Свиньи Тронхау
Дьяволу не нужны мотивы, он избавлен от вязких оков причин и следствий, презирает поводы, своими когтистыми лапами разрывает в клочья любые осмысленности. Полон ли человек едких кислотных грехов, озарен ли скучнейшим сиянием праведности, что ему за дело? Возлежать с самой прекрасной женщиной в стране или с тушей дохлого козла, в чем разница? Дьявол заливисто смеется и задорно подкидывает уголька в топку, когда слышит вопрос «за что?», или «в чем вина моя?», или «заслужил ли я это?», или, о!, «почему ты делаешь это?». Ей-Богу, смех да и только! Дьявол не служит, Дьявол не наказывает, Дьявол не несет возмездие, Дьявол даже не запугивает. Дьявол лишь получает удовольствие.
Конрад Ваген, «Дракон Смеющийся. Девять эссе о природе Зла»
Омерзительно вздувшуюся полуразложившуюся тушу очередной свиньи на этот раз нашел молодой Хайнрих неглубоко в лесу на северо-востоке от обители. Это была уже седьмая за осень. Свиньи пропадали тихо и незаметно, будто сами собою, а через несколько дней обнаруживались мертвыми в самых неожиданных местах. Скотина погибала без какого-либо внешнего вмешательства, ни единой раны. Пропавших свиней не забивали на мясо, не уводили с собою. А ведь монастырь Тронхау в особенности славился своими свиньями – большими, плодовитыми, вкусными.
Келарь велел Хайнриху и двум братьям-конверзам закопать тушу поглубже, чтобы не привлекать волков, которых едва вытравили из ближней округи. Вернувшись в свою келью поздно вечером Хайнрих окропил лицо горячими слезами и принялся усердно молиться за спасение душ, своей и братии. С недавних пор в монастыре стали говорить о происках Дьявола, поселившегося в стенах Тронхау, и эти разговоры пугали молодого монаха. Когда слухи дошли до аббата, отец-настоятель прочитал целую проповедь о том, что Сатана всегда рядом, но не может навредить искренней и чистой душе, посвятившей себя служению Господу. Едва ли дребезжащий голос умирающего старика рассеял тягостное чувство тревоги, смешанной с липким холодным страхом.
Темный ужас поселился в снах Хайнриха. Вместо добрых волков, лис, медведей, оленей, зайцев и птиц, весело поющих и пляшущих на усеянной зеленью и цветами лесной поляне вместе со святым Франциском, он видел мертвых свиней. Гору полусгнивших мясных туш, громоздящихся до самого неба, как башня Вавилона, хрюкающая и ревущая тысячами свиных языков и наречий. И облепившие ее полчища гигантских черных мух. В своих теперешних снах Хайнрих шел к этой башне, вскарабкивался на нее, вкладывая руки свои и ноги в полуразложившиеся животы, пустые глазницы, пасти, полные острых зубов, поднимался к самой вершине и… просыпался. О, как истово он молил Господа о бессоннице, бедный Хайнрих.
Бледная тревога его не могла быть незамеченной и на полунощнице брат Констанций, который всегда был так добр и внимателен, встал рядом с Хайнрихом и поглядел на него с легким беспокойством. А затем среди ночной тьмы легко постучал в тяжелую дверь его кельи, рассеяв кошмарную дрему.
– Брат Хайнрих, могу я войти? – тихо спросил он и даже в сумраке можно было разглядеть его добрую, хотя и тронутую тенью множества печалей, улыбку и блеск его больших ласковых глаз. Темно-зеленных, как весенняя роща.
– Брат Констанций, прости меня, но разве сейчас подходящее время? Приор вряд ли это одобрит.
Констанций склонил голову на бок и развел руки в стороны, будто крылья.
– Да как же ему не одобрить, если он сам и послал меня поговорить с братьями об их тревогах?
– Со всеми братьями?
– Почти что со всеми, но первым я решил зайти именно к тебе, Хайнрих.
Хайнрих сглотнул. Щеки его покраснели и он мысленно возблагодарил Господа за скрывавшую их ночную мглу.
– Проходи, Констанций. – проговорил он, пожалуй, слишком торопливо.
Он зажег огарок свечи, но тот, кажется, лишь сгустил тени. Человек, севший на кровать рядом с Хайнрихом, был средних лет, с очень красивым мужественным лицом, ладно скроенный, возвышавшийся над братом на целых две головы, с широкой грудью и сильными руками, которых не могло скрыть монашеское облачение.
– Хайнрих, брат мой, нетрудно догадаться, что нечто беспокоит тебя в последнее время. Это отразилось и на лице, и на речи твоих. И вот среди ночи пришел я к тебе, как брат и наперсник, чтобы стать поверенным твоих страхов, тайн и желаний, готовый принять их и постараться облегчить.
С этими словами Констанций положил свою большую ладонь на сложенные на коленях бледные руки Хайнриха, полностью их покрыв и заставив молодого монаха вздрогнуть. Не поднимая глаз, Хайнрих сказал разнесшимся по келье шепотом:
– Констанций, мне страшно.
– Из-за свиней?
– Да, из-за них.
Старший брат снисходительно улыбнулся, сжав ладони Хайнриха.
– Не позволяй глупостям и суевериям пугать тебя, милый Хайнрих. Не позволяй глупым россказням сеять печали и страхи в твоем сердце. Мне известно, что болтают об этой истории. Будто бы сам Дьявол поселился в этих стенах. – он не смог сдержать беззвучного смеха и Хайнрих улыбнулся в ответ, словно этого было достаточно, чтобы развеять все сомнения.
– У судьбы несчастного скота есть вполне обычное, мирское объяснение и приор обязательно его найдет.
Впервые за весь разговор Хайнрих поднял взгляд и посмотрел в блестящие неверным пламенем темно-зеленые глаза Констанция.
– Правда?
Констанций широко улыбнулся, обнажив ровные белые зубы.
– Как Бог свят.
Он нежно поцеловал вздрогнувшего Хайнриха в щеку и удалился, оставив его неподвижным до тех пор, пока свеча окончательно не догорела, вновь погрузив молодого монаха во тьму.
В этом году Господь послал осень холодную и дождливую, фиолетовые языки молний без устали вылизывали умытую ливнями землю, небо серело безразличием и неверием. В окрестных лесах без устали завывали волки и терзающий древние стены ветер доносил до Тронхау их яростные вопли даже днем, проникая чрез тончайшие щели. Деревья укутались в красный, а затем в коричневый и черный, будто свернувшаяся кровь. Монастырский скот жался друг к другу, особенно же свиньи, что, пусть и были лишены какого-либо рассудка, однако же чувствовали нависшую над ними опасность, забравшую уже четырнадцать их собратьев. Люди же наоборот, отдалились друг от друга и заперлись каждый в самом себе, позабыв о братьях, а может быть и о Боге.
Брат-приор в третий раз допрашивал всех обитателей монастыря, кого-то речами мягкими и льстивыми, а кого-то жестокостью и обещаниями страшных кар, и земных, и, само собой разумеется, небесных. Небеса, полные набухших черных туч, призывно грохотали, не то в подтверждение его слов, не то негодуя его дерзостной самоуверенности. Проходили часы и дни, а брат-приор все призывал и призывал в капитулярную залу монахов, послушников и конверзов.
Констанций стоял рядом с тихо молившимся Хайнрихом, высокий и спокойный как башня в бурю, и ободряюще улыбнулся молодому брату, когда приор назвал его имя.
– Хайнрих из Вайздорфа, войди.
Робкие шаги гулким эхом отдавались в зале капитула. Чем ближе подходил он к столу, за которым восседал грозный Вильхельм, тем больше казался приор и тем меньше делался сам Хайнрих. Под грозным взглядом немигающих холодных серых глаз приора он был почти что букашкой, съежившись всем своим тщедушным телом.
Возвышавшийся над ним мужчина был настоящим гигантом, наверное, даже выше брата Констанция, но таким худым, что из-под туго натянутой желтой кожи его была видна каждая косточка, каждый бугорок вытянутого, как у лошади, черепа. Голову его и лицо не украшало ни единой волосинки, кроме громадных пепельных бровей. Да, все ушло в густые, сросшиеся меж собой пепельные брови. Иногда во время службы Хайнриху казалось, что нет брата-приора, но есть лишь его брови. Некоторым братьям это казалось смешным. Но Хайнрих и те, кто был поумнее, хорошо понимали, что ничего смешного в Вильхельме нет. Старшие монахи полушепотом рассказывали о его прошлом. Крестоносное воинство… Восток… Кровь, смерть, проклятья…
– Итак, брат Хайнрих, известно ли тебе что-либо о пропаже и смертях монастырских свиней или же о чем-то ином, что может быть с этим делом связано?
– Нет, брат-приор, мне ничего не известно об этом.
– Хм. – он громко постучал длинными тонкими пальцами по столу. Должно быть, именно такой звук издают копыта разгоряченных боевых коней, скачущих на воинские порядки язычников, в самую гущу сражения, яростного и жестокого. Над самым потолком прогремели раскаты грома.
– Известно ли тебе, брат Хайнрих, чтобы другим братьям было известно нечто об этом деле?
– Нет, брат-приор, мне этого не известно.
Долгий взгляд серых глаз приора. Молодой монах не видит, но чувствует на себе его тяжесть.
– И наконец… – приор делает долгую паузу, продолжая громко перебирать по столу пальцами. Будто паучьи лапы, думает про себя Хайнрих и ужасается этой мысли. Вот, теперь и этих тварей стоит ожидать в своих и без того тягостных снах. – …есть ли нечто постыдное, в чем тебе хотелось бы признаться?
Вопрос столь неожидан, что Хайнрих, впервые за разговор, в изумлении поднимает глаза на старшего брата. Тот, кажется, доволен произведенным эффектом. Вильхельм резко прекращает барабанить и вытягивает свое лошадиное лицо к Хайнриху, будто учуявшая добычу гончая. Морда просовывается глубоко в темноту норы.
– Есть ли?
Молодой монах резко опускает глаза, прижимаясь к дальней стенке своего убежища. Оно грязное и сырое. Со всех сторон в нем торчат хвосты червей и противно пахнет плесенью. Он не выкурит его отсюда. Ни страхом, ни льстивыми речами. Это ему не под силу. Никогда.
– Нет, брат-приор.
Вильхельм издает едва слышный вздох разочарования. Резко щелкают его огромные ровные зубы.
– Что ж, в таком случае ты можешь идти. Возвращайся к своим обязанностям… Констанций из Убельштадта, войди.
В ту ночь Констанций вновь посетил его. Лил такой жуткий ливень и гремел такой пугающий гром, что Хайнрих невольно задавался вопросом: не Страшный ли это Суд близится? Но старший брат легко развеял все его страхи. Он прикоснулся к нему и все тело Хайнриха затрепетало. Голова закружилась до умопомрачения и сердце готово было выскочить из груди. И дышать было так тяжело. Такая сладостная мука.
– Констанций, это… это ведь грех… тяжкий грех…
Констанций тепло улыбнулся ему. В нем было столько любви и заботы. Ах, бедный глупый Хайнрих, кто может его винить?
– Как любовь может быть греховна? – спросил он тихо, прижимая молодого монаха к себе. Его горячее дыхание обожгло ухо Хайнриха языком красного пламени. – «Заповедь новую даю вам, да любите друг друга; как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга. По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою».
Хайнрих знал, что отныне будет проклят на вечные муки, но что он мог поделать? Ах, бедный глупый Хайнрих, кто может его винить? Бросайте же поскорей свои камни. Ветер, ливень и гром скрыли все звуки, издаваемые любовниками.
В начале зимы к воротам Тронхау, как водится, пришло множество нищих, уродливых, отвратительных, клянчащих, без устали вопящих, дерущихся и плюющих друг в друга. В них нет ни капли любви, знал Хайнрих. Брат Мейнхард, совсем недавно вступивший в должность элемозинария, низкорослый, рыжий, рябой, хромающий на одну ногу (ну настоящая обезьяна!), с плохо скрываемым удовольствием раздавал хлеб, яблоки и крохотные медные монетки. Когда кто-либо из толпы нищих пытался ухватить побольше, один из сопровождавших Мейнхарда конверзов бил того по руке небольшой дубинкой, а сам брат-элемозинарий угрожал сейчас же прекратить раздачу.
Да, в этом году Господь послал зиму воистину ледяную. Морозы прочно сковали землю, продолжая крепнуть с каждым днем. Ветер, завывающий подобно голодному волку, вихрил снега, поднимая их до самого неба, молчаливого и безучастного, а затем вновь со страшной силой обрушивал их вниз. Даже самые старые из братии не могли припомнить зимы, подобной нынешней. Не согревали ни огонь очага, ни вино. Разве что братские объятья…
А свиньи продолжали пропадать, не помогали ни расследования приора, ни регулярные бдения. И если один брат еще мог упустить что-либо во время своего поста – заснуть, отлучиться или же просто недоглядеть, то двое, а затем и трое, думается, никак не могли упустить похищение скота. Однако же упускали. Свиньи исчезали почти каждую неделю, все так же тихо, все так же незаметно, будто сами собою, а затем обнаруживались в местах совершенно неожиданных. Гниющая туша некогда прекрасной белой свиноматки, настоящего чуда, гордости Тронхау, была обнаружена посреди капитулярной залы. И никаких следов вокруг, будто с неба свалилась.
Отец-настоятель тогда заболел еще сильнее и почти совсем слег. Преступив чрез свою гордость, он даже написал господину бургграфу Рабенбрюкке и тот, удивленный обращением некогда надменного Гаттона фон Эдельрабэ, а равно и понявший, что дело серьезное, отправил в аббатство пятерых кнехтов.
Напряжение росло и в середине зимы Гаттон даже приказал выпороть пожилого брата Маттиаса за то, что тот, пожалуй, усерднее прочих, россказничал о поселившемся в обители Дьяволе. Старик не выдержал унижения и побоев и скончался через несколько дней. И каковы же были всеобщее удивление и ужас, когда рывшие могилу конверзы обнаружили в промерзшей земле полуразложившуюся свиную тушу. Двадцать седьмую.
С каждым днем молитвы обитателей Тронхау звучали все тише, а сам монастырь исчезал среди непрекращающихся ни на мгновение снежных бурь. Господи, помилуй!
Напрасно брат-библиотекарь Бруно из Дусбурга и днем и ночью искал ответы среди богатого собрания монастырских книг. Ни жития, ни хроники, ни бестиарии, даже знаменитый манускрипт из Кёнигсхафена, не давали ему желанного знания. Руки и ноги его бедные окоченели от колючего холода, а изо рта при каждом выдохе густыми клубами валил синеватый пар.
«И когда прибыл Он на другой берег в страну Гергесинскую, Его встретили два бесноватые, вышедшие из гробов, весьма свирепые, так что никто не смел проходить тем путем. И вот, они закричали: что Тебе до нас, Иисус, Сын Божий? пришел Ты сюда прежде времени мучить нас. Вдали же от них паслось большое стадо свиней. И бесы просили Его: если выгонишь нас, то пошли нас в стадо свиней. И Он сказал им: идите. И они, выйдя, пошли в стадо свиное. И вот, все стадо свиней бросилось с крутизны в море и погибло в воде. Пастухи же побежали и, придя в город, рассказали обо всем, и о том, что было с бесноватыми. И вот, весь город вышел навстречу Иисусу; и, увидев Его, просили, чтобы Он отошел от пределов их».
…и, увидев Его, просили, чтобы Он отошел от пределов их…
Брат Бруно горько усмехнулся.
«Те, которые освящают и очищают себя в рощах, один за другим, едят свиное мясо и мерзость и мышей, – все погибнут, говорит Господь».
«Случилось также, что были схвачены семь братьев с матерью и принуждаемы царем есть недозволенное свиное мясо, быв терзаемы бичами и жилами».
«…и оскверняли святилище и святых, чтобы строили жертвенники, храмы и капища идольские, и приносили в жертву свиные мяса и скотов нечистых, и оставляли сыновей своих необрезанными, и оскверняли души их всякою нечистотою и мерзостью».
«Был некто Елеазар, из первых книжников, муж, уже достигший старости, но весьма красивой наружности; его принуждали, раскрывая ему рот, есть свиное мясо».
…и, увидев Его, просили, чтобы Он отошел от пределов их…
Но другая книга в действительности занимала все мысли брата-библиотекаря. Кодекс, привезенный из далекой Гибернии, тот, с которым он уже долгие месяцы проводил свои бессонные ночи, тот, что терзал его воображение, тот, что распалял его дух.
«…с начала времен,
с тех пор, как Создатель
род их проклял.
Не рад был Каин
убийству Авеля,
братогубительству,
ибо Господь
первоубийцу
навек отринул
от рода людского,
пращура зла,
зачинателя семени
эльфов, драконов,
чудищ подводных
и древних гигантов,
восставших на Бога,
за что и воздалось
им по делам их».
До него донеслись обрывки беседы переговаривающихся где-то внизу кнехтов, жмущихся к жарко пылавшему очагу. Отец-настоятель с келарем не скупились для них ни на дрова, ни на пищу. В своем загоне тихо похрюкивали свиньи.
А в своей келье Хайнрих вновь видел этот сон. Десятки тысяч свиней, бесконечное свиное море, поток рыл и закрученных хвостов, розоватых тел с легким белым пушком, хрюканье, визги и рев. Со всех концов света все устремлялось к возвышавшейся до самых небес Вавилонской башне, сложенной из полусгнивших туш. Громадные, размером с целый город, черные мухи летали среди медных облаков. Хайнрих бежал к башне, бежал по спинам двигавшихся к ней свиней, перепрыгивал с холки на холку, вновь карабкался по полуразложившимся животам, пустым глазницам, пастям, полным острых зубов, поднимался к самой вершине, достигал ее и представал пред чернеющим черным троном Князя мира сего, чей лик был пока что сокрыт от взора молодого монаха. Хайнрих медленно, с трудом преодолевая противостоящую ему могучую и страшную силу, подходил все ближе, ближе, ближе, вот сейчас, всего через мгновение он увидит Его лицо…
Он приоткрыл глаза, увидав выплывший из сумрачной полумглы прекрасный лик Констанция. Тот вновь нежно поцеловал его губы и усмехнулся. Хайнрих ответил ему сонной улыбкой и потянулся для нового поцелуя.
– Мне пора уходить, милый Хайнрих.
– Всего мгновение…
Снежный ветер яростно завывал за стенами, силясь проникнуть в пределы святой обители. Но это ему не под силу. Во всяком случае пока что.
– Вильхельм, мне так холодно.
– Сейчас я подброшу дров в очаг, господин мой.
Трясущаяся серая рука аббата остановила его, ухватившись за запястье, будто за спасительную ветку, проросшую над самой пропастью. Гаттон зашелся в очередном приступе кашля.
– Боюсь, земной огонь не согреет моей грешной души. – он тяжело вздохнул, его обескровленные губы подрагивали. – Боюсь, холод, что я ощущаю – предвестник уготованных мне ледяных пустошей Ада. Так холодно.
Вильхельм постарался ободряюще улыбнуться. Едва ли у него это получилось. Предсмертный кашель Гаттона напоминал ему о полях сражений, где стоны и крики умирающих превращались в кроваво-красную мессу. Достигало ли это песнопение слуха Всевышнего? Он был уверен в ответе.
– Вам нечего страшиться, господин мой. Каждый из нас грешен, но каждый из нас совершал добрые дела. Перед кем как не пред аббатом Тронхау должны отвориться Врата Рая?
Аргумент совсем никуда не годился. Глаза старика лихорадочно сверкнули. Он отвернулся, прошептав «mea culpa».
Вильхельм сжал иссохшую руку в своих ладонях, скрыв ее от всех напастей и ужасов этого мира.
– Господь милосерден, Гаттон. И границы его милости пока не установлены.
– В преисподнюю низвержена гордыня моя со всем шумом моим; подо мною подстилается червь, и черви – покров мой.
Среди белого ужаса, накрывшего мир, Тронхау возвышался как угасший маяк. Свиньи пропадали теперь каждый день. До тех пор, пока их не стало вовсе.
А затем пришел и людской черед.
Никто не любил брата Армана, человека сухого и твердого, раздражительного и недовольного всем и вся. Порою и брат-инфирмарий с братом-госпиталием, закадычным своим другом, шутя, говаривали будто Арман и при жизни земной уже пребывает в Аду. Был до пострига Арман задирой и пьяницей, и потому лишь удивлялись да посмеивались люди, узнав, что решил этот распутник удалиться в монастырь от мирской суеты. Конечно же, те, кто был поумнее, догадывались в чем тут дело. Сам же Арман любил рассказывать о том, что явился ему среди ночи святой мученик Бонифаций и отвратил от греховной жизни. От пороков своих, впрочем, брат Арман так и не избавился. Не мог, или же не хотел, известно об этом лишь несчастному Господу Богу, что вынужден до конца времен с отвращением зреть и на червей, что извиваются в сырой земле, и на червей, что возвышаются над ней в сияющих своих коронах. Два года провел Арман монахом в Тронхау, прежде чем в это злополучное утро не досчитались его на лаудах. Тело его, страшно покалеченное, изуродованное, без единого живого места, сплошной синяк да застывшая кровь, обнаружил в сугробе у стен лечебницы брат Родерик. И он же, осмотрев его, доложил приору о том, что несчастный брат Арман упал с большой высоты, должно быть, одной из башен, после чего, живой он был еще или же мертвый, то никому теперь, кроме Господа, неизвестно, избит и принесен под стены лечебницы. За ночь его замело снегом, который соорудил над бедолагой белое подобие языческого кургана.
– Воистину, Дьявол мучает нас и смеется над нами.
– Прекрати. – процедил сквозь стиснутые зубы Вильхельм, бросив яростный взгляд на инфирмария.
Тот лишь пожал плечами и медленно перекрестился.
Вначале приор, совершенно вышедший из себя, упрекал в убийстве кнехтов из Рабенбрюкке, но те столь бурно отрицали обвинение, что дело едва не приняло скверный оборот. Лишь брат-библиотекарь сумел кое-как уладить ситуацию, с трудом убедив рассвирепевшего Вильхельма в том, что всю ночь пребывал в библиотеке и лично слышал тихий разговор стоявших на страже кнехтов невдалеке.
Кнехты были бы рады сей же час покинуть пределы Тронхау, но в такую погоду лишь круглый дурак, готовый умереть страшной смертью, от холода ли, от волчьих ли зубов, выйдет за ворота. С другой стороны, только дурак теперь и остался б в монастыре.
Счастливо жили братья в обители, думал про себя Бруно, смакуя слова из чудесного гибернского манускрипта, страсти его и отрады, пока на беду им туда не явилось Ада исчадие. Как же он звался, пришелец мрачный?
Солнце более не обращало лика своего сияющего к миру.
Следующим стал брат Виталий, погибший смертью совершенно дурной. Огромные хлопья снега густо облепили его с ног до головы, покрыв темный багрянец запекшейся крови и зловонную желтизну застывшей на морозе блевоты. Тихо ругаясь и причитая себе под нос, конверзы с большим трудом вытащили жирное тело несчастного из выгребной ямы. Лицо Виталия все почернело как от удушья, язык вывалился изо рта и сильно распух, а маленькие поросячьи глазки, столь часто блестевшие огнем искренней радости, светом боговдохновенным, выпучились и остекленели, ощерившись колючками полопавшихся сосудов. Ах, брат-кантор, не радовать тебе больше братию и не славить Господа своим пением, увы!
Ночи казалось нет никакого конца и нет края, как и злобно ревущему ветру. Это одновременно и пугало, и радовало душу молодого Хайнриха. Он не хотел засыпать, боясь вновь провалиться в сны, что окажутся куда как ужаснее яви. В сны, где мертвые свиньи кусают и отрывают куски его бледной плоти, пока он карабкается по распотрошенным их тушам, отчаянно выпутывая ноги из сплетений сгнивших кишок. И он не хотел засыпать, наслаждаясь каждым мгновением, проведенным рядом с милым Констанцием. Он положил руку на его широкую грудь, мерно вздымавшуюся и опадавшую, и…
Сердце Констанция вновь забилось, послушно исполняя волю своего необоримого господина.
…и почувствовал биение столь любимого и столь, он твердо знал это, любящего сердца. Он знал это. Он знал.
Констанций заговорил с ним голосом мягким и глубоким, кристально ясным, будто не было тягучих и липких сетей сна и не было снежной бури, резвившейся за этими стенами.
– Милый Хайнрих, скажи, есть ли у тебя желание, столь сокровенное, что даже Господу Богу не решился б ты открыть его?
Вопрос, заданный среди ночи, настолько странен, что есть в нем, пожалуй, и свое очарование. Или же все дело в том, кто именно его задал?
– О чем ты, Констанций?
– Ах, не пугайся же, милый Хайнрих, ты ведь знаешь, что можешь быть предо мною и гол, и честен абсолютно.
Он крепче сжал молодого брата в своих объятьях.
– Рождалось ли в уме твоем желание чего-то… чего-то столь мерзостного, что и сама мысль о том, будто ты совершаешь это в действительности, вызывала лихорадочное возбуждение, возвышавшее тебя над остальными, над теми, кому подобные фантазии недоступны. Над… – Констанций задумался на мгновение, будто смакуя следующие слова, будто пробуя их языком, будто перекатывая их во рту как цветные камешки. – … над свиньями.
Хайнрих вздрогнул. Отстранившись немного и приподнявшись на локте, он поглядел в любимые глаза, но ничего не увидел во мраке ночи.
– Констанций, что ты говоришь? Ты пугаешь меня.
И на какое-то время наступила напряженная тишина, и само время будто бы замерло, остановив и неукротимый, казалось, ветер, и кровь, пенящуюся в жилах, и маленькое сердечко бедного Хайнриха.
А затем Констанций рассмеялся и все снова стало хорошо.
– Я бы много отдал сейчас за лучик света, что освятил бы твое перепуганное лицо. – сказал он, вновь прижимая молодого монаха к себе.
Тот ткнул его локтем в бок.
– К чему пугать меня?!
– Ради смеха конечно же! Известно ли тебе, милый Хайнрих, что и сам Иисус Христос из Назарета, царь Иудейский, смеялся и очень любил хорошую шутку?
– А брат Юрген говорит, что Спаситель никогда не смеялся, потому что…
– Да-да, потому что, – каркающим старческим голосом Констанций стал подражать брату Юргену, – «смех есть свидетельство глупости, ведь смеющийся и не почитает то, над чем смеется, и не ненавидит его».
Он повернул голову к Хайнриху и тот почувствовал на своем лице горячее дыхание возлюбленного брата.
– Но вот я смеюсь над тобою, над тем, кого люблю больше самого Господа Бога, Творца Неба и Земли, смеюсь и люблю.
Он нежно поцеловал губы Хайнриха и бледная роза нежной улыбки расцвела на них.
– А в глупцах остается лишь старый Юрген, пропахший ослиной мочой и коровьим навозом.
Хайнрих не смог сдержать смеха.
– От него и правда сильно воняет.
– Это именно потому, что он никогда не смеется. Без смеха гуморы тела застаиваются и гниют, и начинают, само собой разумеется, дурно пахнуть. Болотной вонью.
Молодой монах положил небольшую свою ладонь на широкую грудь любовника.
– Констанций, а почему… Почему ты решил уйти в монастырь?
Смех его, раздавшийся в это мгновение, похож был скорее на собачий лай.
– Чтоб встретить тебя, милый мой Хайнрих.
– А если честно?
Констанций вздохнул.
– Что ж, история моя скучна настолько же, насколько и стара. Стара, должен признаться, как сам мир. Тиран, что зовется отцом, лишает достойного сына своего наследства и изгоняет из дома блаженного на веки вечные. И ходил я по земле и обошел ее.
– Так ты много путешествовал?
– По всем странам от Индии до Эфиопии, от Града Константина до Ultima Thule.
– И когда устал, избрал домом своим Тронхау?
– Конечно, все было именно так. Но вот я уже чувствую, что истосковался по странствиям и все сильнее хочется мне вновь отправиться в путь.
– А меня ты с собою возьмешь?
– Да ведь именно в том и был первый вопрос мой, милый Хайнрих.
И они уснули в объятьях друг друга.
Брат Йоахим смотрел на выпотрошенное тело Родерика и трясся мелкой дрожью. Убийца набил разорванный живот инфирмария множеством каких-то цветных камешков, размером с фалангу пальца, совершенно круглых и гладких на ощупь, переливающихся всеми цветами радуги. Как прекрасны, сколь чудесны были бы эти диковинки, если б не красная кровь, если б не желтая слизь, если б не ошметки плоти любезного брата Родерика. Впрочем, быть может и в них есть своя красота? Йоахим заплакал.
Приор зарычал, до скрежета стиснув свои громадные зубы. Налившиеся багрянцем глаза яростно пылали под насупленными густыми бровями.
Госпиталий стоял на коленях над телом мертвого друга, плакал и причитал словно старая женщина. Он протянул к приору ладонь, полную цветных камешков.
– Вильхельм, это козни Дьявола, погляди же, Господи, погляди. Господь Милосердный, спаси нас. Несчастный Маттиас был прав, Господи. Господи, Вильхельм.
Голос брата-приора тверд и решителен.
– Как только погода позволит, а если Господь будет милостив, это должно случиться уже через неделю, мы отправим в Рабенбрюкке за помощью и советом. А до тех пор всем обитателям, включая и вас, – он указал на сбившихся в отдельное стадо кнехтов длинным и тонким пальцем. – надлежит переселиться в трапезную и не покидать ее пределов без личного моего на то позволения. Брат-келарь, проследи за этим делом, а также за тем, чтоб отец-настоятель был перемещен со всем необходимым с надлежащим почтением.
Брат Гвидо из Ферми быстро закивал и принялся отдавать распоряжения конверзам.
– Брат Герхард, прошу, прими на себя заботу о теле несчастного брата нашего Родерика. Брат Бруно… – приор глубоко вздохнул, опустив на библиотекаря пристальный взгляд своих серых холодных глаз. – …думаю, я готов вновь выслушать то, о чем ты пытался поговорить со мною. Пойдем.
По узкой тропке (тоньше края отточенной меди!) монахи торопливо пересекли заваленный белыми сугробами двор и вступили под своды церкви, вспугнув притаившегося у входа белого кота. «Пангур, брысь!» Они устроились на скамейке в углу северного нефа и Вильхельм склонил свою лошадиную голову к самым губам Бруно, принявшегося лихорадочно нашептывать приору то, что уже давно тяжким бременем догадки лежало у него на сердце.
– Брат Вильхельм, любезный брат мой во Христе, теперь ты и сам видишь, что ни пропажи и смерти свиней, ни пропажи и… – он сглотнул. – …и смерти дорогих наших братьев не есть ни случайностью, ни делом рук людских. Говорю тебе то, что давно уж у всех на уме и на языке, и, чего уж греха таить, на душе: Дьявол явился в Тронхау и собирает в обители жатву свою страшную, насмехаясь над христианами и над самим Господом Богом. И не помогут против него ни стража, ни… ах…
– Что же нам делать? – растерянно шепчет приор.
– Я… я читал о похожем деле в том чудесном гибернском кодексе, что в свое время привез брат Родерик, да охранит Господь его душу. В древние времена король данов Родегар сильно страдал от нападений богомерзкого демона, обитателя потемков, что разъезжал верхом на холодном ночном ветре в компании с духами и вампирами. Двенадцать долгих зим, не щадя никого, разоряло чудовище его владения, истребляя данов без всяческого числа и всякого милосердия.
Бруно вцепился в крепкое предплечье Вильхельма.
– Пока наконец не явился могучий герой, прославленный военачальник, что сразил демона в поединке.
Брат-библиотекарь заговорил громче и гулкое эхо церкви подхватило звук его слов.
– Вильхельм, ты принял верное решение, повелев братии переселиться в трапезную. Дьявол будет страшиться попыток добраться до нас, когда мы будем вместе, когда мы будем дружны в наших общих молитвах, что будут крепнуть день ото дня. Но в конце концов он явится, покажет себя. И тогда…
– Что тогда?
– Тогда ты сразишь его, прославленный брат-крестоносец. Сразишь во славу Господа Бога нашего Иисуса Христа и освободишь Тронхау от сковавшего святую нашу обитель ужаса.
Вильхельм тяжко вздохнул, но в уголке рта его пролегла едва заметная тень улыбки.
– Все это начинает напоминать осаду.
Он строго посмотрел на библиотекаря.
– Помалкивай об этом. Ни к чему сеять еще больше страхов и сомнений среди братии.
Тот кивнул.
– Разумеется.
Перед вечерней снежная буря разъярилась настолько, что способна была, казалось, изгрызть древние каменные стены Тронхау в крошку. С осторожностью и величайшим почтением Вильхельм достал из тайника, сооруженного им некогда в стене своей кельи, меч, бережно завернутый в белый плащ с черным на нем крестом. Ах, здравствуй, единственный друг мой, учитель мой и любовник, счастье мое и проклятье. Как истосковались душа и рука моя по тебе, по холодным твоим объятьям и кроваво-красным поцелуям. Господи, прости.
Братья забились в угол трапезной словно свиньи, набитые в хлев. Кнехты держались чуть поодаль, что-то тихо блея друг другу. В специально сооруженной у главного стола лежанке без конца постанывал отец-настоятель, перемежая свои бредовые сетования и стоны хриплым «mea culpa». Что сказали бы славные, гордые предки, доведись им увидеть последнего представителя благородного дома фон Эдельрабэ? Пролили бы несколько драгоценных слезинок или прекратили бы его позор верным ударом фамильного клинка? Ослепшие молочно-белые глаза аббата искали их лица, но находили лишь колючую тьму. Ему хотелось пить, но никто не слышал его просьб.
И тянулись холодные тоскливые дни, и как душа пребывает в темнице тела, так и тело пребывало в темнице трапезной. По приказу грозного приора все дни и большую часть ночи проводили братья в неустанных молитвах и бесконечное «кирие элейсон» перемежалось и сплеталось с нескончаемым «патер ностер». Могли ли молитвы помочь им? Разве что их разуму. Разве что их душам. А что же спасет их бренные тела, цепляющиеся за остатки земных радостей? Разве способен на это напитавшийся горячей кровью языческой и горячей кровью христианской меч Вильхельма? Кто знает? Четверо кнехтов беспробудно пили за столом у самого входа, а пятый, самый молодой, присоединился к золотому потоку общих молитв.
Pater noster qui es in caelis
sanctificetur nomen tuum
adveniat…
Гниющие свиные туши, черные от облепивших их мушиных полчищ, разлагались и плавились под кроваво-красным солнцем, заключенным в широкий черный обод. Башня возвышалась над миром, протянувшись к пылающему страшным огнем небосводу, почти затмевая великое светило. Вершина ее, почти недоступная взору Хайнриха, бурлила и переливалась как кипящий в чане деготь, вздувалась и опадала, пока наконец не сформировала подобие человеческой кисти. Пять хищных изогнутых черных пальцев желали схватить висевший над ней кровавый шар, рука изготовилась к броску, будто змея, завидевшая добычу, каждый свиной мускул и каждая свиная жила напряглись и внезапно… рука передумала. Пальцы, все как один, извиваясь и дергаясь, обратились в сторону несчастного Хайнриха, будто головы мифической гидры. С невероятной скоростью, вспахивая пласты свиных туш и, словно скотье брюхо, с громовым треском разрывая кроваво-красные небеса, рука протянулась к нему, покрыв молодого монаха своей черной тенью. А затем стремительно опустилась.
В бредовом полусне до смерти перепуганный Хайнрих протянул свою маленькую бледную ладонь к возлюбленному брату, что спал на соседней лежанке, но не нашел и следа Констанция. Лишь сухая солома да колючая жесткая ткань. Должно быть, перед пробуждением он вскрикнул, потому как вскоре к нему бесшумно подплыл приор со свечой в левой руке и каким-то продолговатым свертком в правой. Странно, но его лошадиный череп, туго обтянутый желтой кожей, больше не вызывал в Хайнрихе ни трепета, ни страха. Немигающие серые глаза смотрели из-под густых сросшихся бровей так печально, что молодому монаху даже захотелось как-то ободрить брата Вильхельма. Тот прошептал:
– Что с тобой, брат? Тебе привиделся дурной сон?
– Да, брат-приор, боюсь, что да. Дьявол наслал на меня страшное видение.
– Только это ему и остается. – улыбнувшись, Вильхельм оставил подсвечник на полу и ободряюще положил тяжелую руку на плечо молодого брата. – Дьяволу остаются лишь шепот да ночной морок, на большее он не способен в сияющем свете Творца. Он сгущает тени и сплетает из мрака липкую паутину сомнений и страхов. Но вот зажигается свеча и Дьявол бежит.
Хайнрих рассеянно кивнул.
– Брат-приор, Констанций пропал.
– Боюсь, что так. И еще несколько братьев, и четверо кнехтов, и ризничий, прихватив с собою церковную утварь, все сбежали. Я не стал их останавливать, маловерных. Да смилуется Господь над их душами, ибо плоть их достанется волкам, а кости их заметут снега.
На глазах Хайнриха выступили слезы, блеснувшие в неровном пламени свечи.
– Констанций, он…
– Знаю, он был тебе другом, брат Хайнрих.
Нет, он был мне всем. Он говорил, что любит меня. И он обещал, что возьмет меня с собой. Он обещал мне. Он обещал. Обещал.
Хайнрих уронил лицо свое в ладони и бесшумно заплакал.
Спустя некоторое время приор тихо сказал:
– Отец-настоятель умер. Давай вместе помолимся за его душу.
И они горячо молились целую ночь.
И ночь сменялась днем, а день сменялся ночью и не было никакой разницы среди этих стен и среди этого нескончаемого белого воя голодной и злой зимы. Заполнивший весь Божий свет и весь монастырский двор снег накрепко запечатал гробницу, в которой обитатели Тронхау решили укрыться от Дьявола. Молитвы стали едва слышны, а вскоре почти и вовсе прекратились. Дабы развеять сон разума, что, как известно, порождает чудовищ, поддержать и развлечь милых братьев, тех, что остались, по вечерам Бруно из Дусбурга громко и ярко читал им заранее прихваченную из библиотеки гибернскую книгу. Подрагивали оранжевым пламенем факелы, сгущая вкруг них и без того черные тени, и завывала ужасная метель за толстыми каменными стенами и оправленной в железо дубовой дверью, запертой железным засовом и тяжелой дубовою балкой.
«…там золотые
дарил он кольца
всем пирующим.
Дом возвышался,
рогами увенчанный;
недолговечный,
он будет предан
пламени ярому…»
«…там арфа пела
и голос ясный
песнесказителя,
что преданье
повел от начала,
от миротворенья;
пел он о том,
как Создатель устроил
сушу – равнину,
омытую морем,
о том, как Зиждитель
упрочил солнце
и месяц на небе,
дабы светили
всем земнородным,
и как Он украсил
зеленью земли,
и как наделил Он
жизнью тварей,
что дышут и движутся…»
Да, то, что услышали они в следующий миг, было тяжелым шагом. Шагом чего-то громадного, чего-то ужасного, чего-то, чему не должно быть места в мире и уж тем более на монастырском подворье. Оно, грозное, приближалось к дверям трапезной, нарочито медленно, наслаждаясь своим появлением, чувствуя, как остановились, пропустив удар, у монахов сердца, как перехватило дыхание их, как покатились по холодным щекам горячие слезы.
«Счастливо жили
братья в обители,
пока на беду им
туда не явилось
Ада исчадие:
как же он звался,
пришелец мрачный?
живший в потемках,
в тенях скрывавшийся,
демон кошмарный,
жалкий, несчастный…»
Дверь заскрипела жалобно и пронзительно и прогнулась, когда оно навалилось с той стороны.
Pater noster qui es in caelis…
Оно навалилось сильнее и люди услышали треск дерева и скрежет металла.
sanctificetur nomen tuum…
Оно отступило на несколько шагов, взревело во всю силу исполинской своей глотки, заставив дрожать в страхе и камень, и плоть, и навалилось вновь, отчего переломилась и вогнулась вовнутрь верхняя часть двери. Черный мрак ночи, белые хлопья снега и ледяной ветер ворвались в трапезную, погасив свечи и факелы, и всюду воцарилась безраздельно, вступив в древние свои права, тьма.
adveniat…
От последнего сокрушительного удара разлетелись в щепки остатки двери. Обращенный к ним из непроглядной черноты прохода глубокий утробный рев заполнил собой без остатка весь разум их и изгнал души их глубоко-глубоко в самые потаенные, сокровенные уголки тел. Кто-то из братьев пал на колени и, зажмурив глаза, принялся шептать молитвы, сжимая в ладонях крохотные кресты. Кто-то, будто мыши, забился в углы, спрятался под столами и скамьями.
– Вильхельм, ты справишься. – сказал во мрак предательски дрогнувшим голосом брат-библиотекарь. – Господь с нами и да поможет Он тебе.
– …и не убоюсь зла… – шептал воин Христов, обнажая подрагивающий в предвкушении крови меч.
Кто-то, выдохнув, встал рядом с ним. Вильхельм понял, что это был молодой кнехт. Парень дрожал всем телом, сжимая в руках копье.
– Господь с нами, брат. Только не бойся. – он крепче перехватил меч, сделавшийся удивительно легким. – Только не бойся.
За словами последовало несколько нестерпимо долгих мгновений безмолвия. Тьма скрутилась всем своим телом змеиным, сгустились еще сильнее черные тени, угасли последние едва тлевшие крохотные красные огоньки. Шипастой морозной дубинкой бил по лицам ветер, до крови царапали кожу ледяными жалами бритвенно-острые снежные хлопья. А затем из-за громады облаков пролился на монастырский двор серебряный луч луны, осветив часть того, что почти полностью занимало его пространство. Лишь часть. Господи.
Кто-то из братьев закричал. Кто-то не смог. А Хайнрих понял, что это всего лишь очередной сон и он вновь, как и множество раз до этого, пробудится, и будет день, и будет рядом милый его Констанций. Господь Милостивый, Господь Милосердный, слава Тебе. Он улыбнулся и бледные щеки его окрасились розовым румянцем.
– Vade, Satana! – взревел, полный ярости, затмившей всякий страх, Вильхельм. – Прочь! Прочь! Убирайся! Я, Вильхельм Айхенцвайг, изгоняю тебя из пределов святой обители Тронхау! Прочь!
Воин Христов высоко поднял меч, блеснувший серебром в неверном свете луны. Серебром и бурыми пятнами крови.
Застонав утробно, сотрясаясь всем своим исполинским вздувшимся телом, подалось оно вперед и от поступи его громовой затрепетала земля и обрушилась передняя стена трапезной, когда пролезло оно вовнутрь. И куски мерзостной полуразложившейся плоти падали с него при каждом движении, сочась черной кровью и желтой слизью. И была на теле его, на скоплении тел сросшихся, сотня голов свиных, и было множество рыл, и закрученных хвостов, и наполнилась зала хрюканьем, и визгами, и ревом из пастей, полных острых зубов. И вонючая черная жидкость истекала из них, заливая тело, и среди звериных воплей, диких и страшных, слышны были славословия богохульные: «Царь царей и Господь господствующих». На четырех громадных лапах, подобных ногам человечьим, передвигалось оно, и имело спереди еще четыре, подобных рукам, каждая в паре, с пальцами узловатыми, и наросты, и шипы, и бородавки, и множество рытвин и отверстий глубоких по всему телу, смрадным гноем сочащихся. И была белая вьюга ему плащом, и серебряный свет был ему короной.
Изогнув лапы, оно изготовилось к рывку, а Вильхельм перехватил меч, изготовившись отразить удар, отразить который было невозможно. Credo, quia impossibile. Ему вспомнился ливень, что целых три месяца без остановки заливал землю поморян, и ему вспомнились серые лица косматых язычников, что как волны прибоя с ревом накатывались на стены. Крестоносец рубил их головы, иногда по две или даже три за раз, и не было им ни конца, ни края. Оно рвануло вперед, протянув к Вильхельму громадное осклабившееся рыло. Воин Христов резко отступил влево, высоко занес меч, сверкнувший серебром и багрянцем, и молниеносно опустил клинок на сочленение головы и тулова червя. Сталь легко вошла в изъеденную паразитами плоть, прорубая хрящи и гниющие кости. Голова мертвой свиньи с грохотом упала на каменный пол. Фонтаном брызнула черная смрадная кровь. Из глубины залы раздался одинокий крик ликования.
Огромные желтые зубы, принадлежавшие другой голове, со страшной силой вонзились в правое предплечье Вильхельма. Раздался отвратительный хруст разгрызаемой кости и из разомкнувшихся ладоней к подкосившимся ногам своего хозяина упал с печальным звоном осиротевший меч. Вторая пасть вцепилась в левое плечо, а третья схватила правый бок. Приподнявшись на лапах, оно вознесло жертву к самому потолку и одним резким движением разорвало тело несчастного брата Вильхельма надвое. Никогда не узреть душе его сияющего трона Создателя.
На застывшего в ужасе кнехта пролился сверху дождь из крови, потрохов и всяческих нечистот, когда-то составлявших единое целое бывшего приора Тронхау. Копье выпало из ослабевших рук, а с высоты, из густого мрака потолка, на человека упала гигантская лапа чудовища, навсегда освободив его от всех печалей и страхов этого мира.
Гниющая голова некогда прекрасной белой свиноматки, настоящего чуда, гордости Тронхау, грациозно выплыла из тьмы, качнув толстыми вислыми ушами, и обратила свои сверкнувшие зеленым пламенем глаза на забившихся в щели братьев.
– Такова участь скотов. – сказала она ласково. – Поедать и быть съеденными.
И начался пир.
Среди истошных криков и воплей братьев, среди молений и проклятий, среди невыносимого треска разрываемой плоти и довольного похрюкивания, в бесстыдной и спасительной мгле сидел с блаженной улыбкой юродивого на бледном юношеском лице Хайнрих. О, как истово желал он пробуждения, бедный Хайнрих. Увы, но этот кошмар принадлежал теперь не только ему.
Исполинская голова белой свиноматки остановилась напротив Хайнриха. Свинья улыбнулась ему, совсем по-человечьи, улыбкой доброй, хотя и тронутой тенью множества печалей. Блеснули большие ласковые глаза, темно-зеленные, как весенняя роща. Она заговорила с ним голосом мягким, голосом родным, голосом столь любимым:
– Скажи, милый Хайнрих, есть ли у тебя желание, столь сокровенное, что даже Господу Богу не решился б ты открыть его?
Лицо молодого монаха просияло и свинья, довольная, улыбнулась еще шире, обнажив два ряда идеально ровных белых зубов.
– Ты пришел! Ты вернулся за мной!
– «Если говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, то я ничто. И если раздам все имущество мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, то нет мне в том никакой пользы». Нам пора отправиться в путь, возлюбленный брат мой.
Они подожгли монастырь и долго любовались ревущим пламенем, устремлявшимся к недосягаемой вышине небес, силясь лизнуть языком своим пылающим трон тирана. С оглушающим грохотом падали башни и рушились вовнутрь крыши зданий обители, будто пожиравшей саму себя. Черным дымом уносились прочь и навсегда исчезали в бесконечной дали бессмысленные слова из лживых книг.
Ветер и снег прекратились и вновь явила лик свой сияющий серебряная Луна. Под истинным светом госпожи отправились они в путь, в сторону иных поселений людских и очагов. И тихо и ласково пели друг другу мертвые свиньи.
И шли они целую ночь.
В год Господень 11... Зимою явился Дьявол в Ирминонию и святую обитель Тронхау страшно разорил, а после нее и прочие монастыри и поселения в области подверг ужасному опустошению. Бургграф Бертольд со всем ополчением не решился против него выйти, укрывшись за стенами Рабенбрюкке. Весною же пришел ландграф Гвемар с сильным войском и бургграфа за трусость его повелел повесить.
Рабенбрюккская хроника