включил фонарик. Дрожащий луч метнулся по комнате, выхватывая пустые стулья. Комната была пуста.

— Всё нормально. Дыши. Дыши, — бормотал он сам себе заклинание, пытаясь унять тремор во всём теле.

Луч фонарика упал на пол возле его ног. Там лежал смятый лист бумаги, явно вырванный из тетради в клетку. Он наклонился, не сводя с него луча, и поднял его. Не отпуская телефон, он медленно, медленно начал пятиться назад, в коридор, не спуская глаз с пустой, но невероятно угрожающей гостиной. Спиной прижавшись к стене, Артём освещал дрожащим лучом фонаря длинный коридор. Луч выхватил из тьмы серый электрощиток. Он рванулся к нему, начал судорожно щёлкать всеми выключателями, один за другим.

— Да работай же! — его голос был полон отчаяния.

Он направил свет обратно в гостиную — пусто. Он снова принялся за выключатели. И тогда из темноты гостиной что-то появилось. Тёмный, бесформенный силуэт, похожий на сгусток дыма, медленно выплыл в коридор. Он не шёл — он скользил по полу, бесшумно и плавно, направляясь прямо к Артёму. Тень нарастала, приближаясь, вот-вот должна была коснуться его ног. В последний момент, почти не глядя, Артём с силой рванул вверх главный рубильник.

Яркий свет люстры в прихожей болезненно ударил по глазам и в тот же миг тень исчезла, растворилась, как будто её и не было. Артём резко обернулся к гостиной — пусто. Не думая, он бросился к входной двери, с дрожащими руками защёлкнул все замки на верхний, нижний, цепочку. Затем, выдохнув, сполз по двери на пол, прижав колени к груди.

— Всё нормально. Это стресс, — шептал он сам себе, закрывая глаза, пытаясь убедить себя в этом.

И тогда из комнаты матери, сквозь закрытую дверь, донёсся голос. Голос игрушки, но на этот раз он был другим — мягким, печальным, почти материнским.

«Артём, не уходи из дома. Сынок. Не надо».

Артём медленно поднял голову и сделал шаг, обходя зияющую чёрным провалом открытую дверь в погреб, и повернул лицом вглубь коридора и замер. На другом конце, в самом конце туннеля из света и тени, прямо перед дверью в комнату матери, стояла она. Женский силуэт в длинном платье, неподвижный и безмолвный. И на этот раз на её лице не было вуали.

— Зачем ты вернулась?! — голос Артёма сорвался на истеричный крик, эхом отразившийся от стен узкого пространства.

Артём инстинктивно отшатнулся, сделав шаг назад. В ответ фигура плавно, без единого звука шага, начала скользить по полу к нему. Она не шла — она плыла, будто невесомая, и это было ужаснее всего.

— Что тебе от меня надо?! — закричал он снова, отступая ещё быстрее.

Призрак приближался, заполняя собой коридор. Его безликая тень падала на Артёма, накрывая его. Он видел, как сокращается расстояние, и паника, дикая и всепоглощающая, сжала его горло.

— Стой! Стой а-а-а!

Он отпрянул ещё раз, резко и неуклюже. Его пятка наткнулась на приподнятый край люка погреба, который он в панике забыл закрыть. Потеряв равновесие, Артём с коротким, захлёбывающимся криком полетел вниз, в чёрную бездну. Дверца погреба с оглушительным, финальным грохотом захлопнулась сверху, отрезая свет и надежду.

Артём лежал на бетонном полу, не в силах пошевелиться. Сквозь боль и шок в сознании всплывает обрывок старого диалога.

«И не вздумай реветь, понял?» — её голос, жёсткий и безжалостный, звучит так явственно, будто она здесь, в этой темноте.

Артём непроизвольно всхлипывает, и тут же, в памяти, раздаётся её тяжёлый, разочарованный вздох. Он громко, с присвистом, вдыхает и заходится в приступе кашля, поднимая пыль. Перекатывается на бок и, стеная от боли, встаёт на четвереньки. Одна рука нащупывает на стене шершавый плафон светильника. Он щёлкает выключателем.

Лампочка под потолком мигнула и зажглась, озарив погреб тусклым, желтоватым светом. Взгляд Артёма тут же устремляется к выходу над головой. Он тянется, пытаясь подпрыгнуть, но острая боль в спине заставляет его сжаться. Он пробует надавить на дверцу — та не поддаётся. Она захлопнулась на защёлку с внешней стороны.

Отчаяние охватывает его с новой силой. Он бьёт кулаком по грубой деревянной поверхности, снова и снова, пока не заболят костяшки.

— Да почему так… — его крик превращается в стон.

Он медленно сползает по стене, корчась от боли, и осторожно опускается на пол. Взгляд его полон отчаяния и сожаления, он смотрит на тусклую лампочку, как на единственный источник жизни в этой каменной ловушке. Пытаясь устроиться поудобнее, он проводит рукой по полу и нащупывает под пальцами что-то мягкое, бумажное. Он достаёт из-под себя старую, обветшалую тетрадь в потрёпанном картонном переплёте. Сдувает с обложки слой пыли, отчего в воздухе вспыхивают золотые крупинки в луче света. Тетрадь никем не подписана. Он листает её, и страницы сами раскрываются посередине, на месте вырванного листка. Тот самый пропуск, который он нашёл в гостиной.

— А это разве… — прошептал Артём, и его рука потянулась к карману.

Он достал тот самый смятый листок, найденный в гостиной, и развернул его. Дрожащими пальцами он приложил его к корешку тетради. Края идеально совпали. Это был тот самый вырванный лист. Прищурившись от тусклого света, он начал читать вслух:

— «Этот изверг… Он оставил о себе память. Память в виде шрамов на теле, а теперь мой сын» …

Он удивлённо и заинтересованно перевернул страницу и продолжил, проглатывая слова:

— «Мой сын становится похож на этого тирана. Он с ним одно лицо. Нельзя, чтобы это повторилось» …

Артём замолкает.

— Я выбью из него эти черты… — вырывается у него шёпот, полный ужаса и осознания.

И тут его прорывает. С рыком он швыряет тетрадь в стену. Она ударяется о земляную кладку с глухим шлепком.

— Выбить хотела, да?! — он с силой бьёт кулаками по земляному полу, снова и снова, пока боль не пронзает костяшки. — Выбить хотела?!

Он с болью поднимается на ноги, весь в грязи и ярости.

— Хрен тебе! — его голос срывается на оглушительный крик, эхом разносящийся по погребу. — Хрен тебе, поняла?!

Внезапно его взгляд замечает что-то в углу. Маленькую, почти незаметную деревянную дверцу, присыпанную землёй. От неё веет слабым, но ощутимым потоком свежего воздуха. Артём подходит, начинает разгребать землю руками и с трудом отрывает заклинившую дверцу. Он заглядывает внутрь, в узкий, тёмный лаз.

— Тут же батя делал подход к трубам, когда нас канализация заливала, — бормочет он, и в его глазах загорается искра надежды. — Значит, это ведёт на улицу.

Он шипит от боли, но начинает засовывать себя в узкий проход, отталкиваясь ногами от пола погреба.

— Значит, пора валить отсюда… — его голос, полный решимости, теряется в тесном тоннеле.

Артём выполз из узкого лаза, отряхивая с одежды комья влажной земли. Он тяжело дышал, его тело ныло от боли и напряжения. Поднявшись на ноги, он направился к калитке, к свободе. Сильный ночной ветер дул ему в спину, словно торопя уйти. Но что-то заставило его обернуться. На том самом месте, где днём отец рубил дрова, стояла она. Тот самый силуэт в чёрном, недвижный и безмолвный. Вся накопленная за ночь ярость и боль вырвались наружу.

— Зачем ты вернулась? — его голос прозвучал хрипло, но затем сорвался на крик, который ветер понёс в темноту. — Решила закончить? Да?

Силуэт не двигался. Артём окинул взглядом двор, его взгляд упал на топор, воткнутый в колоду. Он подошёл и выдернул его из дерева.

— Не подходи, — предупредил он, сжимая рукоятку.

И тогда мать медленно подняла руки и скинула с головы чёрную вуаль. Ткань упала на землю, и ветер отнёс её в сторону. Артём замер, и его гневная тирада застряла в горле. Перед ним была не изуродованная покойница, а его мать — такой, какой он помнил её в редкие спокойные моменты. Её лицо было целым, живым, и на нём читалась не злоба, а глубокая вина. Она смотрела на него, и в её глазах стояла бездонная печаль. Артём нервно провёл пальцами по шершавой деревянной рукоятке топора, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

— Думаешь, всё? — его голос снова задрожал от нахлынувших чувств. — Мы тебя похоронили, и мне тебя простить? Да ты мне жизнь сломала!

Мать молча опустила голову, словно принимая удар. Это смирение лишь сильнее раскалило его.

— Да почему? — прошипел он, сжимая зубы от боли и злости. — Почему?! — закричал он, и в этом крике был весь его исковерканный страх.

Мать прижала руки к груди, словно защищаясь, и снова опустила голову. Артём в ярости размахивал руками, не выпуская топор, и тыкал пальцем в её сторону.

— Думала, будешь лупить меня чаще, и я человеком стану? — кричал он с горькой издевкой. — Почему ты просто не могла меня любить?!

Он из последних сил замахнулся и швырнул топор в сторону. Тот с глухим стуком вонзился в землю у забора. Мать отвела виноватый взгляд в сторону. В это время от порыва ветра калитка с силой ударилась о косяк, высекая резкий, похожий на выстрел звук. И в этой внезапной тишине, что наступила после грохота, Артём наконец посмотрел на мать не как на монстра, а как на человека. Осознанно. И в его взгляде, помимо гнева, появилось что-то ещё — мучительное, невысказанное понимание.

— Неужели ты так его боялась? — тихо выдохнул Артём, и в его голосе не было упрёка, лишь щемящая жалость.

Мать повернулась к нему и медленно, плавно скользнула по земле, приближаясь. Она протянула к нему руки — не с угрозой, а с мольбой. Но Артём инстинктивно отшатнулся.

— Но я тут причём, мам? — спросил он, и в его голосе звучала детская растерянность, боль невиновного, на которого обрушился гнев, предназначенный другому.

Он не выдержал и опустился на колени, сжимая голову в ладонях, как будто пытаясь выдавить из неё боль.

— Мне-то как жить дальше? Как, мам?

И тогда мать опустилась рядом с ним на колени, её призрачная одежда не шелестела о землю. Артём поднял на неё глаза, полные слёз.

— Я бы не стал каким-то чудовищем, — прошептал он, его голос срывался. — Я же твой сын, мам. Я не твой отец.

Мать смотрела на него с бездной вины в глазах. Она медленно, почти невесомо, протянула руку и ладонью коснулась его щеки. Её прикосновение было холодным, но в нём не было прежней жестокости — лишь бесконечное сожаление. Артём не смог сдержаться, и слёзы потекли по его лицу.

— Мне так тяжело, — рыдая, проговорил он. — Почему ты просто не могла всё объяснить. Я бы никогда, я не…

Она нежно обняла его. Артём на мгновение замер в смятении, его тело напряглось. Но затем, медленно, с опаской, он обнял её в ответ, уткнувшись лицом в её плечо. Он плакал, как ребёнок, которого впервые пожалели.

— Я бы тебя никогда не обидел, — выдохнул он, его слова потерялись в ткани её платья.

Мать тихо гладила его по голове, и они, сидя на коленях посреди тёмного двора, слегка покачивались. И в этот миг ветер, бушевавший всю ночь, начал стихать, словно унося с собой часть боли, накопленной за долгие годы. Артём медленно открыл глаза. В комнате была непривычная, глубокая тишина, не нарушаемая ни скрипом, ни шёпотом. Пылинки танцевали в столбах яркого солнечного света, падающих из окна. Он повернул голову к старым бабушкиным часам на комоде — их стрелки замерли, показывая одно и то же время, будто сама ночь остановила их в знак окончания долгого кошмара.

На одеяле рядом с ним лежала та самая игрушка. Артём сел на кровать, взял её в руки. Пластик был холодным и обычным. Он больше не смеялся. Артём провёл по ней пальцами, затем спокойно убрал в карман своей куртки — не как доказательство ужаса, а как молчаливую память.

Он подошёл к окну, и солнечный свет на мгновение ослепил его. Артём прищурился, и на его губах появилась лёгкая, уставшая, но искренняя улыбка. Впервые за долгое время в доме не было давящей тяжести. Его взгляд скользнул по комнате и остановился на шкафу, где всё так же лежали его детские фотографии и грамоты. Он подошёл ближе. На самом верху, чуть в стороне, лежала одна фотография, которую он раньше не замечал или не хотел видеть. Он взял её в руки.

На пожелтевшем снимке его мать, молодая и улыбающаяся, с сияющими глазами, бережно держала на руках маленького Артёма. В её улыбке не было и тени той вечной суровости, которую он помнил. Она смотрела на него с бесконечной нежностью. Он перевернул фотографию. На обороте, выцветшими чернилами, был выведен простой, но такой важный текст:

"С любимым сыном!"

На губах Артёма расцвела искренняя, спокойная улыбка. В его глазах, ещё недавно полных ужаса и гнева, теперь читалась глубокая, умиротворённая печаль. Он ещё раз взглянул на снимок, запечатлённый много лет назад, который стал мостом через все годы боли и непонимания.

— И ты меня прости, мам, — тихо прошептал он, и в этих словах не было ни обвинения, ни оправдания. Было лишь принятие и просьба о прощении за всю ту боль, что они причинили друг другу.

Он аккуратно свернул фотографию, бережно, как самую дорогую реликвию, и положил её во внутренний карман куртки, рядом с игрушкой. Утро было ясным и тихим. На крыльце, согнувшись, сидел отец. Он крепко держался за голову, лицо его было землистым, выражая все муки тяжёлого похмелья. Скрип открывающейся двери заставил его медленно поднять взгляд.

Вышел Артём и в его руках дымились две кружки крепкого чая. Он протянул одну отцу, и на его лице играла лёгкая, спокойная улыбка — та, что не появлялась здесь много лет. Отец удивлённо уставился на сына, с трудом соображая.

— Ты чё это. Чё улыбаешься-то? — прохрипел он, с трудом фокусируя взгляд.

Артём ничего не ответил. Он просто сел рядом на ступеньку и сделал небольшой глоток.

— А я так, смутно помню, чё было, — продолжил отец, потирая виски. — А утром смотрю, так ты в комнате матери лежишь, я тебя будить не хотел. Спасибо, что вернулся, ай... — Он снова схватился за голову от пульсирующей боли.

Артём тихо рассмеялся.

— Понятно, почему мужики тебя «Две стопки» прозвали.

— Хах, не говори, — кряхтя, усмехнулся отец.

Он с некоторым усилием поднялся на ноги, потянулся и посмотрел на чистое утреннее небо.

— Тебе, кстати, если ехать надо, то я не задерживаю. Я всё понимаю. Я лишь прошу, знаешь что? Ты не забывай про меня и…

Артём поставил кружку и подсел к отцу, прервав его.

— Тём, ты зла не держи на мать, ладно? — тихо сказал отец, глядя куда-то вдаль. — Она тебя любила и любит. Да, были у неё свои заморочки, но мы же все люди, Тёма. Мы все совершаем ошибки, я-то знаю. Я тот еще батя.

Вместо ответа Артём достал из пачки две сигареты, одну взял в рот, другую протянул отцу. Тот взял, кивнув с безмолвной благодарностью.

— Но она. Она старалась, Тём, — отец сделал затяжку, выдыхая дым в прохладный утренний воздух. — Хрен с ним с этим... Баяном или как его.

Артём тихо рассмеялся. Звук был лёгким и свободным.

— Аккордеоном.

Отец повернулся к нему, и на его уставшем лице тоже появилась улыбка — робкая, но искренняя.

— Ты вот улыбаешься и совсем другой человек, — покачал головой отец. — Хах, вообще на деда так не похож.

Он прикурил сигарету, и его лицо снова стало серьёзным.

— Ну ладно, прощаемся? — спросил он, и в его голосе прозвучала привычная, горькая покорность.

Артём медленно оглядел двор: покосившийся сарай, старую яблоню, груду нерасщеплённых брёвен.

— Да уж, прощаемся… — протянул он задумчиво.

Отец опустил глаза, с горечью затягиваясь.

— Прощаемся со старой жизнью, пап, — твёрдо произнёс Артём. — Отпускаем прошлое и… — он обвёл двор рукой и указал на кучу дров, — и давай-ка эту кучу брёвен соберём. Порядок навести надо, дел до кучи, верно?

Улыбка, широкая и светлая, озарила лицо отца, разгладив морщины и боль.

— Остаёшься? — переспросил он, и в его глазах загорелась надежда, которую он уже не смел питать.

Артём в ответ лишь кивнул. Отец не сдержался шагнул вперёд и крепко, по-мужски обнял сына. Артём ответил ему тем же, похлопал по спине, и в этом объятии было больше слов, чем они могли бы сказать за всю жизнь.

— Пошли, — выдохнул Артём, высвобождаясь из объятий. — Чай допьём.

И они, продолжая о чём-то разговаривать, плечом к плечу зашли в дом, оставив дверь открытой для нового дня.