Свидетель
Древнетатарский обряд Ам Су. В котором жизнь, возможно передать от человека к человеку или от животного к животному. Обязательное условие - свидетель.
Юлия лежала на кровати, её прощальный взгляд скользил по фотографиям на стене. В свете ночника снимки выглядели призрачными, будто из другой жизни. Вот она в белом халате – строгая, уверенная. Рядом грамота в рамке: "Лучший реаниматолог".
Её глаза задрожали, когда взгляд переходил на снимки на тумбочке. Они с Максимом. Улыбающиеся, счастливые в парке на фоне пирамид. День рождения – лица в кремовом месиве, смех, застывший на бумаге. Из горла вырвался скулёж боли. Следующее фото – её округлившийся живот, Максим, прильнувший к нему ухом. Затем – роддом. Они держат свёрток, их глаза сияют. Скулёж перерос в вой. Кровать задрожала под её конвульсиями. На тумбочке – иконы. И рядом – огромные старинные ножницы, их лезвия тускло поблёскивали в полумраке.
Юлия дергалась, как под током. Аппарат Илизарова в её черепе хрустел при каждом движении. Кожа отливала сине-зелёным, глаза закатились, губы шевелись, выдавливая бессвязные слоги. Мужские руки сжали рукояти ножниц. Лезвия медленно разошлись в воздухе.
ЧИК!
Юлия перестала дёргаться. Её веки плавно опустились.
В полумраке кабинета мерцал экран ультразвукового аппарата. Пожилая врач в очках склонилась над монитором — в её стеклянных линзах отражались переливы серого и белого, таинственные очертания, понятные только ей. Ее взгляд был напряжен, а пальцы осторожно водили датчиком по коже пациентки.
Тишину разорвал голос Юлии — глухой, будто из-под земли:
— Я больше не смогу иметь детей.
Врач замерла. Губы ее слегка дрогнули, но она быстро взяла себя в руки.
— Я знаю, малышка моя. От того мне еще хуже.
И вдруг раздался звонкий, чистый детский смех, что аж врач вздрогнула, повернувшись к тому, кто лежал на кушетке.
— Тебе смешно, дорогой?
Юлия ответила с улыбкой в голосе:
— Да, он у нас всегда смеется.
Юлия стояла у стены, поправляя край пеленки на кушетке. Ее движения осторожны, привычны — пальцы ловко подворачивали ткань, укутывая малыша. На стене над ними висели детские рисунки: синяя лодочка, дом с трубой, мама и папа, держащиеся за руки, а вот на врачебном столе, среди бумаг и приборов, приютилась старая фотография: врач помоложе, а рядом — улыбающаяся колли.
— С таким диагнозом тебе не занимать оптимизма, — сказала врач, глядя на ребенка. — Молодец.
Юлия подняла глаза:
— Что думаете, тетушка?
Врач вздохнула, отодвинув датчик в сторону.
— Юля, можешь одевать его.
Пока Юлия застегивала крохотную кофточку, врач медленно поворачивала монитор. На экране были размытые серые тени, пустоты там, где должны быть очертания органов.
— Шансы... как тебе сказать...
— Нет? — Юлия уже знала ответ.
Врач молча кивнула головой.
— Может, есть выход?
— Структуры нет, — врач указала на экран. — У него не сформировался желудок. Ты же сама видишь... Только заграницей могут помочь.
— Сколько?
— 300 000$... И это только операция. Еще перелет, реабилитация. И надо это сделать в течение недели. Потом поздно.
— Я поговорю с Максимом, - Юлия закусила губу, поправив одеяльце.
— И это еще не шанс, что поможет, - врач смотрит на нее с жалостью - Конечно, я как врач хочу помочь... Но говорю тебе — это просто неподъемная сумма для молодой семьи.
— Я хочу его спасти, - Юлия сжала край пеленки так, что костяшки пальцев побелели.
— Ты реаниматолог и прекрасно понимаешь, что всех не спасешь, - врач отвела взгляд, поправив очки.
— Я готова на все, - голос Юлии дрожал, но в нем была сталь. — Это же ваш внучатый племянник. Как вы можете так говорить?
Старушка закрыла глаза, будто собирается с мыслями, а потом неожиданно схватила Юлию за руку.
— Хорошо. Хорошо. Подожди, - ее шепот стал едва слышным. — Если не получится с деньгами... Не знаю, доверишься ли ты такому... Есть одна… Бабушка.
— Вы верите в такое? - Юлия отстранилась, расширив глаза.
Врач оглянулась, будто боялась, что их подслушают даже в пустом кабинете.
— Она мне помогла, - голос старушки сорвался. — Я б не стала говорить, не будь ты моей родной кровью. Она... моя должница.
— А что это? Что она делает?
Врач покачала головой, плотно сжав губы.
— Узнаешь. Но нужно набраться духа. И никому... Никому ни слова! - она впилась взглядом в племянницу. — Дай мне обещание.
Юлия медленно повернулась к выходу, зацепившись взглядом по детским рисункам — лодочка, дом, счастливая семья.
Пластиковый манекен холодно блестел под операционными лампами. Вокруг стояли студенты в белых халатах, с напряжёнными лицами, чьи взгляды были прикованы к рукам Юлии.
— Вот ставишь электрод сюда. И сюда, - её пальцы уверенно прижали металлические пластины к манекену. Где-то в угоду тикал таймер. Заряд копился в аппарате, нарастая тревожное гудение. — Нужно плотно к телу - голос Юлии был чёткий, без колебаний. — Смотрите, чтобы ваши коллеги убрали руки от пациента.
Она бросила взгляд по кругу, после которого студенты инстинктивно о ладони. Искусственное тело вздрогнуло под разрядом дефибриллятора и дверь аудитории тихо скрипнула. Юлия подняв глаза, увидела в проёме Максима, чьи пальцы сжимали дверную ручку, а в глазах что-то между надеждой и тревогой. Он не произнес ни слова, но она уже поняла: разговор будет тяжёлым.
Студенты, заметив напряжение начали переглядываются, в отличии от манекена, который лежал неподвижно и устремился стеклянными глазами в потолок. Когда гул студенческих голосов постепенно стих. Юлия, поправив халат, бросила последний взгляд на манекен с торчащими электродами.
— И смотрите, чтобы пациент не лежал на металле, — её голос звучал устало, но профессионально чётко. — Иначе вас самих придётся реанимировать. Пробуйте.
Она отошла к Максиму, скрестив руки на груди.
— Мне в реанимации сказали, ты здесь, — Максим говорил тихо, но в его голосе слышится напряжение.
— Он под присмотром, — Юлия машинально поправила рукав халата. — Завтра заберу оборудование домой. Буду с ним там. Хоть как-то отвлекает. Ты ходил? Что сказали?
— Да, - Максим нервно провел рукой по волосам. - Нам надо поговорить.
— Говори здесь.
— Наедине.
— Прям срочно? - Юлия вздохнула, бросив взгляд на студентов, которые уже торопливо собирали вещи.
— Да, это важно.
— Так, БЛС окончен! - Юля резко развернулась к аудитории. - Увидимся скоро.
Студенты, радостно переговариваясь, высыпались в коридор, пока последний не захлопнул дверь.
— Ну? - Юлия осталась стоять у стола, сжимая пальцами край холодной поверхности. - Кредит одобрили?
— Только заявку приняли, - Максим медленно подошел ближе. Слишком близко. - Я найду, не переживай.
— И?
Внезапно руки Максима потянулись к ней, причем не для объятий, а с настойчивой, почти грубой лаской.
— Ты что делаешь? - Юлия резко отстранилась. - Это сейчас не к месту.
— Ты меня возбуждаешь в этом халатике... — голос Максима хриплый, руки уже спустились по её талии.
Резкий звонок телефона разрезал воздух. На экране — «ТЕТЯ». Юлия резко отстранившись, подносит трубку к уху.
— Алё, тетушка? Что? Завтра? А адрес? Хорошо.
Её пальцы судорожно начали записывать что-то на клочке бумаги, в то время как Максим прижался сзади, губы скользя по её шее. Она попыталась вырваться, но он сильнее стал прижиматься.
— Давай не сейчас... — Юлин голос задрожал, но в нём уже не просьба, а предупреждение.
Не послушав Максим, грубым рывком схватил Юлю за волосы, резко повернул и прижал к холодному столу. Пластиковый манекен с грохотом упал на пол.
— Макс, нет!
Но он уже сорвал с неё трусы и задрал халат. Боль, резкая и унизительная, пронзила Юлю. Максим действовал быстро и грубо, как будто не видел её и не слышал. Через несколько толчков он кончил, резко отстранился и застегнул штаны, даже не посмотрев на неё.
— Я потом... перезвонишь тебе, — бросили он на ходу и вышел, хлопнув дверью.
Юлия лежала на столе, дрожа. Халат сполз, обнажив бёдра. Где-то рядом валялся манекен и все также своими стеклянными глазами смотрел в потолок. Она медленно поднялась, поправив одежду и посмотрела в зеркало, на свое отражение. Бледное, без лица. Она осталась одна, словно после боя, который проиграла, даже не успев понять, что он начался.
Частный сектор дремал в вечерней тишине аккуратных палисадников, старых яблонь и покосившиеся заборы. Максим с размаху ударил кулаком в деревянные ворота, так что удар гулко разнеся по пустынной улице.
— Бабка горбатая! — его голос грубо прервал тишину. — Два часа прошло?!
— Больше... - Юлия нервно теребила край куртки - Может, ушла за пенсией?
Максим припал к щели в воротах, всматриваясь во двор. В просвете было видно крыльцо с облупившейся краской и лишь темные окна.
— Может, глухая. Зря мы время теряем. Веришь во всякую херню.
Юлия подошла к калитке, прижавшись лицом к холодному дереву. В щель уже ей был виден пустой двор, где ни движения, ни звука, только желтые листья, кружащиеся у крыльца.
— Максим, помоги мне.
— Ты хочешь перелезть? - он посмотрел на нее с усмешкой.
— Если ее нет, никто и не заметит, - её голос дрожал, но в глазах была решимость. — Или ты полезешь?
Максим тяжело вздохнул, затем схватил Юлию за бедра и поднял над собой. Она зацепилась за верх забора, ища ногой опору. Старые доски немного поскрипели под ее весом и через мгновение она исчезла за забором, приземлившись на мягкую землю.
Через мутные, запотевшие окна просматривалась пустая горница - выцветшие обои и пыльный самовар на столе. Короче ни души. Она сделала несколько шагов к крыльцу, когда солнце внезапно скрылось за свинцовыми тучами. Ветер рванул с новой силой, подняв вихрь из алых и золотых листьев. Они хлестали по лицу, цеплялись за одежду, словно пытались остановить. И тогда она услышала собственный голос и голос Максима. Тихий, но отчетливый разговор доносился из-за двери. Юлия замерла, кровь стучала в висках. Она медленно, как во сне, повернула голову к калитке ведь Максим должен был быть там, но двор был пуст.
- Ты должна это сделать! - рычал за дверью знакомый голос.
- Не могу, я дала клятву! - отвечал... ее собственный голос.
- Сколько жизней ты еще спасешь! Выбери, что тебе дороже.
В этот момент что-то темное и густое начало сочиться из-под порога и Юлия с ужасом наблюдала, как алая лужа растет, подбирается к ее ботинкам. Это была кровь, настоящая, теплая, с металлическим запахом.
- Выбирай! Если ты хочешь его смерти - то уходи. Уходи!
- Сделай это...
С криком Юлия рванула дверь на себя и яркий свет хлестнул по глазам. На полу - огромное озеро крови, еще пульсирующее, живое, а в центре комнаты, на кухонном стуле, сидел Максим. Его голова была запрокинута, а из груди торчал кухонный нож по самую рукоять. Вся рубашка пропиталась багрянцем, капли падали на пол. Юлия почувствовала, как земля уходит из-под ног. Темнота накатила волной, и она рухнула на окровавленное крыльцо, последнее, что услышав чей-то хриплый шепот:
- Ты выбрала...
Когда тьма медленно отступала, Юлия проморгав, пыталась сфокусировать взгляд. Голова тяжелая, во рту привкус меди. Она сидела на продавленном диване с выцветшей обивкой, в странной кухне, которая словно застыла во времени. Комната вокруг неё дышала стариной, особо впечатлил массивный буфет с пузатыми банками — в них плавают шишки, листья, корни, мутные настойки; стены также были увешаны пучками сушеных трав, ветками, связками чеснока. Но больше всего репчатого лука вот он был прям повсюду. На столах, стульях, даже на полу. Желтые головки валялись, как брошенные чьи-то вещи. В центре комнаты — свернутый ковер-конверт, который как показалось Юлии шевелился.
Тишину нарушил скрип половиц и из соседней комнаты вышла старуха — медленно, опираясь на трость, а в другой руке держа старый жестяной чайник, блестящий, как будто только что начищенный. Одежда на старушке была советская, потертая, но аккуратная: ватная кофта, юбка в мелкую складку, платок, плотно повязанный на седых волосах. Она села на табурет, предварительно смахнув с него луковицу. Ее раскосые глаза были мутные, но взгляд цепкий, будто просвечивающий насквозь.
— Ты устать? — голос хриплый, с акцентом, будто слова продирались сквозь года.
— Нет... – Юля сжалась в край дивана - Я Юлия.
Ковер на полу, будто на её слова, снова шевельнулся. Бабка склонилась над ковром, её морщинистые пальцы дрожали не притронувшись.
— Я знать, знать тебя. Балапан твой болеть, умирать скоро. Все быть хорошо.
Свистящий кипяток из чайника обрушился на свёрток. Пар клубился, смешиваясь с бормотанием старухи. Ковёр раскрылся, как будто он полива им кипятка, и внутри, в луже чернеющей крови, лежало тело совсем еще молодого оленёнка. Глаза были мутные, но ноздри ещё трепетали. Юлия вцепляется еще сильнее в подлокотники дивана, ногти впились в итак годами потрёпанную кожу. Бабка ушкарала в соседнюю комнату, притащив за собой щипцы размером с человеческую ногу. Юлия невольно потянулась за ней, поспешно встав с дивана.
Соседняя комната оказавшаяся залом, была погружена в полумрак. В центре стоял чёрный котёл, из-под крышки которого вырывались клубы пара. Вода булькала так сильно, как будто что-то шевелилось внутри. Старуха с трудом подцепив щипцами что-то тёмное, вытащило это на свет, заставив Юлию еще больше застыть и оцепенеть. На подносе уже лежал огромный чёрный кот, чья шерсть слиплась от кипятка, а лапы были неестественно вытянуты.
— Мы делать Ам Су. — Бабка водрузив кота напротив оленёнка, который слабо дёргал копытцем. — Нужна вода.
— Его кровь, - она указала на лужу.
— Свидетель, - палец с жёлтым ногтем тыкнул в оленёнка.
— И Атам. - взгляд упал на Юлию.
Из ящика появись древние ножницы с узорами, будто выкованные самим дьяволом. Бабка рассекла ими воздух.
ЧИК!
Лезвия щёлкнули между телами.
ЧИК!
Оленёнок затих. Кровь смешалась с водой, и бабка начала омывает кота, чья чёрная шерсть стала становится ещё темнее. Из глазниц оленёнка вытекали глаза, будто тает воск, а горячая свеча клонилась и капли воска падали в пустые глазницы, оставаясь там застывать.
— Все быть хорошо. Все быть хорошо - бабка стала заворачивать ковёр и затем унесла кота, вернувшись со свёртком в газете.
— Атам. Атам.
Юлия тут же развернула бумагу и обнаружила ножницы, те самые.
Она подняла глаза, но бабка уже растворялась в тени, бормоча:
— Ты теперь знать... как спасти...
Бабка склонилась над Юлией и её беззубый рот только растянулся в усмешке.
— Рот неметь твой.
Хриплый смех покатился по горнице, смешавшись с треском догорающей свечи. В этот момент за спиной старухи Юлия заметила едва заметное движение. В дверном проёме соседней комнаты, потягиваясь, поднялся крошечный черный котёнок. Он зевнул, обнажив розовую пасть, и замер, изучая Юлию изумрудными глазами.
— Проснулся? - бабка обернулась, скривив шею с хрустом старых позвонков. - Долго ты спать, собака...
Её голос внезапно стал мягким, почти материнским. Когтистые пальцы подхватили котёнка и прижали к ватной кофте. Сухая ладонь гладила блестящую шёрстку.
— Адам-адамға, жануар-жануарға.
Старуха подняла на Юлию мутные глаза.
— Понимать?
Юлия молча покачала головой. В горле стоял ком.
— Ты всё понимать, - бабка улыбнулась, обнажив почерневшие дёсны. — Ты всё видеть.
Котёнок мурлыкнул, перебирая лапками в воздухе.
— Иди! Пора!
Юлия шагнула к выходу, спотыкаясь о разбросанные луковицы. За спиной послышалось довольное мурлыканье и старческий смех. В последний момент, уже на пороге, она обернулась. Бабка сидела на полу, катая перед собой клубок из газеты. Котёнок прыгал за ним, смешно подергивая хвостом. В свете коптилки их тени плясали на стене — огромная, сгорбленная и маленькая, юркая.
Шум, гомон, крики продавцов встретил Юлию на птичьем рынке. Воздух был густой от запаха перьев, сена и звериного тепла. Юлия медленно шла по рядам, ступая между разложенными на земле коробками, клетками и переносками. Под ногами зачистила хрустеть подсохшая солома.
Вот котята, клубки пушистого беспокойства, а вот щенки, тыкающиеся мокрыми носами в прутья. Попугаи орали на весь рынок, змеи лениво шевелились за стеклом террариумов, а вот хомяки, крысы, хорьки... Но Юлия внезапно остановилась около серого кролика, который сидел неподвижно и только ноздри чуть трепетал. Глаза были как две черные бусины.
За прилавком усатый дядька в мятом плаще пил чай из жестяной кружки. Усы — пышные, седые, как два взъерошенных воробья. Заметив Юлин взгляд, он поставил кружку и расплылся в улыбке.
— Здравствуйте! Кто-то приглянулся? — голос хрипловатый такой, будто простуженный.
— Дааа - Юлия вздрогнула - Я пока только смотрю, — ответила, но сама не отводила глаз от кролика.
— Вот шиншилл недавно подвезли, - продавец начал обтирать усы рукавом - Вам для кого? На подарок? .
— Сыну. Ну... и для себя, наверное, — Юлия покусывала губу, а пальцы нервно теребили край сумки.
Продавец хмыкнул и ловко достал из клетки кролика за уши. Зверек повиснул, как тряпичная игрушка.
— Так для кого же? — усы дядьки шевельнулись. — Вы так волнуетесь, будто не зверушку выбираете, а оружие покупаете.
Продавец с пышными усами прищурился, наблюдая, как Юлия нерешительно тянет руку к кролику.
- Вижу, вам этот приглянулся, - хрипло проговорил он, протягивая зверька. Кролик безвольно свесил лапки, его розовый носик нервно подрагивал. - Смелее. Возьмите его.
Он наклонился через прилавок, протягивая животное. Засаленные рукава плаща задели жестяную кружка, а та уже звякнула о старые весы.
- Берите. Не бойтесь, - подбадривал он, добавив своему голосу, почти отеческие нотки.
Юлия наконец приняла теплый пушистый комочек, и кролик сразу свернулся у нее в ладонях, будто искал защиты.
- Ох, он такой пушистый... - прошептала она, и на ее лице появилась первая за сегодня улыбка. Пальцы невольно начали гладить мягкую серую шерстку.
- Очень неприхотливые, - продавец одобрительно крякнул - Вашему сыну понравится. - он оглядел Юлю с ног до головы, будто оценивал ее платежеспособность. - Берите, со скидкой отдам.
Юлия замерла, глядя в черные бусинки глаз. Кролик уже будто тихо посапывал, его бока ровно поднимались и опускались. Вокруг продолжался рыночный гомон - где-то лаяли щенки, кричали попугаи, смеялись дети, но здесь, у этого прилавка, время словно замедлилось, для Юлии.
- Не знаю даже... - наконец выдохнула она, но руки уже не отпускали теплого зверька.
Продавец молча кивнул, доставая из-под прилавка картонную переноску. Его движения были неторопливыми, будто давая ей время передумать. Солнце, пробиваясь сквозь рыночный навес, играло бликами на жестяных клетках и оставляло золотистые дорожки на серой шкурке кролика.
Монотонный пик-пик-пик кардиомонитора в гостиной резал тишину в комнате, сливаясь с тиканьем часов. На кухонном столе лежали те самые ножницы – матовые, холодные, с причудливыми узорами на рукоятях. А под столом, в углу, прижавшись к плинтусу, сидел серый кролик. Его нос дрожал, длинные уши были прижаты к спине. Он замер, будто понимает каждое слово. Сидел и слушал.
— Никто не дает! — голос Максима, хрипел от злости, обрушиваясь сверху.
— Ты у всех просил?! — голос Юлии почти не кричал, но в ее шепоте было словно лезвие.
— Меня уже в черный список добавляют! Кто сейчас даст триста тысяч? Иди сама попробуй!
Стакан с чаем с грохотом упал на пол под стол, но кролик вздрогнул, прижавшись к стене, от встречи с таким гостем
— Ты же сказал, найдешь! — ее голос теперь звенел, как натянутая струна. — Это твои слова! Зачем ты тогда так говорил?!
Что-то тяжелое, а точнее это была книга с яркой обложкой, со свистом пролетела по воздуху и с глухим стуком умудрилась приземлится рядом с кроликом. «Здоровье ребенка и здравый смысл его родственников» – золотыми буквами сверкала на корешке, но зверек в панике отпрыгнул, уже путаясь в собственных лапах.
— Ответил бы сразу – НЕТ! – Юлия задыхалась. — Ответил бы – НЕ МОГУ!
Хлопнула вдалеке входная дверь и в воздухе повисло тяжелое молчание, нарушаемое только монотонным пиканьем аппаратов.
Юлия застыла посреди комнаты, превращенной в больничную палату. Её пальцы впились в край детской кровати с высокими бортами - той самой, где под паутиной трубок и проводов лежала маленькое тельце. Капельница мерно капала, отражаясь в луже разлитого чая на полу, для кролика
— Правильно сделали родители, что бросили тебя! — слова Максима, как нож, всё ещё висели в голове.
Юлия медленно опустилась на колени. Сначала это была просто дрожь в плечах, потом пошли сдавленные всхлипы и наконец глухие, животные рыдания, от которых сотрясалось всё тело. Она прижалась лицом к больничному одеялу, оставляя на нём мокрое пятно.
Комната говорила сама за себя: эти шприцы на тумбочке, аккуратно разложенные по размеру; эти бутылочки с лекарствами, расставленные в строгом порядке; эта самодельная табличка над кроватью: "Солнышко мое" с детскими наклейками и этот страшный, немигающий монитор, продолжающий рисовать зелёную линию жизни. За окном гас вечер, а тени от медицинского оборудования вытягивались по стенам, как пальцы. Аппарат ИВЛ делал очередной вдох за ребёнка, и Юлина рука нашла маленькую ладошку — холодную, восковую.
Где-то в углу, под столом на кухне, шевелился маленький серый комочек. Кролик прижал уши и замер, чёрные глазки-бусинки следят за хозяйкой. Луч солнца падает на подставку для ножей, выхватывая из тени стальные лезвия. Юлия медленно проводила пальцем по рукоятям, словно выбирая оружие для дуэли. Остановилась на одном — узком, с острым кончиком вытащила его, посмотрев, как свет играет на полированной стали.
Она повернулась к холодильнику и открыла морозилку с глухим пых звуком, выпуская облако холодного пара. Пальцы взялись в заледеневшие пакеты с овощами, полуфабрикатами и забытыми котлетами — всё летело в чёрный мусорный мешок с шелестом.
На кухонном столе лежал рулон чёрных пакетов. Юлин взгляд скользнул в прихожую. Там лежал красный ковёр тот самый, что когда-то принимал гостей, на нём когда то играл... Юлия резко дёрнула его за край, свернув плотным конвертом. Ванна тем временем наполнялась водой. Кипяток бил по эмали, а клубы пара оседали на зеркале. На краю ванны уже лежали те самые ножницы, рядом была зажжена восковая свеча, её пламя даже не колыхалась в сыром воздухе. В дверном проёме, прижав уши, сидел серый кролик. Его чёрные глаза следили за каждым движением.
Мерцающий экран кардиомонитора отбрасывает синеватые блики на стены гостиной. Пик. Пик. Пик. - звук ровный, безжалостный, как метроном.
Юлия постояла перед зеркалом, сливаясь с темнотой. Только белые руки выделялись на фоне черного халата. В отражении - ее изможденное лицо, глаза с расширенными зрачками, будто вглядывались в саму бездну. Ручной молокоотсос хрипел, вытягивая каплю за каплей. Белые струйки стекали в бутылочку, стоящую на тумбочке рядом с десятком таких же аккуратно расставленных, как боеприпасы.
За ее спиной находилась кровать с маленьким тельцем, опутанным проводами, где тоненькая ручка, перевязанная трубкой капельницы, лежала поверх одеяла. В углу комнаты притаился кролик. Его нос дрожал, улавливая запах страха. Звонок телефона разорвал тишину и Юлия медленно поднесла телефон к уху, не отрывая взгляда от своего отражения.
В это время в этом же городе, фонарь бросал желтый свет на фигуру Максима. Тот прислонился к фонарному столбу, бутылка пива болталась в его расслабленной руке. Сигаретный дым струился из ноздрей, смешиваясь с морозным паром.
— Алё? Алё? - его хриплый голос, слегка заплетался. - Я... я нашел деньги...
Он сделал глубокий глоток из бутылки и пиво растеклось по подбородку. От услышанного Юлия стояла неподвижно. В зеркале отражалось, как по ее щеке медленно скатилась слеза.
— Ты что? Выпил? – её голос дрогнул, как струна перед разрывом.
— Дура, я нашёл деньги! – он кричал так, будто стоял не под фонарём, а здесь, в этой гостиной, наполненной пиканьем аппаратов. — Да и выпил, от радости!
Она прикрыла глаза. Поставленный молокоотсос шипел на тумбочке, его звук слился с шумом в ушах.
— Кто? – прошептала она. — Кто дал?
— Не важно. – сквозь шум связи слышно, как он затянулся сигаретой. — Деньги я нашёл. Это ж я! – голос сорвался на смешок. — Звони врачам.
Юлия повернулась к кровати, где монитор пульса рисовал неровные зубцы.
— Хорошо. Хорошо. Сейчас.
— Я вылетаю домой! – кричит он, и в его голосе вдруг прорвалось что-то старое, знакомое – тот самый Максим, который когда-то смеялся, обнимая Юлию.
Юлия еще раз глянула на ножницы, лежащие на столе. Лезвия блестели в свете монитора и Юлия набрала номер тети. Тревожные гудки телефона резали её ухо. Ту-ту-тууу... Каждый звук будто бил по нервам.
На мониторе показывало 120. Сто двадцать ударов в минуту. Сто двадцать крошечных битв за жизнь.
— Алё. – подняли наконец трубку. Голос врача был сонный, но собранный.
— Алё, алё! Мы нашли деньги! - Юлины слова вырывались одним выдохом, горячим и влажным от слез.
— Нашли? - врач будто мгновенно проснулась. — Тогда всё. Я звоню людям. Готовьтесь.
— Спасибо! Хорошо!
Юлины пальцы, только что сжимавшие трубку как спасательный круг, теперь нежно скользили по щечке младенца. Кожа такая тонкая, почти прозрачная, как бумага для акварели. Она посмотрела опять в зеркале перед зеркалом. В отражении уже другое лицо: глаза блестят, губы дрожат в улыбке. Бутылочки с молоком на тумбочке вдруг кажутся ей не медицинскими атрибутами, а доказательством - она еще может что-то дать, она еще мать. Но повернувшись к кровати она застывает.
На мониторе цифры начинают падать. 120... 110... 90... 60...
Ее сердце пропускает удар. 40…
Движения сразу становятся точными, почти механическими. Перчатки щелкают на запястьях. Шприц в пальцах такой холодный и знакомый. Адреналин набирается без единого пузырька воздуха. Укол в катетер точный и профессиональный. Цифры ползут вверх. 50... 70... 90... Ее ладонь накрывает крошечную ручку синюю от катетеров, но теплую.
— Борись, - шепчет она. Не молитва. Не просьба. Приказ.
А монитор продолжает пищать. 90... 95... 100... Монитор застыл на цифре 180. Резкий звук "ПИК-ПИК-ПИК" внезапно переходит в протяжное "ТУУУУУУУ..." - ровную, безжизненную линию. Воздух в комнате сразу становится густым, как сироп.
Юлия смотрит на часы. 10:55. Ее пальцы, холодные и точные, хватают ларингоскоп. Металлический язык приподнимает крошечный подбородок. Трубка скользит в гортань за один точный жест. Лейкопластырь ложится на бледные губы. Аппарат ИВЛ начинает свою механическую работу. Но монитор упрямо показывает 0.
"Раз, два, три" - ее большие пальцы вдавливают в грудную клетку размером с яблоко. "Раз, два, три" - счет становится мантрой. Кролик застыл в углу, его нос дрожит, улавливая запах смерти. 11:05.
Юлия отстраняется и ее руки, только что такие уверенные, теперь беспомощно виснут в воздухе. Юлия застывает, будто время остановилось, и в эту тишину врывается страшное понимание — оно разрывает её изнутри, как осколки, вонзающиеся в самое нутро. Её тело содрогается, словно под ударом невидимой силы, и она падает, бьётся головой об пол, а её крик... Это уже не голос, не плач — это рёв, вырвавшийся из самой глубины души, где теперь лишь пустота и боль. Слёзы текут без остановки, блестящие, жгучие, но она их не чувствует. Всё внутри умерло. Осталось только это — безумие горя, захлестнувшее с головой.
Кролик не моргает, когда дверь распахивается и заваливается Максим с запахом алкоголя и сигарет, напевая что-то себе под нос. Быстро и небрежно сбросив ботинки, Максим вальяжно прошел по коридору в гостиную и застыл там на пороге. Увидев ноль на мониторе сердечного ритма, бутылка пива из его руки выпадает, и пена растекается по полу, как моча.
— Я опоздал... – завыл Максим, подойдя к кроватке. Его пальцы касаются синеватой щеки. – Прости меня...
Он плачет, взявшись за железную перегородку кровати и слышит знакомый звук зарядки. Вот только чего Максим пока не может понять. Неужели это раздается нарастающий звук зарядки дефибриллятора. Он оборачивается и видит, как Юлия сидит на корточках, а рядом электроды прижаты к металлическому каркасу кровати.
— Что ты де... – но электрическая дуга бьет по перегородке и Максим отлетает от кровати в зеркало, разбивая его на тысячу осколков.
Он лежит на животе, парализованный, его глаза в шоке бешено бегают. Подойдя Юлия переворачивает его и Максим видит в её руках нож, который блестит в свете монитора. Кролик наконец отводит взгляд. Последнее, что видит Максим - это отражение в осколке зеркала: его собственные глаза, широко раскрытые, и лицо Юлии - спокойное, почти умиротворенное. Лезвие входит в грудную клетку с мокрым чпоком, знакомым Юле по операциям. Максим судорожно хватает воздух, но изо рта выплёскивается алая пена, пузырится на губах, а его пальцы скребут по паркету, оставляя кровавые полосы.
Юлия хватает его за ноги и тело скользит по полу, оставляя влажный след. Пар в ванне ещё клубится над водой. Максим еще хрипит, но каждый выдох в его случае — это кровавый пузырь. Его глаза широкие, непонимающие, следят за Юлей, которая роняет его в воду. Юлия смотрит, как его пальцы судорожно цепляются за край ванны. Как ногти откалывают эмаль. Кролик сидит в дверях и смотрит.
Максим захлёбывается, окрашивая воду в тёмный цвет и Юлия наконец берёт ножницы.
ЧИК.
Последний пузырь лопнул на поверхности, и водная поверхность постепенно остывает. Юлия выходит, оставляя за собой мокрый след. Вода в ванне постепенно окрашивается в густой бордовый цвет, как молодое вино. Возвращается Юлия с легким свертком в руках и окунает его в алую купель, шепча слова.
Ножницы щелкают в воздухе.
ЧИК - перед личиком младенца
ЧИК - над всплывающим лицом мужа
Вода в ванне внезапно закипает, хотя давно остыла. Максим начинает бится в конвульсиях. Его глаза сначала выкатываются, потом буквально вытекают, как жидкий белок из треснувшей скорлупы. Юлия омывает детскую головку кровавой водой и замечает, как тельце вздрагивает. Раздается слабый, но яростный плач - тот самый первый крик, который слышат в родзале.
Юлия выходит из ванной, прижимая к груди ожившее дитя. Малыш жадно хватает сосок, его крошечные пальцы впиваются в материнскую кожу. С ванной, где в воде, густой как желе, лежит тело с торчащим из груди ножом, а кролик, наблюдает с порога с непроницаемым взглядом, Юлия разберется позже. Ведь сейчас у нее в руках её сын, который смеется, таким чистым и звонким смехом. И Юлия заливается в ответ ее смех звучит истерично, почти безумно, но в нем столько жизни.
Юлия открыла глаза. Её тело — это просто изломанная карта страданий: и аппарат Илизарова на голове, металлические спицы, словно корона мученицы; и жёсткий корсет, сдавливающий грудную клетку – последняя защита от полного распада; и ноги в шинах и гипсе, неестественно прямые, как у манекена и фиолетово-жёлтые синяки, сливающиеся в абстрактную картину под тонкой больничной пижамой.
Мужские руки – сильные, аккуратные – подхватили её так, что от прикосновения издается тихий стон, но лицо Юлии остаётся неподвижным, будто загипсованным. Её опускают и инвалидное кресло скрипит под Юлиным весом. Их медленный путь идет по комнате, где везде фотографии на стене с Юлией в белом халате. Юлия успевает только захватить раскрытый MacBook на столе, где на экране был открыт заголовок статьи «Известный врач-реаниматолог попала в страшную аварию» и чёрно-белое фото скорой на месте ДТП, как кресло катилось к выходу. В дверном проёме на мгновение глаза Юлии успели выцепить отражения в зеркале – два силуэта, один сгорбленный, другой поддерживающий.
Колеса инвалидного кресла мягко шуршат по паркету. Бледный свет ночника выхватывает из темноты фотографии на стене в коридоре, и Юлия рассматривает их как кадры чужого кино. Вот трехлетний карапуз прижимается к молодой Юле, его крошечные ручонки в кремовом месиве торта. Ее улыбка - широкая, беззаботная, с морщинками у глаз. А тут уже первоклассник в огромном букете гладиолусов с криво завязанным галстуком. Юля поправляет ему воротничок своими ловкими и живыми пальцами. Дальше подросток среди друзей в парке аттракционов, все с размазанными от мороженого ртами. Ее тень на краю кадра - она всегда была рядом, но уже не в центре. На следующем фото, просто не верится, кембриджская мантия, ее седина в гармонии с его темными локонами. Они стоят плечом к плечу - два врача, две судьбы.
Кресло останавливается и теплая ладонь ложится на ее плечо.
— Мам, как ты?
Голос взрослого мужчины, но в интонации - все тот же вопрос, что задавал в пять лет, принося разбитую коленку.
— Живу – её губы еле шевелятся.
Юлин сын наклоняется, чтобы поправить ей плед и затем кресло снова трогается на пути в ванную. Сын, взяв на руки хрупкое тело матери, словно ребенка, опускает ее медленно, почти ритуально в наполненную ванну. Голова с металлическим аппаратом скользит под воду, волосы расплываются темными водорослями.
— Маш! — резко и даже сдавленно кричит Юлин сын. — Иди сюда!
Спустя секунды в дверях ванны появляется его девушка – Маша, держащая в руках кролика, того самого, серого, с черными бусинами глаз. Он не шевелится, только нос дрожит, улавливая знакомый запах смерти.
— Что там? — Маша замирает на пороге.
— Познакомься… — сын не оборачивается, его руки все еще в воде, поддерживают мать. — Это моя мама.
Маша отпускает кролика и тот падает на кафель бесшумно, как тень. Замерев от увиденного Маша резко делает шаг вперед и начинает искать пальцами пульс на мокрой шее.
— Слушай… — говорит она дрожащим голосом. — Она вроде… умерла.
После этих слова Маша резко отдергивает руку, будто обожглась и отходит назад. Сердце колотится у нее так, что кажется, вырвется из груди. Она не кричит, что даже удивляет Юлиного сына. Просто стоит, втянув голову в плечи, как ребёнок, который наткнулся на что-то страшное и теперь надеется, что если не шевелиться — это исчезнет. Сын же медленно вынимает руку из воды и капли стекают по его пальцам, падают на пол.
Кролик сидит в углу и смотрит. Его черные глаза не моргают. Даже когда Маша начинает кричать, а нож на неё замахиваться. Кролик просто сидит и смотрит, как будто все это он уже видел много-много раз.