Техноморф

Коалиция социалистических государств Северины,

Оренарский округ, пгт. Мотострой, 3165 г.

В далеком детстве я проводил летние каникулы у бабушки в поселке Мотострой Оренарского округа. Не сказать, что у меня было много всяких развлечений, но каждое из них запомнилось чем–то своим. Ради забавы мы взрывали карбид в алюминиевых банках, дрались чаще раза в день и больше, чем один на один. Лучше всего я запомнил, как мы катались на поездах. Буквально, прямо на них.

Мотострой разделяла железнодорожная ветка, по которой ходили поезда с промышленным и военным грузом. Мы наловчились взбираться на вагоны, когда машины заходили в поворот, сбавляя скорость. Далее они следовали к мосту стратегического назначения, перетянутому через реку. Наскоро мы карабкались на пыльные, раскаленные солнцем крыши, и ехали почти до армейского блокпоста в другом конце. Шпане вроде нас не было никакого дела до собственной безопасности, да и слов то таких мы не знали. Что еще было делать на Оренаре версии 60-х годов в разгар подростковой преступности, когда ты не мог покинуть дом без увесистой гайки или заточки? Развлекались как могли, нам нравилось. Знаете, каждый вспомнит из детства что-то такое, от чего в зрелости пойдут мурашки.

На подъезде к мосту начинался второй этап нашей интересной игры. Граница охранялась, ведь была единственным соединением Коалиции с азитскими государствами в округе. Тогда в тех землях шла военная кампания, которую КСГС поддерживала инструкторами и снабжением. Заметив на крышах полуголые силуэты, легкобронированные мехи погранцов начинали пугать нас предупредительной стрельбой. Как правило, большинство ребят спрыгивали до начала, а самые отважные – с середины моста, откуда летели прямиком в холодную реку. В основном это были старшие, более опытные сорвиголовы.

15 июля 3165-го. Нас было много, но с высоты лет, большинство ребят из компании видятся мне безликими. Кроме нескольких. Я хорошо помню Клима Пруткова – крупного, задиристого старшего. Он никому не нравился, но ему было плевать. Клим часто приставал к малышам, издевался и получал от своего превосходства нескрываемое удовольствие. Тогда я не понимал причин, но с возрастом они стали для меня прозрачны. Дети жестоки, и Клим был жесток просто потому, что мог себе позволить. Дурно скроен – вот и все, что я поведаю о его характере.

Еще одним спутником был смуглолицый азит Ермек – мой одногодка из приграничья, который тоже приезжал к бабушке на каникулы. Маленький, щупленький и смышленый парнишка, большущий любитель шашек.

Отец мальчика рано ушел из жизни. Из-за потери сын стал замкнут. Порой Ермек травил о папе хвалебные небылицы, демонстративно играясь наручными часами «Чайка» - единственным артефактом, доставшимся от него. Он не расставался с ними никогда, хотя они были до смешного ему велики.

Ермек любил кататься на поездах, но побаивался моста и всегда спрыгивал пораньше. А в тот день ему отбило всю охоту. Он решил побыть помощником у домашних, и я застал его разбиравшим на участке прогнивший дровник.

- Нет, сегодня не могу. Да и не хочу. Бабе, вон, надо помочь. – отказывался Ермек.

– Да погнали, сегодня все собираются! Как я без тебя? – уговаривал я.

– Да совсем не хочу, честно.

– Люська придет, спрашивала о тебе. – наврал я с ехидством.

– Люська…Правда спрашивала? – призадумался Ермек и немного порозовел.

– Да, что-то вроде: «а будет ли Ермеша, давно его не видела». – продолжал я лгать.

Ермек переменился в лице. Доверчивое создание.

– Сейчас. – он развернулся и забежал в дом. Через две минуты вышел довольный, в новой рубашонке, которой я на нем раньше не видел. – Можем идти. Бабка отпустила. – улыбнулся он

– Теперь Люська будет без ума. Вопрос в том, не от хохота ли. Это ты так нарядился, чтоб попрыгать с поезда в траву?

– Плевать мне на поезд и на траву, я только ради Люськи. Папа всегда надевал рубашку, когда на важные встречи ходил. Я и часы захватил к ней, погляди! – с победоносной миной заявил Ермек.

Я еле удержался, чтоб не рассмеяться. Обман зашел слишком далеко и превратился маленькое представление. Ермеку будет неприятно узнать, что Люська уже как две недели гуляет с Климом. Но если скажу сейчас, то он не пойдет кататься…так пусть лучше доедает наживку до конца.

Чуть не забыл рассказать про Люсю Майорову – бой-девочку, которая сначала воспринималась как мальчишка, а с возрастом расцвела в прекраснейший цветок, за который хотелось отдать все обозримое, лишь бы ощутить на себе мягкость прищура ее янтарных глаз. Люся очень нравилась Ермеку, знала об этом, но взаимностью не отвечала. А вот к Климу она проявляла ответную симпатию. Что уж таить, она нравилась и мне, но я предпочитал не подавать виду.

Когда компания собралась на точке, мой обман раскрылся. Увидев, как Люся и Клим держатся за руки, Ермек растерял боевой дух. Не только потому, что «выбрали» не его, но и потому, что с Климом у них была взаимная неприязнь. Старшак подкапывался к нему с поводом и без. А теперь еще вот это…разве может быть хуже? Естественно, он вздулся и на меня, поэтому плелся один в конце шайки. Поворачивать домой поздно, иначе затюкают за испуг, а при Люське Ермек не собирался терять очки.

В тот день жара стояла такая, что не продохнуть. Поезд должен был появиться в полдень, и мы заранее подошли к повороту, где машина замедляла ход. Ждали дольше обычного, и, вскоре, я увяз в глубинных мыслях, перестав воспринимать окружающее. Тогда я испытал престранное чувство, в природе которого разобраться не могу до сих пор. Зной достиг пика, а воздух будто загустел и беспощадно потопил в себе все звуки. Природа никогда не молчит, вы знаете: ветер, птицы, шорох веток, крылья комаров, но в те минуты все замерло, словно заранее обговорив безмолвие. Тишина сдавливала нас, как пресс, но никто из ребят не решался нарушить ее навязчивость. Меня окружило чувство приближающегося горя. Невидимое и неотвратимое – оно надвигалось со всех сторон.

Мы тревожно переглянулись, и я увидел, как Ермек недоуменно глазеет на отцовские часы, напрягшись до дрожи. В гробовой тишине их механизм был единственным источником звука. Тик, уверен, слышали тогда все. Я одернул друга и спросил о причине его беспокойства, на что он грустно произнес: «Часам батькиным, похоже, кранты». А потом показал циферблат. Стрелки на нем, в ломаном ритме, убегали в обратную сторону, неестественно меняя скорость. Мне стало жутко. Стоит ли говорить, что в тот момент иррациональное скомандовало мне бежать домой? Но, опасаясь укоров в трусости, я остался с шайкой. Ермек понимающе вздохнул.

Ритмичные постукивания о рельсы вернули нас в реальность, и мы бросились к поезду с таким рвением, будто он специально прибыл спасти нас из западни. Залезли все.

На железных крышах мысли всегда светлели, ведь недолгое путешествие щедро утоляло наш социалистический голод по прекрасному. Справа лежали бескрайние поля колхозов, а за ними крошечные мазки изумрудных лесов. Слева – редкие посадки, Мотострой с металлическими сплетениями комбината, снова поля и многокилометровая, каменистая долина вдали. Там росли четыре циклопических радиотелескопа, размеров которых я даже предположить не могу. Панораму довершала перевернутая чаша неба, где изредка проплывали аэропланы и дирижабли. Отыскав собственное место волшебства, мы, при любом удобном случае, были готовы карабкаться и рисковать за его красоту под прохладные ласки ветров. Наверху мы даже не разговаривали, каждый думал о свойском. Не знаю, как остальные, а я часто представлял, что в Великую Войну еду на бронепоезде вместе с дедом и отстреливаюсь от рейнландских захватчиков. Воображение было моей любимой игрушкой – оно никогда не ломалось.

Вдали показался монументальный мост. У его основания по бокам возвышались каменные скульптуры двух нефтедобытчиков – огромные головы в касках. Они сурово смотрели вперед, подняв из земли исполинские ладони, одна из которых держала нефтяной вентиль, а вторая – черную каплю. Именно их до жути боялся Ермек, а у меня подобные штуки всегда вызывали восторженный трепет. Благо в КСГС их навозводили сполна. Но любоваться было некогда, ведь если не прыгнуть вовремя, то поезд увезет тебя за мост, в засушливые степи азитов, усеянные нефтяными вышками.

Прыгали, как всегда, по очереди. То было непростой задачей – попасть в один из промежутков между столбами около пяти метров в длину. По краям насыпи рос густой бурьян, так что приземляться было комфортно, к тому же для такой высоты мы ничего не весили. Главное – не бояться.

Уже спрыгнувшие сорванцы бежали за нами, открыв рты. Считалось, что последним зацеперам страшнее всего из–за приближающегося моста. Так оно и было на самом деле. Я выждал временной карман и сиганул в лопухи, где приземлился, на удивление, легко. Мне удалось устоять на ногах, пусть и пробежав несколько метров по зарослям. Затем я присоединился к мчавшимся за поездом зрителям.

Оставались Клим, Люся и Ермек. Компания знала, что Ермек боится моста, и недоумевала, почему он не сошел на своей дистанции. Я же понимал, что из-за Люськи. Ермеку было важно показать себя. Однако, выуживая в себе смелость, он, откровенно, засиделся. Когда же решился и свесил ноги, его за плечи схватил Клим. В толстых руках старшака мой друг задергался, пытаясь освободиться. Он побледнел, а глаза его заметались в панике от земли к мосту и обратно. Клим же стебался и смеялся, поглядывая на Люсю. Так он показывал доминирование, а она презабавно хихикала в скрюченные ладошки.

– Отпусти, ну отпусти! Мне надо сейчас прыгнуть! – верещал Ермек.

– Хи–хи–хи–хи! – пищала Люся.

– Отпусти его, Клим! – закричал я. – Ты же знаешь, что он боится моста!

– Ссыкло! Учись как надо! – донес ветер слова Клима, который оставил мой возглас без внимания.

Ухватив Ермека за лицо, он отбросил его в центр крыши. Мальчик покорно откатился, а Клим с Люсей взялись за руки и прыгнули в травы, откуда в тот же миг поднялись. Снова послышались девичьи, до коры мозга раздражающие смешки. Она заливалась не из симпатии, а так, будто поступок верзилы действительно ее позабавил.

Мой друг остался на крыше вагона один.

– Ермек, давай! Мост! Пора! – крикнул я.

Но тот застыл, окованный страхом. Я видел, как он смотрит на каменные головы нефтяников, пропуская столбы один за другим. На секунду мне показалось, что он специально медлит, чтобы доказать свою храбрость, прыгнув, где осмеливались лишь старшие, в отместку Люське и Климу. Но я ошибся.

Ермек странно дернулся и полетел так, будто вообще не делал никакого расчета. Позже, чем было нужно, не группируясь. Его с силой ударило о бетонный столб и откинуло под колеса товарняка. Маленькое тело уволокло по рельсам, зацепив за брючину чем–то вроде проволоки. Поезд ломал его больше пятидесяти метров и выбросил из–под колес на ладонь под каменной головой. А я бежал к нему, попутно косясь на кровавый след. От мальчика не осталось ничего, даже отдаленно напоминающего человека. На граните лежал обескровленный сгусток плоти, практически полностью почерневший от мазута. Вся кровь осталась на рельсах, настолько сильно его провернуло внутри механизмов железной машины. В ужасном месиве я различил части его рубашонки, торчащий детский тапочек и часы «Чайка» на обломке костей. И в тот момент, клянусь Богом, я слышал их тиканье. В звуках отдаляющегося поезда, криках ребят и зловещем ветре – слышал. Слышал и не знал, куда себя деть. Я зарыдал.

Когда подбежали Клим с Люсей, мое горе обратилось яростью.

– Зачем?! Ты же знал! Знал, что он боится! – орал я, бросаясь на него. Врезавшийся в нос толстый кулак опрокинул меня на лопатки.

Люся, завидев останки Ермека, остолбенела, схватилась за лицо и побежала прочь.

– Если он ссыкло, то мог и не приходить! Никто не заставлял! – вскрикнул Клим дрожащим голосом. Было видно, что задира шокирован не меньше нашего. Он повернулся и рванул за Люсей. Переросток несся с такой скоростью, словно считал, что так на него не подумают. Обогнав девочку, Клим исчез в лесопосадке.

Позже приехали спасатели и милиция, долго допрашивали и поставили всех на учет в детское отделение. Клим же не понес никакой серьезной ответственности в силу возраста.

– Вот, если бы годиком позже это произошло, тогда да. – не скрывал досады наш знакомый милиционер.

Конечно, многие из нас отвернулись от Клима, а иногда даже побивали его толпой.

Спустя месяц бабушка Ермека умерла – стресс ушел в сердце. А мама…никто точно не знает: то ли пьет, то ли с ума сошла. Шатается по поселку и бубнит под нос всякое. Говорили, что она садилась над телефонным справочником поселковых и обзванивала всех подряд, спрашивая о сыне. Например, звонила физруку узнать, как у Ермека дела в хоккее. Хотя он никогда не учился в этом поселке, а всего лишь гостил.

Много лет я прокручивал тот день в голове, пытаясь увязать одно с другим. Несмотря на свинский поступок Клима, настоящим виновников трагедии был я. Какое-то время мне приходилось отрицать в себе это, но, с годами, я перестал обеляться. Дружеский, «безвинный» обман лишил человека жизни и поставил крест на целой семье. Велика цена детскому языку. Косвенность моей вины немного успокаивала, но, временами, я грыз себя как последняя собака.

Было еще кое-что.

Мне известно, что по воле фатума или стечению обстоятельств Клим устроился работать железнодорожным обходчиком. Он был такой же задира, только теперь кабацкого уровня – драки, сельские скандалы и дрязги, непримиримый характер. Обо всем этом я узнал, когда приехал в Мотострой студентом. Старая компания разъехалась получать высшие образования, в том числе Люся, но не Клим. Он обследовал пути, ремонтировал, выпивал – ничего такого, если бы не один случай. Однажды на обходе Клим пропал. Никаких следов вдоль рабочего маршрута не нашли. Через две недели его тело обнаружил рыбак, поднимавшийся с обрывистого берега у моста, где мы лихачили в детстве. Поговаривали, что характер травм обходчика был невероятно странным. Тело лежало полусползшим на одной из скульптур голов нефтяников. Труп оказался насквозь исколот неустановленными предметами, будто удары наносились в половину заостренными палками, либо тонкими, твердыми орудиями. В раневых каналах нашли мазут, кусочки чужих костей и фрагменты металлических деталей. Следствие уперлось в упрямый факт – тем месяцем ветка пустовала из-за плановой модернизации, поезда не ходили. Версия о том, что Клима сбило, рассыпалась, а дело заглухарилось. Ходили слухи, что мать Ермека после этого несколько дней звонила всем, кому можно, не переставая. Да так, что кто-то тихой сапой обрезал ей кабель. Было слишком много жалоб на ее жуткие причитания.

С тех пор, как мне довелось услышать эту историю, в Мотострое я больше не появлялся. Не потому, что не мог. Причиной был сон, о котором я еще не успел вам рассказать, но который тревожил меня много лет задолго до смерти Клима.

В полудремах, особенно знойными сезонами, раздумья заползали ко мне в черепную коробку. Непрошено, без спросу, они скоблили по ее стенкам крючьями проржавевшей травмы. И меня, как и много лет назад, сдавливало неизбежностью приближающегося горя, а когда я окончательно засыпал, возвращало на железнодорожное полотно.

Палящий зной, полдень, мост, вокруг ни звука. Я ухожу прочь от кого-то. Это женщина. Семеня за мной по насыпи, она бормочет себе под нос. Я иду к стоящему поезду с детским силуэтами на крышах, чтобы зацепиться и уехать, но машина трогается без меня. Мне страшно, я кричу ребятам, прошу подождать, но они даже не оборачиваются. Поезд уезжает, обнажая каменные головы нефтяников. Теперь их гигантские пальцы торчат из-под земли, будто тянутся схватить. Они гневно ищут встречи с моими глазами, но я не отвечаю от страха, ведь периферией замечаю их страшно обезображенные лица. Поднять голову меня заставляют чавкающие, ритмичные звуки. На рельсах между скульптур сидит сгусток. Существо из мазута и крови заносит над собой косаобразные конечности из обломков лучевых и берцовых костей. Оно «клюет» ими что-то под злобными взорами голов. Мой взгляд спускается ниже и сталкивается с мутными зрачками Клима, который лежит и дергается. Обескровленное лицо его вздымается от интенсивных тычков, вскоре превращаясь в мешанину. Я слышу, как кости ломаются о кости, как в кровящих ранах шипит горячий мазут, а тугую кожу рвут металлические проволоки. Покончив, сгусток, не разворачиваясь, ползет ко мне. Его движения выглядят как перевороты, перекаты и ползки на кончиках костей по паучьей манере. Я пытаюсь сбежать, но путь преграждают гранитные ладони в кусках черной земли, а материнское бормотание звучит прямо в затылок. Слышится тик часов «Чайка», когда техноморф прыгает на меня, показываясь полностью. Под сгустком конвульсирует сплющенное мальчишечье тело, сросшееся с редукторами, рессорами, колодками и другими машинными механизмами. Я закрываюсь руками и собственным криком вырываю себя из сна, а затем прихожу в ужас от мысли, что многолетнее видение, казавшееся мне инсинуацией сознания, годами рыскало по железнодорожным полотнам в полуденном мареве.

Основано на реальных событиях

Григорий Вкусносмехов

Telegram-канал

Из цикла рассказов «Повести Северины»