Прекрасное далёко
– Ой-ё-ёй! – взвыл Костик, усевшись на траву. Закатав штанину на правой ноге, он шумно втянул воздух, дотронулся до лодыжки, но тут же отдёрнул руку. – Не могу, больно!
Четверо друзей обступили его, скинули заплечные мешки.
– Хорош дурачиться, – как-то неуверенно произнёс Марат, – нам ещё километров десять топать.
– Да не дурачится он… – вздохнула Дина, – Дай гляну.
Она присела на корточки, склонилась над Костей. Смуглые пальцы деловито пробежались по лодыжке, затем коснулись щиколотки.
– Я в какую-то яму угодил, вот и подвернул. Теперь горит, как в печку сунул…
– Кость целая вроде, скорее всего, вывих, – деловито сказала Дина. – Сам идти точно не сможет, а к вечеру нога совсем опухнет.
– И что делать будем? – спросил Марат.
– Нагонять вожатых. Ситуация-то внештатная, – нахмурился Илья, – Ну-ка, Гош, подсоби.
Они с Гошей подхватили Костика под руки, помогли подняться. Марат закинул на плечи сразу два мешка – свой и Костика, а Дина понесла рюкзак Ильи.
– Ты вес на здоровую ногу старайся, а на ту опирайся поменьше …
С полчаса они шагали по тропе вдоль опушки. Но своих так и не нагнали. Костя едва ковылял и ойкал с каждым шагом, размеренно, точно тиканье ходиков. Солнце катилось по небу, ныряя в кисею облаков, тени удлинялись, вечерело. Всё чаще попадались в высокой зелени жёлтые пятна сурепки. И вот наконец тропа, резко вильнув, ушла в лес.
– Чего встали? – нервно спросил Марат. – Мы их так до заката не нагоним!
– Погодь, отдышаться надо, – сказал Илья. – Мы с Гошкой уж вусмерть запыхались…
Костика посадили на землю. Марат злобно зыркал на всех – переживал, что из-за простоя первое место их группе не светит. Дина присела рядом с Костей, склонилась над его ногой. Лодыжка опухла и слегка потемнела.
– Плохо дело, – вздохнула Дина. – Скоро не наступить будет.
– Да, дела. – вскинул брови Марат. – На хребтине мы его не дотащим! Чай, не ишаки.
– Критикуешь – предлагай! – взвился Илья. – А то ловко устроился!
– Не, н-ну я могу, к-конечно, – почесав рыжий ёжик волос, вздохнул Гоша.
– И н-н-надолго тебя хватит? – передразнил Гошу Марат. Тот насупился и сжал кулаки.
– Прекратите! – вспыхнула вдруг Дина. – Нашли время препираться!
Костя слушал перебранку молча. Смотрел на них глазами умного и верного пса, которому хозяин повязывает верёвку с камнем на шею.
– Долго не надо, – прервал молчание Илья. Достав из заплечного мешка карту, развернул её и ткнул пальцем. – Наши на ночёвку тут встанут, у «партизанского» дуба. Если повезёт, то выйдем к своим еще засветло.
– А не заплутаем по пути к дубу, товарищ кот учёный? – ехидно спросил его Марат.
– Нас же искать начнут, правда? – спросил Костя. – На пересчёте поймут…
– Д-да не, – протянул Гоша. – М-мне ребята из второго отряда рассказывали, что они к-ко-когда на озеро ходили в прошлом году, отстали и заночевали в лесу. Вожатые искать начали т-т-только к обеду, а они уж с-сами в лагерь в-в-вернулись. Наперёд группы ихней.
– Ребята, – вдруг заскулил Костик, – не бросайте меня! Пожалуйста!
– Не мели чепуху! – вскинулся Марат. – Это ж где видано, чтоб пионеры товарища в беде бросили! У Илюхи, вон, разряд по спортивному ориентированию. Он нас с закрытыми глазами проведёт! Верно говорю?
Илья не ответил, достал компас и сверился с картой. Поправил на носу очки с треснутым стёклышком.
– Ладно, с направлением всё ясно, – вздохнул он. – Выдвигаемся. До заката наших догнать надо, а то ночевать в лесу одним...
Не закончив фразу, он размашисто зашагал в чащу. Следом Дина. Замыкали Марат с Гошей, волочившие Костю, как плуг по пашне.
Напоследок Костя поднял взгляд на угрожающе вздымающиеся сосны, что, казалось, доставали до самого неба. Ночевать в лесу после слов Ильи ужасно не хотелось...
∗ ∗ ∗
Атмосферу поминок Женя сразу в мыслях охарактеризовал «тоскливой». Впрочем, иной она, наверное, и не бывает. Выцветший линолеум, драные обои, кислый капустный запах, тусклые нимбы запылённых плафонов; даже стоптанные тапочки, предложенные хозяйкой, добавляли происходящему беспросветной хандры – хоть волком вой. Сами похороны Женя пропустил – как раз проходил экономический форум, и упустить возможность потаксовать по тройному тарифу было непозволительно. Жадность в очередной раз перевесила стыд, пускай тот и точил теперь втихаря изнутри. Да и видеть Симу в гробу – а тот был старше Жени всего на год – особым желанием не горел. На поминки заявился в тех же шмотках, в которых развозил по гостиницам клиентов – другой приличной одежды у него не было.
За столом ютились пожилые родственники, утешавшие горюющую мать, Симины музейные коллеги – бровастые, нелюдимые сычи; и троица их с Симой общих одноклассников. Поздоровавшись со всеми, он подсел к старым друзьям. Буров поприветствовал медвежьим рукопожатием, Валя позволила клюнуть себя в щечку. Серый – бывший сосед по парте – кивнул, будто только вчера виделись в школе.
После пары опрокинутых стопок, стали вполголоса обмениваться новостями. Буров похвастался начальственной должностью в МЧС и новыми часами с перламутровым циферблатом, Валя неловко призналась, что «трудится в пластической хирургии». Серый оказался предсказуемым айтишником.
– А ты, Колосс, чем дышишь? – спросил Буров. – С армии тебя не видать. Большим человеком, поди, стал? Вон у тебя и пиджачок, вижу, недешевый.
– Так, кручусь потихоньку. Крипта, инвестиции, ничего интересного… – попытался слиться Женя, гадая не выкупил ли Буров, что пиджачок – обыкновенная «паль» с Садовода.
Вяло поковыряли винегрет и заливное. Буров предложил тост за покойника:
– Сима голова был. Человек-энциклопедия. Мы его даже в шутку Капицей в школе прозвали. Вещал как, помните? Заслушаешься. Вот эти все его «субъективно», «я бы не стал переоценивать», «в практике римского права»... Помнишь, Валёк, от него наша историчка по всей школе ховалась, а он за ней с докладами по вятским летописям… Эх, Сима-Сима. Как он там говорил? Прошлое – это ключ к лучшему будущему. Может, и ключ, да, видать, не ко всем дверям. Вот и ты, Сима, стал прошлым. Нашим прошлым. И мы тебя будем помнить… За Симу!
Выпили, не чокаясь. Буров еле сдержал гримасу, опрокинув рюмку: на вкус наливка была едва ли не горше, чем слёзы Симиной матери. Буров ткнул Женю под локоть:
– Тухло, а? Мож, пойдем, повспоминаем нормально?
– Погнали в Симкину комнату, – ожил Серый, закусывая сервелатом. – Там и на балконе перекурить можно.
Компания осторожно вышла из-за стола. Валя напоследок приобняла Симину маму, и Женя невольно засмотрелся на стройную фигуру подруги.
«Прям как в десятом классе!»
Из коридора Буров подмигнул, показывая бутылку вискаря, и кивнул на стол – мол, захвати рюмки. Серый уже прошмыгнул в комнату.
Заходя внутрь, Жене поневоле захотелось чихнуть. Буров тоже выглядел удивленным:
– Да-а-а, братцы, здесь ничего, почитай, и не изменилось.
Комната, и правда, выглядела почти как двадцать лет назад: те же заставленные книгами стеллажи, бумажные макеты скифских поселений в серванте; диван, служивший Симе заодно и кроватью. Дверной косяк, сплошь облепленный наклейками из жвачек «Планета динозавров» и «Терминатор», при виде которых Женя с трудом проглотил едкий ком ностальгии. Разве что на рабочем столе разместился монитор с клавиатурой, а вокруг – распечатки и учебные материалы. На почетном месте под лампой стоял ржавый цилиндр. На боку красовалась гравировка: «Послание пионерам будущего. Искра, 1962 год».
– Куды экспонаты руками? – гаркнул Серый, глядя, как Буров потянулся к цилиндру. – Я его сегодня в музей обратно везу. Вместе с Симкиными археологами.
– Да лан тебе, я так…
Буров разлил по рюмкам виски, прикрыл дверь и шёпотом провозгласил:
– Ну чё, за встречу? Теперь-то чокаться можно.
Звякнуло стекло, все выпили. Серый спросил невзначай:
– Бурый, а ты ж пожарником был? Нынче все пожарники с такими котлами ходят?
– Чой-та «был»? Я и сейчас в МЧС служу. Не всё ж мне на побегушках-то, чай не пацан.
– Тю. Я думал, ты людей спасаешь.
– Слышь, спасатель, ты-то сам в своем Роскосмосе чем занят? Мышкой по столу елозишь, да, Гагарин? Где там твои следы на пыльных тропинках далёких планет?
Серый огрызнулся:
– Пошёл ты! У меня дома двойня, не до звёздочек, мне семью кормить надо!
– А на кой ляд ты до меня докопался, как пьяный до радио? У меня у самого две семьи, я вон старшему от первого брака недавно однушку оформил. Думаешь, на зарплату пожарного?
– Знаю я – на какую зарплату. Новости читаем. Или это другой Буров Андрей Степанович выдвинул инициативу по оптимизации зон выезда? Что же, получается, я в свой СНТ даже скорую теперь не вызову?
– При условии, что подтвердится угроза жизни, наряд скорой помощи обязан… – завел Буров шарманку, не раз обмусоленную журналистами.
– Обязан. Верим-верим…
– Да как вам не стыдно! – вскочила Валя. – Сима умер, а вы тут собачитесь. Давайте и я исповедаюсь, чего уж там. У нас недобор детских терапевтов, а я сиськи да жопы закачиваю! А знаешь почему? Потому что нормально жить хочется, Серёжа! Не вышло из меня Айболитши! Давай, поведай мне, меркантильной дуре, что живу я неправильно, что нужно было в районную поликлинику пойти, а потом копейки на кассе считать!
Серый пыжился, пытаясь придумать достойный ответ, а вот Женя не знал, куда себя деть. Не хватало ещё, чтобы в этот разговор втянули и его – там хвастать было нечем, а планка ожиданий была задрана высоко: душа школьной компании, заводила, главный ведущий и, в придачу, диджей на всех школьных праздниках. На олимпиаду ехать – Колосов, капитан команды КВН – Колосов, стенгазету организовать – Колосов. Все были уверены, что такой рубаха-парень далеко пойдёт. Но и у него, подобно многим другим «колоссам», ноги оказались из глины. С универом Женя пролетел, зато в армию взяли без всякого блата. Там он узнал, что инициатива делает с инициатором. Что-то она сделала и с Колоссом, вылущила, как колосок на обмолоте, поэтому, дембельнувшись, он сменил с десяток работ «принеси-подай». Никуда не удавалось «вписаться», везде об него спотыкались, как о поставленный посреди комнаты бюст Ильича, и футболили, пока Колосс не истрепался до Колоска – как его в шутку называли таксующие коллеги из южных краёв.
Потому, когда Буров заговорщически показал пару сигарет и кивнул в сторону балкона, Женя ужом скользнул за ним.
Апрельский вечер дышал влажной землёй и набухающими почками деревьев. Буров чиркнул колёсиком зажигалки.
– Н-да, видал, как Серёгу кроет? – завёл он разговор.
Женя попытался сменить тему:
– А ты с Симой давно общался?
– Вот с тридцатилетием поздравлял, эт сколько лет назад было?
– Шесть.
– Значит, шесть и выходит… К нему Серый заезжал иногда – всё-таки друг детства, да и маму его знает хорошо. С похоронами помогал опять же. Его, видать, со стресса разобрало… А, ты ж не в курсе, да?
– Чего?
– Смотри, не проболтайся… В общем, Сима по ходу сам, ну, того… Маманя скрыла, чтоб попы отпевание не зажали.
– Как сам? Несчастный случай же…
– Очень несчастный. Такой, сука, несчастный, что он в ванную в одежде залез и не фен уронил, или электробритву, а «Весну» эту, сраную. И где только откопал эту рухлядь? Там УЗО-то нет, и изоляция на ладан дышит. Песни юности решил, блин, послушать. «Прекрасное далёко, не будь ко мне жестоко…» Мамка его так сказала. Да только мне из скорой маякнули, что вода была солёной!
– А это зачем?
– Проводимость выше. Видать, доконала Симку такая жизнь. Он-то мечтал египетские пирамиды вскрывать, а сам ходит, ветошь по полкам двигает. Да и с мамкой-то, поди, под сорокет жить не сахар. – Буров затушил сигарету в жестянке из-под кофе. – Ты-то сам как, а, Колосс? Всё молчком…
На удачу пропищал Женин смартфон. Писали с работы: нужно срочно выйти на смену. Женя выдохнул – с трудной темы удалось соскочить.
– Извини, Андрюх, у меня там на фирме ЧП, бежать надо.
– Куда-а-а? Когда ещё увидимся-то, сволочь? Хоть контакт оставь. И это… – Буров подмигнул и, пожимая Жене руку, притянул его поближе. – Ты всё-таки скажи, у тебя с Валюхой тогда на выпускном было?
– Пионеры военных тайн не выдают, – отшутился тот.
– Ты ж посвящение проболел! А после уж и не посвящали. Так что это мы – последние пионеры, а ты – вечный октябрёнок. Ладно, Жек, бывай!
И Женя, наскоро попрощавшись со всеми, помчал к взятому в кредит «корейцу», чтобы отработать ежемесячное погашение.
Буров вернулся в комнату. Валя и Серый сидели, отвернувшись друг от друга, так что инициацию «Женевы 1988» Бурову пришлось взять на себя. Налив каждому по рюмке, он заставил их ещё разок выпить за покойного, потом за мать покойного, потом снова за встречу… Вскоре Серый храпел на Симином диване, а Буров выдыхал Вале на ухо какие-то сальности, та пьяно хихикала. Однако, когда Буров полез проверять – «Себе-то, поди, тоже сделала? У тебя в десятом поменьше были…» – она хлопнула его по рукам и поспешно вызвала такси. Буров крякнул с досады и тоже засобирался домой. Расходились и прочие гости. Музейные сычи заглянули в пропахшую перегаром комнату и, оценив состояние водителя, отправились своим ходом на метро. Увесистый экспонат было решено забрать в другой раз.
∗ ∗ ∗
Силы ребят были на исходе, все еле брели, понурив головы. Костик хромал всё сильнее, путался в корнях деревьев, а сумерки сгущались под кронами. Илья тщетно жужжал динамо-фонариком – ориентироваться в ночном лесу становилось сложно. Слишком велик риск заплутать в чаще.
– Илюх, чего встал-то? – пропыхтел Марат в спину замершему товарищу.
– Всё, ребят. Привал, – нехотя ответил Илья. – Заночуем, а как рассветёт, попробуем нагнать наших.
– С ума сошёл? У нас ни палаток, ни спальных мешков. Помёрзнем, как цуцики! Дальше надо идти!
– Не помёрзнем. Костёр разожжём, вокруг него и ляжем.
– Давайте голосовать, – не успокаивался Марат. – Кто за то, чтобы идти дальше?
– Хватит, Марат, – нахмурилась Дина. – Сам понимаешь, что ситуация безвыходная…
– Голосуем!
Четверо против одного – почти единогласно. Встали на ночлег, выбрав небольшую лесную прогалину. Спустя полчаса сложенные колодцем сухие сучья вспыхнули задорным пламенем.
– Я п-п-пойду дровишек заготовлю, – прогудел Гоша и ушёл за границу света, прихватив с собой фонарь. Вскоре раздался хруст и визг крошечной пилы его перочинного ножа, перемежаемый жужжанием динамо.
Вокруг костра стало повеселее. Костику сделали подобие лежанки из оборванных берёзовых ветвей. Дина осмотрела его ногу и смастерила шину из веток и ремня. Марат с Ильёй принялись собирать в кучу провиант. Вышло негусто: ржаной хлеб да пара алюминиевых коробочек с растаявшим сливочным маслом. Котелок и крупа остались у вожатых.
Вернулся Гоша с охапкой толстенных веток.
– Г-гляньте, что нашёл! Ч-черника походу.
Илья, лишь завидев горсть ягод у товарища, ударил того по руке. Ягоды рассыпались по земле.
– Совсем д-дурной, что ли?
– Балда ты, Гошка, – серьезно ответил Илья. – Это ж вороний глаз. Наешься и помрёшь…
В воздухе витал дивный аромат поджаривающегося ржаного хлеба. Смазанные сливочным маслом бока шкворчали, роняя в огонь крупные капли. У Дины нашлись мятные пряники. Рассевшись у костра, ребята принялись уплетать нехитрую снедь…
Сквозь листву проступало усыпанное звёздами ночное небо. Илья указывал пальцем на созвездия, и про каждое ему было что рассказать. Что-то космическое, никому больше непонятное, но такое интересное. Дина сидела рядом, положив голову Илье на плечо. Гоша слушал с открытым ртом, бездумно тыкая ножом землю. Костя, развалившись на зелёной перине, смотрел на мерцающие веснушки небосвода...
– Там, п-по-моему, кто-то ходит! – вдруг поднялся Гоша на локте, всмотрелся в темноту. – Т-точно, ходит!
– Может, вожатые? – предположил Костя.
– Нет там никого! – фыркнул Марат. – Трусишки!
Далеко за границей светового круга раздался шорох. Негромкий, похожий на шелест листвы, вот только ночь была безветренной.
– Дежурить надо, – подал голос Илья. – По очереди будем. Мало ли…
О встреченном им на лесной тропинке следе крупной, явно не собачьей, лапы он никому решил не говорить.
∗ ∗ ∗
Проснулся Серый от сухости во рту. В памяти гудело набатом эхо внутреннего голоса: «А сегодня что для завтра сделал я?» Давно он так не напивался. Да и с кем? Дома – жена и двойняшки, друзей почти нет. На работе с коллегами он так и не нашел общего языка: претило ему общаться с людьми, с которыми он собирал в фотошопе невозможные, неправильные космические шаттлы, которые не то, что не полетят, но никогда не увидят свет, и нужны лишь затем, чтобы на питчингах выбивать инвестиции.
Оттого и представлялся Серый айтишником – лучше так, чем признаться, во что вылились годы, проведённые в кружках авиамоделирования, толстенные подшивки журналов «Техника-молодёжи» и «Квант», зачитанная до дыр «Вне Земли» и плакат Гагарина над кроватью.
«Не космонавт ты, Серый, не космонавт…»
Голова трещала от выпитого, хоть под ней и обнаружилась подушка – Симина мама подложила. На столе – стакан воды и таблетка цитрамона. А рядом…
«Твою мать!»
Волна стыда смыла остатки похмелья: сам же обещал завезти Симиных коллег в музей, чтобы те не тряслись на метро с этой бандурой. Эх ты… Послание пионерам будущего осуждающе возвышалось посреди стола.
«К черту! Сам завезу!» – подумал Серый, и тут же хлопнул себя по лбу: по воскресеньям музей не работал. Можно было заехать за капсулой завтра, но это опять добрую половину МКАДа отпахать по пробкам.
В итоге Серый решил-таки забрать экспонат с собой. Обернул в пупырчатую пленку – благо та обнаружилась под столом, положил в портфель, который взял под мышку – боялся, что ручка порвётся. Попрощался с Симиной мамой – несчастная женщина совсем посерела от горя. С тяжёлым сердцем вышел Серый во двор, сел в машину и поехал в свой СНТ, согласно подписанному Буровым распоряжению, «исключённый из зоны приоритетного реагирования».
Спустя час, Серый, наконец, заехал в свой гараж. Дом достался от отца и бабки – те объединили свои двенадцать на двоих соток и построили двухэтажную «фазенду» на всю семью. Теперь здесь жили только Серый с женой и двойняшками. От центра далековато, зато воздух чище и звёзды видно – хотя бы в телескоп.
Часть дома Серый оборудовал под мастерскую и гараж – хоть мечты о космосе и пришлось отложить, но привычка мастерить разное не исчезла. Плакат с Гагариным перекочевал сюда, а стены его старой детской теперь покрывали светящиеся в темноте звёзды-диоды – для двойняшек.
Посидев недолго в машине, Серый вышел. «Экспонат» он решил оставить в гараже – ржавчина с него сходила хлопьями, а жена и так пилила за то, что он тащил домой всякую рухлядь. Неловкие с похмелья руки не удержали тяжёлый цилиндр, и капсула грохнулась об пол, раскрывшись на две неравные части. Серый застыл, вжав голову в плечи, но успокоил себя: наверняка Сима капсулу уже вскрывал, иначе хрен бы она так легко открылась, их же, вроде, запаивают.
Содержимое раскатилось по полу: перочинный нож, простецкий самодельный приемник, вручную сшитый плюшевый человечек с вскрытой брюшиной. Из нее пучились сделанные из жгута кишки, ватные лёгкие и красного бархата сердце. Узкая дощечка с выжженным детским рисунком: художник изобразил на нём Землю, украшенную звёздами и флагами, как к Первомаю, а от неё тянулся к Марсу космический мост, по которому к Красной Планете шла колонна тракторов и комбайнов. Были и другие мосты – к другим планетам. Серый невольно улыбнулся детской наивности – так не выйдет; планеты же движутся. На пол вылетел запечатанный вощёный конверт, но его Серый открывать не стал. Наугад покидал всё обратно в капсулу. Ещё один предмет закатился под крыло автомобиля, пришлось присесть на корточки, а потом и растянуться на полу гаража. Кое-как Серый нащупал искомое. Предметом оказалась ракета из обожжённой глины, завёрнутая в газету. Развернув пожелтевшую бумагу, он увидел, что от удара по корпусу ракеты пробежала трещина. Серый провёл по ней пальцем, и один из плавников остался в руке. Стало совестно.
«Склеить надо бы…»
Непрошенная слеза скатилась из краешка глаза – не то от подступившей ностальгии, не то от удушливого дыма…
«Откуда дым?!»
Серый вскочил на ноги, огляделся и застыл, не веря глазам. Вместо привычной, грязно-белой «Лады» перед ним темнела громада космической капсулы. Круглая, с массивным зрачком-иллюминатором. Такую же он видел в далёком детстве, в музее космонавтики на ВДНХ. А может, и ту самую… Налитые малиновым бока гудели, остывая после входа в атмосферу, догорали антенны, чадили оплавленные баллоны тормозной системы. С шипением люк капсулы откинулся, и оттуда…
– Мать твою!
Космонавт в дымящемся скафандре спешил покинуть капсулу. Он перевалился через край люка, взялся рукой за горячий бок капсулы, и перчатка тут же зашипела, приплавляясь к металлу. Космонавт высунул ногу наружу, но не удержал равновесие и грохнулся на пол, после чего – затих. Рука так и осталась вывернутой, визор шлема смотрел чуть ли не за спину, да и, в целом, с жизнью такая поза плохо сочеталась.
«Невозможно…»
Выйдя из ступора, Серый выпустил из рук керамическую ракету и бросился на помощь. Первым делом стянул с себя куртку, чтобы не обжечься и оттащил космонавта от пышущей жаром капсулы. Затем перевернул тело, оказавшееся неожиданно лёгким, позвал:
– Эй! Ты как? Ты меня слышишь? Держись, я скорую вызову…
«А если он там не дышит? Эти пока доедут…» – подумал Серый. Вспомнил, что у Гагарина после посадки заело клапан скафандра, и тот едва не задохнулся, находясь уже на Земле. Надо открыть шлем, проверить, как он там. Сергей нащупал пальцами край закопченного дочерна визора, и с трудом откинул его, чтобы увидеть…
Внутри шлема не было ничего. Скафандр был пуст и вонял гарью. Не веря глазам, Серый осторожно засунул руку в шлем, не встретив сопротивления, ладонь упёрлась в заднюю стенку. Взгляд упал на почерневший шеврон, и сердце пропустило удар: фамилия и инициалы, написанные крупными буквами, принадлежали ему самому. И тогда Серый понял, отчего скафандр был пуст – он так никуда и не полетел…
∗ ∗ ∗
Костя и сам не понял, от чего проснулся. То ли от холода – костёр прогорел до углей, то ли от повисшей вокруг звенящей тишины… Продрав глаза, он не сразу понял, что видит – свалявшаяся шерсть сливалась с серостью утреннего леса.
Он завопил, озвучив очевидное:
– Волк!
Зябкие сумерки лопнули мыльным пузырём от этого крика. Сонные ребята повскакивали, а Костя поднял палку из почти затухшего костра и принялся размахивать ею перед мордой зверя.
– П-пшёл отсюда, с-скотина! – заорал Гоша изо всех сил, также выхватывая тлеющую головню. – Пшёл, сволочь, к-кому говорю!
Опущенная голова, поджатый хвост. Волк следил за ребятами, скаля зубы. Он не выл, не рычал, а беззвучно выжидал, отчего становилось ещё страшнее.
Все сбились в кучку возле костра, обступив Костю.
– Чего ему надо? – спросил Марат. – Волки же обычно на людей не нападают.
– Бешеный может… или из стаи погнали, – тихо ответил Илья. – Такой ни людей, ни огня не боится. Сам не отвяжется. Плохо дело…
Гоша не отступал. Размахивал тлеющей палкой, отгоняя хищника. Тот, будто нехотя, пятился, продолжая скалить зубы.
– Уходит! – обрадовалась Дина.
– Это он к прыжку готовится, – упавшим голосом возразил Илья.
И, действительно, под густым мехом перекатывались напряженные мускулы. Глаза зверя едва открывались от покрывавшего их гноя, по усеянной насосавшимися клещами морде стекала густая пена.
– Ребят, уходите! – вдруг подал из-за их спин голос Костя, роясь в своём мешке.
– Ты что буровишь?! – не оборачиваясь выкрикнул Марат. – Пионеры своих не бросают!
Палка в руках Гоши окончательно потухла, и волк это почувствовал. Задние лапы упёрлись в землю, поджатый хвост ушел между ног.
– Ой! Мама! Сейчас прыгнет… – пролепетала Дина.
Коротким рыком волк оторвался от земли, целя зубами Гоше в шею. Тот от испуга рухнул наземь, выставил вперёд руки, защищаясь от зверя…
– Разойдись! – крикнул Костя во всё горло. – Живо!
Чиркнуло, раздался оглушительный грохот. Волк, взвизгнув от боли, извернулся в прыжке. Всё заволокло едким сизым дымом. Запахло серой. Лёжа в удушающем облаке, Гоша ждал, когда же сомкнутся на шее жёлтые слюнявые клыки, и думал, что спасатели, скорее всего, никогда не найдут их тел. Но вскоре в дыму захрустели ветки и зашелестели кусты – подстреленный волк сбежал.
Дым рассеялся, обнажив поле битвы и сидящего на земле Костю. Тот глупо улыбался, лоб и щёки испачканы сажей, одна бровь опалена. В опущенной руке подрагивал самодельный «поджиг» на деревянной ручке. Немудрено, что волк выбрал бегство. С такого расстояния все дробинки в заряде попали в него, преимущественно в морду…
– Кажись… – пролепетал Костик, не прекращая улыбаться, – переборщил с порохом. Цельный коробок извёл…
Четверо друзей кинулись обнимать контуженного спасителя. Хлопали по плечам, трепали волосы, дружно смеялись.
– Я, как участник совета пионерской дружины, подобное увлечение одобрять не могу, – высказался Марат. – Но ты, Костян, настоящий герой!
Последним подошёл Гоша. Без слов, до хруста в костяшках пожал руку. По измазанному сажей лицу катились скупые слёзы.
∗ ∗ ∗
Валино пробуждение тоже было не из приятных. Спасибо, хоть выходной, на работу не вставать. И в целом можно не вставать – даже корма кошкам хватит на полгода. Никогда она не думала, что превратится в ту самую чудную кошатницу, над которыми сама потешалась в юности. Но вот она – одна в пустой квартире, по которой расхаживали единственные её подруги – чёрная дворовая Пакля и сиамская голубоглазая Лотта. Обе подобраны на улице. Одна, судя по переломам, задремала в жару под машиной и попала под колесо; вторую – явно домашнюю – Валя отбила у собачьей стаи. Обеих, с разницей всего в год, подобрала и вылечила, мазала линиментом Вишневского, зашивала, перебинтовывала, кормила со шприца, делала уколы.
«Ординатура» в детском саду, когда она пришивала оторванные лапы плюшевым медведям и вставляла новые глаза куклам взамен выпавших, дала свои плоды – в свои тридцать шесть Валя была одним из лучших пластических хирургов области. Был у неё и кот, но не прижился – сбежал, как и прочие её мужчины. Оно и ясно – кому охота жить с бабой, у которой на уме одна карьера, операции, курсы повышения квалификации и семинары? И уж, тем более, много ли радости делить постель с той, кто через день ночует в клинике после многочасовых операций? Сама Валя под нож лечь не решилась, так что могла похвастаться глубокой межбровкой. Что-либо исправлять она не планировала – ради кого?
Как ни хотелось остаться в кровати, мяуканье питомцев выдернуло из-под одеяла. Экран телефона моргнул. Валя сощурилась – без линз она почти ничего не видела. Неужели Буров?
«Надо было с ним уехать вчера. В кои-то веки проснулась бы не одна…»
Но Валя снова, как и в десятом классе, поставила не на ту лошадь. Женя красиво обещал, красиво ухаживал, писал красивые письма из армии. А дембельнулся некрасиво – напился до скотского состояния и на глазах Вали утонул лицом в декольте какой-то малознакомой хабалки. С тех пор, до Симиных поминок, они не виделись. И вот, встретившись спустя пятнадцать лет, он даже не посмотрел на неё, сбежал, прикрываясь делами. А может, и правда, дела? Или семья? Валя не могла вспомнить, носил ли Женя обручальное кольцо.
Надев линзы, разблокировала телефон и вздохнула. Не Буров, и не Женя. Сообщение на автоответчике, от Сережи. Этот тоже всегда смотрел на неё с придыханием, но никаких активных действий не предпринимал. У него теперь семья, дочери-близняшки.
«И он туда же?» – хмыкнула Валя, открывая сообщение.
«Привет, Валь, ты извини, что я так сразу… Зря я вчера эту тему поднял, и с Бурым нехорошо вышло. Не подумай чего, я из-за Симы. Вот ты представляешь, человек о высоком думал, о великом. Мечта у него была – археологом стать. Не как Индиана Джонс, с кнутами-пистолетами, а настоящим, понимаешь?»
Сообщение было длинным. Серый болтал, пока Валя чистила зубы, пока готовила кофе, пока кормила кошек, пока сидела на унитазе.
«Сима хотел стоянки вымерших цивилизаций раскапывать, а сам черепки от горшков на полках переставлял. Или капсулу эту... Она же, всего лишь шестьдесят второго года. И ста лет не прошло. А тоже – вымершая цивилизация… Кто мы? Вымершее поколение? Последние динозавры? Ты извини, Валюш, расчувствовался я, мне даже не с кем… Жена не поймет, она меня на десять лет младше…»
Валя успела пожарить яичницу, и без аппетита ковыряла свернувшийся белок, а бывший одноклассник все нудел, окутывая её мертвящей, неизбывной тоской, что звенела в голосе на фоне тарахтящего двигателя – видимо, Серый записывал из машины. Только звуков дороги слышно не было.
«Я ж помню, ты с этими бинтами-шприцами носилась. Помнишь, у тебя кукла была – “мама” говорила, ты ей пузо разрезала и зашила, потом родители выбросили, чтоб никто не подумал, что в ней фарцу привезли. Всех вылечить хотела. “И тебя вылечим!” Ха! Я же в этой капсуле… Ну, в общем, там пупс этот, с кишками наружу… Тоже, наверное, кто-то врачом мечтал стать, космонавтом… А мы, Валюш, кем стали? Кем?»
Заканчивалось сообщение смазанно, будто Серый потерял нить рассуждения, твердил что-то о «потерянном поколении», начинал петь – «Давайте-ка, ребята, закурим перед стартом». Потом разрыдался:
«... Валюш, мы же реально не знаем, зачем живем. Сами не знаем, кем с-с-стали. Куда шли, и куда идём. Я думал, и на Марсе будут яблони цвести…»
Серый всхрапнул и сообщение оборвалось.
«Напился, что ли? Блин, он же за рулем!» – запереживала Валя, попыталась перезвонить, но абонент не брал трубку. Решила было набрать Серёжиной жене, но спохватилась – ещё невесть что подумает. Три таблетки валерианки не помогли, зато взбодрились кошки – лезли, лизали руки.
Так, на нервах, и прошёл весь день. Валя то начинала прибираться, то листала каталоги маркетплейсов – обычно это успокаивало, но не сегодня. Бокал вина тоже не помог, наоборот, разбудил странную плаксивость: хотелось рухнуть на пол, разрыдаться в полную грудь, выплеснуть накопившееся с Симиных похорон, но глаза оставались сухими. В голове вертелось сказанное Серым: «Кем мы стали?» Второй бокал ухнул как в сухую землю. Валя привычно отщелкнула крышку таблетницы с упаковки бромазепама и заглотила две капсулы. Прислушалась к ощущениям: тревога не отпускала.
Вспомнилось, как маленькая Валюша, играя в доктора с Женей, скормила ему половину домашней аптечки. Мама тогда на месяц заперла её дома, назвав в сердцах «Айболитшей недоделанной», а Женю увезли на скорой – промывать желудок. После, Вале для «игры в доктора» купили банку желтых аскорбинок, и, вскоре, «Айболитша» залечила весь двор до ярко-красной сыпи.
Бромазепам начал действовать, но вместо спокойствия на Валю накатила апатия. Она рухнула на диван и налила третий бокал. Заплетающимся языком скомандовала умной колонке:
– Алиса, включи телевизор!
В зашторенной спальне вспыхнула плазма, по экрану поползли предложения от стриминговых сервисов: сплошная пошлятина – какие-то бандиты и менты, «Бывшие», «Изменники», «Беспринципные»...
Валя горько усмехнулась: девочка, мечтавшая стать доктором, пришивает сиськи и накачивает задницы, а Алиса Селезнёва по заказу включает хоть «Слово пацана», хоть «Беременна в шестнадцать». Заноза тоскливой ностальгии засела под сердцем, как осколок тролльего зеркала. Повинуясь неведомому порыву, Валя вновь обратилась к колонке:
– Алиса, включи «Гостью из будущего».
К третьей серии опустела вторая бутылка. Валя не была склонна к распитию в одиночку, и грешила на кончину Симы – мол, выбило её из колеи. Девочка из так и не наступившего будущего наставляла соседку по палате:
– …берешь обыкновенный мангустин и жаришь его на петеяровом масле!
Мангустинов Валя не пробовала, а схожие по звучанию лангустины оказались обычными морскими тараканами. Лотта запрыгнула на журнальный столик, едва не смахнув хвостом бутылку, и требовательно замяукала. Где-то у ног ошивалась более терпеливая Пакля. Валя взглянула на время – неужели уже вечер? Пора кормить кошек. Поднявшись на ноги, она качнулась, лишившись на секунду равновесия, и глупо хихикнула – это ж надо было так надраться, ещё и в одиночку.
Решительно тряхнула головой. Пожалуй, мешать седативы с вином было не лучшей идеей, тем более на голодный желудок. Надо покормить котов и поесть самой. Но сначала привести себя в порядок. Умыть рожу, опухшую от слёз жалости к себе, согнать водой чугунную тяжесть бутылки сухого красного, снять мицеляркой остатки вчерашнего макияжа. Валя открыла дверь в ванную и остолбенела…
Вместо итальянского, под лазурит, кафеля ванную комнату покрывала казенная больничная плитка – стерильная до кипенной белизны. На ней особенно ярко выделялись окровавленные щипцы, зажимы, куски пропитанной багряным ваты.
А ещё этот операционный кафель создавал прекрасную акустику для оглушающего детского плача, доносившегося со всех сторон разом.
– Что же вы… Кто ж вас так? – спросила Валя, но прикусила язык – ответ на этот вопрос она знала.
Кукла Маша, лишённая платья, сидела, широко раскинув ноги, демонстрируя отсутствие какой-либо анатомии. Её вспоротый живот блестел пластиковой пустотой. Рядом лежала на боку неваляшка с пробитым днищем. Однолапый заяц грустно взирал с раковины отвисшими глазами-пуговицами. В голове раздалось: «Ай-ай! Мой зайчик попал под трамвай!». Но, не оказалось поблизости доброго доктора Айболита, чтобы пришил оторванную лапку на место. «Телеграмма от гиппопотама» затерялась в потоке рекламных листовок и бесплатных газет и была выброшена в картонку под почтовым ящиком, а потому несчастные зверята выли и стенали, страдая от ангины и скарлатины, дифтерита и аппендицита, зияли страшными ранами, исходили кровавыми пузырями. Некому было ставить им градусники и потчевать гоголем-моголем, а потому Валя воочию могла видеть, «что сталось с ними, с больными, моими зверями лесными». Искалеченные пупсы, медведи-инвалиды и прочие изувеченные её равнодушием игрушки – все они страшно мучались, выли, рыдали, всхлипывали в унисон, заставляя дребезжать не только кафель, но и мозг Вали в черепной коробке.
Она споткнулась, сильно ударилась коленом. Теперь слёзы катились по лицу градом. Валя тянулась то к одному, то к другому пациенту, не зная, за что браться; а за спиной, в соседней комнате, Алиса, запертая в пластиковую темницу, провозглашала:
«Нельзя быть такими занудами, как вы, взрослые. Нужно уметь мечтать и верить в чудеса!»
Но в этой проклятой ванной чудесам места не осталось.
∗ ∗ ∗
К полудню Костина нога стала совсем плоха. Он просил передышки каждые десять минут. Ребята тащили товарища по очереди, меняясь после привалов, но силы таяли.
– Нам бы только из леса выйти, – цедил Илья, закидывая на плечо левую руку Кости. – Тут километра полтора, не больше. До ночи успеть…
Брошенные мешки остались далеко позади. Ребята брели, понурив головы. Пока, наконец, на очередном привале Костя не упал лицом в землю и не зарыдал.
– Не могу идти, правда! Больше не встану! Оставьте меня тут!
Все молча встали вокруг. Нужных слов не находилось. Бросить товарища – невозможно, но и как помочь, ребята тоже не знали. Пока Дина хлопотала над Костей, трое мальчишек отошли в сторону, посовещаться.
– Илюх, – прошептал Марат, – придумай, блин, что-нибудь.
– М-можно сделать волокушу из веток, – неожиданно выпалил Гоша. – Я ч-читал, что во время войны п-партизаны так раненых вытаскивали…
– Ай, голова! – радостно потрепал его по плечу Марат. – И как я сам не додумался…
Из наломанных с молодого клёна длинных ветвей удалось изготовить простецкое средство передвижения: стянули бечёвкой толстые основания, а тонкие концы, покрытые листвой, оставили свободными на манер полозьев. Костя к тому времени мало что соображал от боли, его водрузили на волокушу, для надёжности привязав ремнём.
Движение сильно замедлилось. Неровная земля и торчащие корни затрудняли и без того непростую задачу. Но четвёрка, обливаясь потом, упрямо тянула за собой раненого друга, точно бурлаки. Деревья стали реже, промеж их стволов забрезжил где-то впереди солнечный свет.
Метров сто-сто пятьдесят.
Дина споткнулась и упала, отбившись от группы. Илья бросился помогать. Гоша выпустил ношу, измождённо замотал головой.
– Не могу бо-больше, – простонал он. – Н-ни ног, ни спину не ч-чую.
– Ребят, держитесь! Мы же пионеры! – попытался всех подбодрить Марат, не подавая виду, что тоже держится из последних сил. Волевым усилием он разогнулся, выпрямил спину, широко расправил плечи. Вытер пот со лба и неожиданно запел. – Нам нет преград ни в море, ни на суше!
Одному за другим он помог встать товарищам. С улыбкой на лице. И его улыбка, как знамя, ободряла, даруя силу и терпение. Вдохновлённые песней голоса поддержали Марата:
Нам нет преград ни в море, ни на суше, Нам не страшны ни льды, ни облака. Пламя души своей, знамя страны своей Мы пронесем через миры и века!
И они тащили дальше Костю, не переставая петь. Тащили туда, где кончался лес и начиналось шелестящее колосьями поле. Марат гордо смотрел на товарищей и пел громче всех. Пел гимн свободных людей, гимн несгибаемых героев и счастливых мечтателей.
И звезды наши алые Сверкают, небывалые, Над всеми странами, над океанами Осуществленною мечтой.
– Вон они! Нашлись! – закричал вдруг чей-то голос вдали. – Сюда! Нашлись!
Взрослые, в серо-зелёных накидках, с собаками на поводках, бежали к ребятам. А те, обессилев, падали на землю, улыбаясь своей победе.
∗ ∗ ∗
С поминок прошло меньше недели. Женя старательно не вспоминал о неловком воссоединении с одноклассниками. Открывал в телефоне контакт Вали, палец замирал над кнопкой звонка, но не опускался. Закрутились, завертелись рабочие будни, с карточки сняли очередной платеж по кредиту и, в результате нехитрых калькуляций, Женя пришёл к выводу, что придется работать в ночь. Когда его, невыспавшегося после смены, разбудила трель звонка, он, не глядя, до хруста зажал кнопку отключения на телефоне, пока тот не вырубился. Звонок повторился. Женя разлепил глаза: звонили в дверь. Для ясности еще пару раз вдарили ногой. Коллекторы?
Вскочив, Женя натянул джинсы, включил телефон, сразу переведя его в режим камеры, и пошел к дверному глазку. Облегчённо выдохнув, защёлкал замками.
– Бурый! Ты чё так пугаешь?
– Живой, сука!
– Я тут не живу, это так, временно…
– Да насрать. Собирайся, криптомиллионер. Оденься только поприличней. Прокатимся, – Бурый нервно дёрнул подбородком.
– Слушай, Андрюх, сейчас не в тему. Сам видишь, я…
– Валя умерла. – сипло перебил Бурый.
– Как?
– Вот так. Таблеток наелась. Когда хату вскрыли, ей кошаки всё лицо обглодали.
Женя рухнул на край кровати.
«Как же так, недавно виделись же, все в порядке было, зачем…» – все эти глупые, набившие оскомину слова застряли в глотке. Сказать было нечего.
Буров вдруг обернулся, точно кто-то его позвал из подъезда, рыкнул:
– Ты собираешься или как?
– Да-да, минуту…
Сели в машину. Женя погладил кожаное сиденье – не чета его занюханной бэушной «Киа». Буров молча завел двигатель и выехал из двора, уставился на дорогу. Даже радио включать не стал. Тишина угнетала. Женя поинтересовался:
– Мы к ней едем?
– К кому?
– Ну… к Вале.
– Нет, – Буров потянулся на заднее сиденье, вынул оттуда папку. – Вбей адрес в навигатор, там на стикере.
Женя ввёл в телефоне улицу и номер дома.
– Что там, на Котельнической?
– Ты знаешь, что Серый тоже умер? – выдал Буров.
– Он тоже? Они что, вместе…?
– Нет. Серый у себя в гараже утром того же дня. Машину завёл, выхлоп шлангом в салон вывел и…
– Но почему?
– Вот это мы и едем выяснять. Открой папку.
Женя послушно раскрыл сшитые файлы. Газетные вырезки, пожелтевшие справки, распечатки с досье и фотографиями.
– Это что?
– Стажёрки мои накопали. Сумку вишь спортивную? – кивнул Буров назад. – Только не трогай.
– Что там?
– Капсула эта сраная, которую Сима домой притащил.
– Не понял. Причём тут капсула-то?
– Притом. Подумай сам. С ней сначала Сима контактировал, а потом она дома у Серого оказалась.
– А Валя?
– Не знаю, может, и она тоже. Мы ж все тогда в Симиной комнате были.
– И что?
– И то! Я, Жекон, в МЧС больше десяти лет оттрубил и в совпадения не верю. И что трое нормальных здоровых людей на ровном месте руки на себя наложили один за другим, у меня в башке, извини, не укладывается.
– Думаешь, она… отравлена? – спросил Женя и сам усмехнулся от невероятности такого предположения.
– Я тоже грешил на какой-нибудь галлюциноген или психотроп. – кивнул Буров. – Когда про Серого узнал, сам на место приехал. Захожу, а эта лярва ржавая стоит на почётном месте, закрученная, всё содержимое внутри. У меня что-то ёкнуло. Дай, думаю, проверю. Забрали, в лаборатории вскрыли под наблюдением, анализ провели…
– И что?
– Да ничего. Ни вирусов, ни ядов. Обычная капсула времени. Внутри – детский хлам какой-то – дощечка, ракета, пупс плюшевый… Таких на просторах бывшего Союза под каждым гипсовым пионером знаешь сколько?
– Тогда зачем всё? Куда мы едем?
– Говорю ж, в совпадения не верю. Решил копнуть – что за капсула такая, да откуда. Её, оказывается, под Тверью заложили, в пионерлагере «Искра». Поднял базы данных, газетные архивы, нашел кое-как.
– Чего нашел?
– Пионеров, ясен хрен, что эту капсулу зарыли. Не всех, конечно. Сам глянь, – Буров заложил резкий вираж и свернул на Садовое, подрезав «Газель». – Георгий Числов, пятидесятого года рождения. Этого долго искать не пришлось, засветился больно. Отслужил в десанте, в годы перестройки сколотил ОПГ, попал под внимание спецслужб и… обзавелся гранитным памятником. Листай дальше.
Женя перелистнул на следующее досье, не понимая, к чему ведет Буров.
– Динара Гайнуллина, пятидесятого года. По мужу – Орлова. Работала детским врачом. После девяносто первого выскочила за заграничного хлыща и свинтила в Канаду, там её след, к сожалению, и теряется. С мужем тоже оказия вышла: Илья Орлов, и снова пятидесятого, бывший сотрудник НИИ. Жена, когда свалила, квартиру ему оставила. Он то ли разменять хотел, то ли к родителям поближе переехать, но, по ходу, нарвался на чёрных риелторов. Дальше – сам видишь…
Женя видел. Последней записью за 93-й год числилось «без определённого места жительства».
– Этого под теплотрассой искать толку мало. С Константином Дашкевичем тоже промашка вышла. Найти не трудно – вон, на Волковском лежит. В авиаучилище не поступил, не прошел по здоровью – с ногой у него там что-то было. Пошел на инженерное, по специальности проработал недолго. В девяносто втором скончался от передоза. Тогда «хмурый» знатно народу сгубил.
– Ты это к чему? Что передохли они как мухи? А мы причём? Куда мы едем? Хорош интригу наводить!
– Во! Эт самое интересное! Едем мы к пятому члену этого экипажа – Марату Бакиеву, пятьдесят первого года. Ушлый говнюк! – цокнул Буров. – По комсомольской линии клещом к партии присосался – не оттащишь. Сначала секретарём комсомола заделался, потом выслужился до райкома ВЛКСМ, а там до партийной номенклатуры рукой подать…
– Андрюха-а, капсула тут причем? Валя, Серый, Сима? На кой ляд ты это рассказываешь?
– Чтоб ты, Жекон, контекст улавливал, и понимал, к кому едем, и как себя ставить надо. Марат Забирович одной рукой активы в кооперативы переводил, а другой – законы о собственности проталкивал. К Шеварнадзе, на минуточку, без стука в кабинет... Когда в девяносто первом жареным запахло, он с ГКЧП слился, артрит, видите ли, уехал лечить на Минводы. А вернулся уже под Ельцина. Его, Борис Николаич, правда, быстро раскусил и на пенсию отправил от греха подальше, но этот старый ящер ещё не все зубы растерял. Так что – смотри в оба, клювом не щёлкай. Говорить буду я, а ты…
– Что я? Я тебе зачем?
– Затем. Вдвоем надёжней. Ситуация стрёмная вырисовывается. Приглядывать надо друг за другом. Нас двое осталось… – Буров выпучил глаза и резко дал по тормозам. Сзади сигналили. Никакого препятствия на дороге не было. Буров помигал поворотниками, заворчал. – В хер себе подуди, полудурок…
– Ты трогал капсулу! – поразила Женю догадка. – Ты её открывал!
– Конечно, открывал! Со всеми предосторожностями – в респираторе, в перчатках…
– И? Тоже что-то чувствуешь? Слышишь голоса?
Буров молча мотнул головой – точно прогонял из ушей посторонний шум.
– Ага. И зовут они не в райские края… Ты знаешь, Жекон, я в мистику верю меньше, чем в совпадения. Но факты – вещь, сука, упрямая. Может, комбинация предметов вызывает когнитивное искажение. Или хитрый гипноз какой. А, может, советская магия. Слыхал про исследования биоэнергетики: поле сознания, Нинель Кулагина там... Пентаграмма из высоток опять же! – нервно хохотнул Буров. – Дурка, мля. Может, наш функционер на пенсии что-то да знает. Может и нет. Но вариантов у нас нема.
Женя опасливо отодвинулся от бывшего одноклассника, нёсшего явную чушь. С сумасшедшими лучше не спорить, а общаться с ними в пределах их же логики бреда. Потому поинтересовался:
– Андрюх, если ты тоже «законтаченый», может, мы лучше на метро поедем? Вдруг тебя эта капсула заставит, вон, в столб въехать?
Буров расхохотался:
– Слушай, Колосс, когда ж ты таким ссыклом успел стать, а? Не бздо, я вторые сутки держусь. Как видишь, в петлю не лезу. Чай и тебя с собой не утащу. Тут ехать-то осталось...
И, действительно, высотка на Котельнической набережной вырастала из-за дворников лобового стекла.
– Кучеряво устроился, а? – кивнул Буров. – На совесть делали. Нас переживёт.
Образец сталинского ампира горделиво возвышался над Яузой, поблёскивая звездой на шпиле. Женя засмотрелся на наружные барельефы, а оттого вздрогнул, когда Буров зарычал, вновь резко ударяя по тормозам:
– Какого хрена?
Дорога расцвела алыми огнями стоп-сигналов. Чуть поодаль что-то густо дымило белым. Буров выглянул из-за опущенного стекла:
– Машина перевернулась. Каршеринг по ходу. Дебилы малолетние, прав понакупят и…
Прочие водители тоже высовывали головы из окон, некоторые вышли поглазеть на аварию.
– Встряли мы, Жекон! – крякнул Буров. – Пока пожарка доедет, пока скорая…
– Помогите! – перебил его отчаянный крик. – На помощь! Здесь ребёнок!
Буров сжал руки на руле; заиграл желваками.
– Слушай, а она не рванёт? – опасливо спросил Женя.
– Какой «рванёт»? Это ж гибрид, лопух. Батарея у них хлопнула, цепная реакция пошла. Нам ничего не угрожает. А вот они скоро всю таблицу Менделеева вдохнут, включая изотопы… Где, мля, пожарка? – Буров завертел головой, потом, дёрнув рулем, съехал на обочину. Высунулся из машины, прокричал другим водителям: – На тротуар съебали! Живо! Куда повылазили, черти?
Кто-то послушался, кто-то махнул рукой, один послал Бурова на три буквы. Тот побагровел, выскочил из машины, но морду бить не пошёл. Приложил мобильник к уху, слушая гудки, а из дымящего автомобиля звали на помощь:
– Помогите, пожалуйста! Почему вы стоите? Я не могу выбраться, не могу-у-у…
– Хер ли они не едут? – прорычал Буров, бросив мобильник на водительское сиденье, и застыл, глядя в клубы дыма, высматривая там что-то. В глазах его полыхнул неведомый огонь. Взгляд вдруг обрёл гранитную твёрдость. Голова склонилась, точно он пытался уловить слышимую только ему одному мелодию.
Вдруг Буров отчеканил:
– Бутылку с водой подай. Там в бардачке.
– Андрюх, не надо, ты же сам сказал…
– Быстро! – приказал тот. Голос звенел сталью.
Плечи его расправились, а спина выпрямилась, как на линейке; даже лицо разгладилось, налилось героическим монолитом. Женя не посмел перечить. Подал бутылку. Буров скинул пиджак на асфальт, оторвал рукав рубашки, полил водой и намотал на лицо. Осознав, что тот собирается делать, Женя схватил товарища за оставшийся рукав, выпучил глаза:
– Не вздумай!
Тот и не повернулся – со странной улыбкой он смотрел на место происшествия, точно оттуда махал ему старый знакомый. Даже голос стал другим, когда Буров громыхнул:
– Не бздо, Жекон! Я ж в ГДЗС служил. Не учи дедушку кашлять! – и добавил совсем уж чужим, зычным басом. – «Нет нам преград на суше и на море…»
Вырвав руку из пальцев Жени, Буров рванул к дымящемуся гибриду. Гаркнул:
– Лица закрыли!
Мощным ударом ноги Буров выбил боковое стекло водителя и бесстрашно полез внутрь, а поток белого дыма все усиливался. Женя выскочил из машины, застыл, не зная, что делать дальше.
Тем временем, с водительского сидения перевернутой машины, надсадно кашляя, выбралась девушка. Ей едва хватило сил, чтобы отползти метра на полтора, после чего она рухнула плашмя на асфальт. Тут к ней подбежали доброхоты из водителей, загремели аптечками. Кто-то достал огнетушитель, хотел броситься к машине, но его осадили:
– Куда, дурак? Траванешься!
Девушка отталкивала руки помощников, рвалась, билась, кричала:
– Лёша! Лёшенька! Помогите! Он еще внутри! Лёша!
Валивший из батареи ядовитый чад скрыл машину почти целиком, не было видно, что происходит внутри. Девушка рыдала, размазывая кровь по иссечённому битым стеклом лицу. Вдалеке завывали сирены пожарки.
– Давай, Андрюха, чего ты там? – шептал Женя. – Давай, братан!
Наконец, из дымного облака вылетело детское кресло. Малыш был жив. Месяцев шести-восьми максимум. На голове плотно намотана мокрая повязка из Буровского рукава. Кричать малютка не мог – воздуха не хватало, лишь истошно кашлял. Следом из смога показались и богатырские плечи самого Бурова. Одежда дымилась, лицо пунцовое, но поступь – тверда и решительна, а в слезившихся глазах застыл подвиг; всем видом он напоминал бронзовую статую героя-пожарника, ещё не остывшую после литейной. Никакой повязки на лице не было. Буров кивнул Жене, прохрипел:
– Как два пальца…
Последнее слово вырвалось наружу писклявым свистом. Лицо Бурова побледнело, он пошатнулся и рухнул на асфальт. Женя устремился к нему. Буров пучил налитые кровью глаза, хватал ртом воздух – как рыба, выброшенная на берег. Выдавил:
– В лёгких… Как стекловата… Помнишь, в детстве…
Губы его распухли и посинели, глаза закатились. Женя разорвал на груди Бурова рубашку и пытался вспомнить – как там делать искусственное дыхание – но его оттеснили подоспевшие медики.
Натянули на побелевшее лицо Бурова кислородную маску, но было поздно. Богатырская грудь дёрнулась пару раз и застыла, тело затрясло мелкой дрожью – система пошла в отказ. Из-под маски текла кровавая пена.
Подбежавший фельдшер принялся было давить тому на грудину, но второй махнул рукой. До Жени донеслось:
– Без толку! Он через переднее влез. Там не лёгкие, а каша. Иди, этими займись…
И оба медика споро вскочили, поспешили к виновнице аварии и дохающему малышу. А Буров остался лежать на асфальте. Конечности его скрючились, как у мёртвого насекомого. Женя, охваченный ступором, до слёз вглядывался в остекленевшие глаза бывшего одноклассника, в надежде найти на дне хотя бы искорку жизни, но выпученные глазные яблоки закатились и взирали куда-то внутрь черепа.
∗ ∗ ∗
Газетчики фотографировали без устали: подле знамени отряда, на центральной лагерной аллее, напротив статуи Ленина, рядом с директором лагеря, отиравшим пот с блестящей лысины. Ребята волновались – шутка ли, попасть на первый разворот «Пионерской правды». Дина краснела и оправляла юбчонку, а Гоша пыхтел, постоянно приглаживая непослушные волосы. С Ильи сняли очки с разбитым стеклом, и теперь он близоруко щурился в объектив. Костя шатался на костылях с загипсованной ногой, и только Марат был единственным, кто грелся в лучах славы, наслаждаясь шумихой.
Директор лагеря внезапно объявил, что в честь сорокалетия Всесоюзной пионерской организации в «Искре» будет заложена капсула времени – послание пионерам грядущих поколений. Планировалось помимо письма вложить туда лучшие поделки, изготовленные на лагерных кружках, но директор настоял, чтобы именно пяти храбрецам выпала честь сохранить в металле предметы, хранящие память их подвига. Всё это – под прицелом неутомимых столичных газетчиков.
Костя, грезивший полетами к далёким планетам, вложил внутрь миниатюрную ракету, вылепленную из глины и обожжённую в печи на занятиях по лепке. Завернул для надежности в бережно сохранённую вырезку из прошлогодних «Известий», заголовок её гласил: «Советский человек в космосе».
Илья оставил собранный им вручную радиоприёмник, настроенный на Москву. Дина, отчаянно смущаясь, принесла сшитую на занятиях «Юных санитаров» плюшевую модель человека. Расстегнёшь пуговицу на животе и увидишь миниатюрные органы: печень, лёгкие, сердце, желудок.
Гоша никакие кружки, кроме занятий по гражданской обороне и «юных туристов» не посещал, а потому, вздыхая, вложил в капсулу своё главное сокровище – перочинный нож «Турист».
Замыкал Марат. Он оставил фанерную дощечку, с выжженным рисунком и глянцевым лаком поверх. Рисунок представлял Солнечную систему, между планетами которой были перекинуты исполинские мосты. Победа советского человека, покорившего просторы космоса.
Торжество и дерзость детской мечты.
∗ ∗ ∗
Гранитный исполин на Котельнической – триумф советского зодчества – приближался. Прижатая к Жениной груди сумка с капсулой становилась тяжелее с каждым шагом. Впрочем, неудивительно – внутрь Женя забросил заодно и папки из Буровской машины, на всякий случай.
Миновав шлагбаум, Женя взбежал по ступеням. С трудом приоткрыв тяжеленную створку высокой двери, скользнул внутрь. Светлый мрамор, бронзовые светильники на стенах – всё это больше смахивало на убранство музея, чем подъезд. Шмыгнув мимо консьержки, зашёл в лифт. На двадцать третьем, Женя вышел и отправился на поиски нужной квартиры. Наугад свернул направо и оказался на площадке с массивными дубовыми дверями, на одной из которых блеснули медью заветные цифры.
Новый, с камерой, звонок отозвался трелью в недрах квартиры. Время текло медленно, никаких звуков за дверью не доносилось, отчего по спине пробежал холодный пот – вдруг этого дряхлого пионера нет дома, а смерть уже ждёт, в подъезде, в лифте, за каждым углом…
Щёлкнул динамик – Женю рассматривали через камеру. Из домофона раздалось:
– Вам кого?
– Я к Марату Забировичу.
– Минуту…
За дверью раздались шаги, а вскоре – звук, будто по полу катили что-то тяжёлое. Динамик ожил:
– Андрей Семёнович, вы?
– Да, – соврал Женя.
– Я вас по голосу совсем иначе представлял. Сейчас…
Лязгнули замки и дверь приоткрылась. Раскосая девчушка – видимо, домработница – тут же отступила в сторону, чтобы не загораживать хозяину квартиры обзор. Теперь Женя понял, что катили к двери. Седой как лунь старик взирал на гостя снизу вверх из кресла-каталки. Изрезанное морщинами лицо, внимательные глаза, ехидная улыбка.
«И правда, ящер!» – вспомнил Женя слова Бурова. Старик молчал, выжидая. Пришлось проявить инициативу.
– Здравствуйте, вы – Марат…
Отчество вылетело из головы.
– Забирович, – подсказал старик. – Рад познакомиться лично. Вы говорили по телефону, что у вас ко мне… деликатное дело.
Отъезжать в сторону, чтобы пропустить Женю, он не спешил. Стараясь не касаться руками железных краёв, Женя раскрыл сумку и продемонстрировал старику капсулу.
– Эта штука вам знакома?
Марат Забирович бросил взгляд на цилиндр, и что-то неуловимо дрогнуло в его лице.
– Вот это да! – выдохнул он. – Откуда… Да что ж я вас на пороге держу? Проходите-проходите!
Разувшись, Женя последовал за стариком в гостиную. Взгляд невольно задержался на колонках аудиосистемы, угнездившейся в советской лепнине, на полированной мебели красного дерева, на плазменной панели в полстены, в которой отражался сервант, полный «подарочных» коньяков.
Старик указал на кожаное кресло у окна, его самого домработница «припарковала» напротив и ретировалась. Женя уселся на краешек, чувствуя себя посреди этой роскоши не в своей тарелке.
Ношу свою он примостил в ногах. Старик жадно глядел на капсулу. Женя подал сумку.
– Марат Забирович, это вы заложили капсулу?
– Я, Костик, Динка, Илья и… как его, господи. Гоша! С ума сойти… сколько времени прошло…
– Рас… – во рту у Жени пересохло. – Расскажите, пожалуйста. С самого начала. Это очень важно…
И старик поведал ему историю, случившуюся летом далёкого шестьдесят второго. Об отважной пятёрке пионеров, потерявшихся в походе. Рассказал про вывихнутую ногу Костика, про ночёвку у костра, про схватку с волком. Про репортаж в «Пионерской правде» о юных героях, не бросивших товарища в беде. И про капсулу, заложенную в честь памятной пионерской даты. Трясущимися пальцами извлекал он на свет детские сокровища – глиняную ракету, пупса, с кишками из медицинского жгута, самодельное радио, ножик «Турист» и дощечку с выжженным рисунком, на которой нежно погладил линии, оставленные больше полувека назад собственной рукой…
– Да, сейчас бы я даже так не смог, – скрипнул Марат Забирович, приподнял руку, поясняя. – Подагра. И последнее…
Из капсулы показался свёрнутый в трубочку жёлтый конверт.
– Мы написали его все впятером. Каждый по куску.
– Что там? – спросил Женя, чувствуя приближение разгадки.
– Послание пионерам будущего, – Марат Забирович хмыкнул. – Будущего, что обязано было стать прекрасным. Здесь наши мечты.
– И всё?
– А этого разве мало?
«Старик не понимает или издевается?»
– Из-за этой. Хреновины. Погибли. Четверо. Моих. Друзей. Что вы туда вложили? Нейротоксины? Галлюциногены? Что? – отчеканил Женя, вскочив с кресла.
– Андрей Семёнович, – старик, казалось, был разочарован, – я, конечно, соболезную, но мне вас представили, как человека серьезного, а вы несёте... какую-то околесицу! Вы знаете, сколько таких капсул закопали в шестидесятых? На крупных заводах, в НИИ, домах культуры, в пионерлагерях. Если бы там был какой-то яд или вирус, представляете, что бы началось? Вам желтой прессы читать меньше надо. А это… память. Несбывшиеся мечты советских людей, веривших в лучшее. Мировой пролетариат, корабли бороздят просторы вселенной… Нате! Читайте сами!
Марат Забирович без сантиментов надорвал конверт и протянул письмо Жене. Тот взял его с опаской. Текст начинался со слов: «Привет вам, пионеры XXI века…». Внизу змеилась вязь подписей.
– Просто письмо?
– Или нейролингвистический вирус, замыкающий синапсы в мозгу и вызывающий сердечный приступ. – старик издал смешок. – Чаю хотите?
– Что?
– Чаю, говорю, хотите? Или чего покрепче?
Женя не ответил. Неужели всё зря? Нет никакой разгадки, нет спасения, да и опасности тоже нет?
Не дождавшись ответа, Марат Забирович позвал:
– Гуля! Гуля!
Домработница не отвечала.
– Извините, я на минуточку…
Марат Забирович заработал руками, елозя колесами по паркету, и скрылся за дверью. Женя даже не проводил его взглядом. Что делать дальше, он не знал. Запереться дома? Забаррикадировать двери и окна? Но Сима был у себя дома, да и Серый, и Валя… Получается, он опасен сам для себя? Может, стоит, наоборот, быть на людях? Если он затеет что-то, его остановят? Но на людях – это где? Посреди улицы? В торговом центре?
«В дурке», – заботливо подсказало сознание.
Да, пожалуй, там ему самое место. Лечь в психушку. Если верить старику – нет никакого проклятия, ядов, НЛП-вкладышей и вирусов. Лишь детские поделки и письмо, полное надежд на будущее.
«А этого разве мало?» – возразило эхо Марата Забировича.
Женя выгреб из сумки собранные Буровскими стажёрками папки. Вывалил на пол некрологи, досье, отчёты вскрытий, фотографии. Сердце кольнуло, когда на одной он узнал Валино лицо – вернее, то, что от него осталось после кошек. Отбросил фото в сторону – должно быть хоть что-то.
Хоть намёк.
Из файла, подписанного «Сима» выпала вырезка «Пионерской правды». На фото гордо выпячивали грудь пятеро пионеров. В центре чернявый, с хитрыми глазами, отдалённо напоминал Марата Забировича. Именно он держал в руках блестящую, ещё не поросшую ржавчиной капсулу. Заголовок гласил: «Настоящие герои нашего времени». Выцветшие буквы гордо возвещали: «…июня 1962 года под алыми стягами в честь сорокалетия Всесоюзной пионерской организации…». Но Женя вперился глазами не в это, а в приписку карандашом снизу – Сима выводил каждую буковку, как первоклашка.
Приписка могла показаться случайностью, пустышкой, будто тот задумался и не заметил, что пишет на газете. Но теперь Женя всё понимал. Он всхрапнул, осел на пол. Мир сжался до пожелтевшего клочка бумаги. Глаза бегали по строчкам:
«Только Надежда одна в середине за краем сосуда В крепком осталась своём обиталище — … Не улетела наружу: Успела захлопнуть Пандора крышку сосуда...»
– Надежда… – усмехнулся Женя. – Ну конечно…
Далеко, в другой вселенной свистел чайник, а Марат Забирович распекал домработницу, однако совсем близко, над ухом, раздавалось гремящее торжественное эхо. Сквозь оконное стекло Женя различал слова:
Создан наш мир на славу. За годы сделаны дела столетий, Счастье берем по праву, И жарко любим, и поем, как дети.
Марш становился громче, ближе, ощутимее. От грохота зазвенели оконные стёкла. Повинуясь неведомому порыву, Женя бросился к окну, распахнул настежь. И обмер.
Он не узнавал эту Москву. Небо бороздили десятки аэростатов, алели гигантские транспаранты. Люди во всём мире сбросили оковы, впервые в истории обретя настоящую свободу, и теперь шли маршем. Десятки тысяч их шагали по улицам. Мужчины, женщины, старики, дети. Реяли красные знамёна; радушно улыбались миру рабочие с плакатов, заменивших привычные рекламные баннеры. Дробь барабанов, гул труб и звон тарелок. Украшенные автомобили в людском потоке сигналили что есть мочи; гудели аэропланы, выписывая вензеля в воздухе. А вдалеке, на горизонте возвышался величественный Дворец Советов, и Ленин из красной меди блистал на солнце так ярко, что глазам было больно, указывал правой рукой мировому пролетариату. Настоящий колосс – не чета Жене.
И звезды наши алые Сверкают, небывалые, Над всеми странами, над океанами Осуществленною мечтой.
Не веря глазам, Женя взобрался на подоконник, чтобы лучше разглядеть необъятный парад, охвативший, казалось, всю Москву. Или даже весь мир!
Всюду червонное с золотом. Там шли и его друзья – Валя, Буров, Сима, Серый. Живые, целые. Махали руками, звали. Кричали лозунги, пели песни и смеялись. Искренне, по-настоящему, как смеются свободные и счастливые люди, чьи мечты наконец-то сбылись… Сердце защемило от светлой грусти, неизбывной тоски – той, которую неизменно испытывает нечто несравненно малое рядом с несравненно большим и важным. Важным для всех и каждого.
Из другого мира, как сквозь вату, до Жени долетели слова:
– Молодой человек, вы куда? Убьетесь!
Женя улыбнулся – зачем этот глупый старик задает такие детские, бессмысленные вопросы? Неужели он не понимает – куда? И шагнул вперед.
«В прекрасное далёко я начинаю путь…»
∗ ∗ ∗
Авторы – Герман Шендеров, Марк Адам