Прерыв эфира

Я никогда не смотрел телевизор ради контента. Скорее ради шума на фоне. У меня так с детства: щёлкать каналы по сто раз, пока мозг отдыхает. Иногда ловлю себя на том, что могу по инерции переключать их полчаса, даже не глядя, что там идёт. Хотя конечно, были и цепляющие передачи. Просто привычка.

Той ночью было всё то же самое. Глухая, вязкая тишина в квартире, а я — с пультом, клацающим без остановки. Реклама. Ток-шоу. Сериал. Потом Ещё реклама. Музыка. Чёрт знает что. Одно и то же по кругу.

И где-то на очередном, примерно сотом переключении я поймал странный кадр. Сначала даже не понял, что вижу. Какой-то аэропорт, огни, отблески на мокром бетоне. Съёмка была явно с камеры местных новостей дёрганая и немного зернистая. Я уже хотел переключить дальше, но что-то в кадре заставило меня остановиться.

Стоял самолёт. Пассажирский, среднего размера, с белым фюзеляжем и запоминающейся синей полосой по обеим сторонам. Таких тысячи в небе. Он стоял не у терминала, а на рулёжной дорожке — вроде бы там, где борты обычно дожидаются, пока их подгонят и подсоединят телескопический трап. Только вот этот трап почему-то так и не подогнали. Вокруг мигалки, пробегающие по корпусу красные блики, фигуры в формах. Спасатели или служба безопасности, что-то из этого ряда.

Сначала это выглядело просто как обычная экстренная ситуация. Что-то техническое, наверное. Я видел новости и похуже. Но потом камера приблизилась. Люди у двери — та, что со стороны рулёжки — пытались её открыть. Сначала аккуратно. Потом настойчивее. А потом один из них подал знак двум другим, и они начали выбивать её специальным инструментом, то ли гидравлическим разжимом, то ли чем-то похожим.

Я невольно сел ровнее. Это уже было странно. Двери авиалайнера снаружи просто так не откроются — я даже знал это. Но они всё равно били снова и снова. И в этот момент, когда металл уже начал немного поддаваться, камера ощутимо дрогнула. Она открылась, с каким-то странным звяканьем.

И вот там внутри что-то было. Не могу сказать точно, но было видно что-то красное, даже багровое. И вот это было всем что удалось мельком увидеть.

Через буквально секунду изображение резко оборвалось. Экран словно кто-то дёрнул за кабель. На чёрном фоне промелькнула заставка новостного канала, слишком быстрая как будто запускали её в панике. И вдруг — репортёр в студии.

Он сидел с каким-то странным выражением лица, похожим на удивление, самое точное описание, которое я могу подобрать это выражение лица человека, который только что увидел нечто уродливо-страшное. Он выждал пару секунд, тянучих и неподходящих для новостей, и заговорил:

— Кадры, которые вы только что увидели… по технической ошибке попали в эфир.

Во время этого он несколько раз делал паузы, будто уточняя что должен говорить.

— Они не предназначались для публичного показа. Мы приносим извинения зрителям показа.

— По предварительным данным, все пассажиры, находившиеся на борту рейса, все они… мертвы. Причины устанавливаются.

И всё. Экран поменялся и вернулся к абсолютно обычному сюжету, что-то про прогноз погоды. Как ни в чём не бывало.

Я сидел несколько минут, держа пульт в руке. Казалось бы ну новость, ну авария. Такое случается. Но что-то все равно не сходилось. То, как спешно оборвали трансляцию. Как выбивали дверь, хотя это почти бесполезно. Как выглядел репортёр — будто его заставили продолжить эфир, хотя он хотел сделать всё, что угодно, только не это.

Я так и не переключил дальше. Просто сидел, слушая, как телевизор бормочет о циклональных фронтах. Шум, который раньше успокаивал, теперь звучал похожим на приглушённое дыхание.

На утро я искал новости об этом рейсе. Ничего. Ни упоминаний, ни слухов, ни записей эфира. Будто я это просто придумал.

Но я знаю, что ничего я не придумывал. И я благодарен за то, что я не увидел. Что же всё-таки было тем багрово-красным, размазанным по всему салону.