Сумчатые

Они ехали в северном направлении. Путь лежал в заброшенный санаторий, затерянный где-то в глуши между Клином и Дмитровым.

Гриша получил координаты от Мысина, поэтому рассчитывал, что навигатор приведет куда надо. Нервы у него натянуты до предела, чуть ли не звенят; ладони на руле взмокли от липкого пота. Витя же, напротив, был беспечен. Да оно и понятно — он еще ничего не знал.

Взяв брата в поездку, Гриша обещал все рассказать по дороге, но медлил, не решался начать.

Витя не торопил. Он, вообще не давил на старшего брата, довольствовался вторыми ролями; помогал в бизнесе, вел бухгалтерию, а лишнего не спрашивал.

— Короче, братишка, — начал Гриша; набрал воздуха, будто нырять собрался. — Я тему замутил. Суперэлитный алкоголь, очень дорогой, коллекционка. Продажа, само собой, не через мои магазины. Тут игра на другом уровне. Цены, знаешь, какого порядка? От ста штук до ляма за бутылку, прикинь!

Витя взглянул на брата с тоскливым недоверием, словно уже чувствовал, что затея плохо кончится. Хотя он и сам не знал, что чувствует; лишь тонкой иглой кольнула неопределенная тревога. Гриша продолжал:

— Для избранных клиентов, строго по предзаказам. Я тему прощупал — это, сука, Клондайк. Есть импортер, отдает элитное бухло по ценам ниже российских. И меня тут с одним клиентом свели… Бандюган, но такой — культурный, эстет и гурман, почти за девятьсот штук бутылку вина взял. Ценитель! Мысин его фамилия. Он посоветовал кое-что...

Гриша замолчал, собираясь с духом. Рассказать суть дела было непросто. Наконец выговорил:

— Он работает с одним типом. Называется «брухо»…

— Как у Кастанеды? — перебил Витя. — Мексиканский колдун?

— Вроде того, — кивнул Гриша. — Только он наш, не мексиканский. Тимур Тарасович звать. Вот к нему мы и едем.

Теперь Витя смотрел с явным раздражением. Он спросил:

— И нафига? По голубиным внутренностям индекс Доу-Джонса предсказывать?

— Да ты дослушай, блин! Мысин сказал, что если заниматься элитным бухлом, то работать надо в обход наших импортеров, и есть надежный способ… Короче, сказал, что мне надо купить у Тарасыча «сумчатого».

— Сумчатого? Это еще что?

— Кабы я знал! Мысин только одно сказал — что сумчатый решает все проблемы с таможней и акцизами. С ним я смогу любое бухло тоннами ввозить из Европы. Я пытался вызнать, что за сумчатый, — ни в какую! Говорит, за такую болтовню людей в канавах находят. Просто купи, мол, и все тут. Сказал, поручится за меня. Полтора ляма, сказал, привезти наличкой.

Витя словно проснулся, остатки беспечности улетучились.

— Гриня, это же подстава! Реально подстава! Везем такие бабки — и куда? Ты бы хоть иногда советовался! Или, если я инвалид, так у меня и мозги не работают?

— Да заткнись, Вить! Думаешь, я не очкую?! — взорвался Гриша; внедорожник вильнул. — Ты пойми, ему эти полтора ляма — плюнуть и растереть. Под ним пол-области ходит. Хотел бы отжать — отжал бы на месте, а я б еще поклоны бил.

— Нахера ты вообще с ним связался?

— Он просто хотел помочь. — Прозвучало это фальшиво; Гриша и сам не верил в то, что говорил. — Сказал, что думал элиткой заняться, но это для него лишний напряг, а я в теме шарю, вот и решил меня привлечь. Я ж понимаю, он повязал меня с собой, и лапу сует в мой бизнес, но тут и моя выгода есть, согласись!

— Какая выгода, Гриня! Он эту лапу не в бизнес — он ее в жопу тебе засунет! И будешь как Петрушка и Степашка… Короче, херово это все.

— Да знаю, Вить. Только, когда он координаты мне дал, то посмотрел так, что я понял: или делаю, как он сказал, или меня грохнут на месте. От таких предложений не отказываются.

— А ты не боишься, что этот Мысин тебя во что-то втянет; в такое, что мало не покажется?

— Если по чесноку, — признался Гриша, — боюсь. А че делать? Я вот еду к этому Тарасычу — и боюсь. Тебя прихватил, чтоб не так стремно было. Мысин, он же знаешь какой? Весь такой культурненький, одет с иголочки, а сам же, сука, людоед людоедом! Он когда смотрит этак ласково, меня аж жуть берет. А Тарасыч — вообще не пойми, что за фрукт. Его даже Мысин опасается, кажись. Рассказывал, раньше Тарасыч был патологоанатомом и что-то дикое с покойниками вытворял, эксперименты какие-то, ритуалы, чуть ли не с трупоедством и некрофилией. А потом в магию ударился, ездил учиться в Южную Америку. Вернулся и… начал оказывать особые услуги. Мысину, например. У него были терки с одним авторитетом, и, знаешь, что с авторитетом сталось? В ресторане был, в сортир отлучился — и там сгорел на унитазе. Пожара не было, вокруг металл и кафель, а он — как головешка. И ни следа горючих жидкостей. Прикинь!

— Мда… Встряли.

До самого санатория ехали уже молча. С каждым километром дышалось трудней, хотя сентябрьский воздух был свеж. Под чистым солнечным небом братьям казалось, что они спускаются в затхлый подвал.

∗ ∗ ∗

Указатель на въезде проржавел, краска облупилась, и читалось на нем что-то непроизносимое, вроде «Мкртчян». Покосившиеся железные ворота  были широко открыты, — их уже ждали.

Первый же корпус уставился на братьев чернотой незастекленных глазниц. Казалось, кто-то невидимый таится в этой черноте, в глубине здания, и сверлит пространство недобрым взглядом. Гриша невольно поежился, объезжая бетонную коробку.

Кроме самого брухо, Тимура Тарасовича, братья не встретили в санатории никого, но все время ощущали взгляды, направленные с разных сторон, из укромных мест.

Колдун ждал их у здания бассейна, чьи разбитые окна были наспех залатаны рабицей. Далеко не молод, лет под шестьдесят, при этом ни малейшей седины в жестких черных волосах. Что-то первобытно-подземное мерещилось во всем его облике. Кожа серовато-смуглая, в оспинах и глубоких морщинах. На лице, на руках — вздувшиеся змеистые вены и какие-то бугры, словно под кожей он весь опутан веревками и покрыт костяными наростами. Смотрел исподлобья внимательным взглядом, тяжелым и колючим. Глаза, подчеркнутые темными, с прожелтью, мешками, мерцали нездоровой белизной, расчерченной красной сеткой капилляров.

Гриша представился сам, представил Витю. Тот скептически рассматривал колдуна. Тарасыч от рукопожатия уклонился — будто побаивался прикосновений или гнушался, но подтвердил, что уже обговорил все с Мысиным и готов к сделке. Потребовал показать деньги. Убедившись, что сумма при братьях, кивнул на здание бассейна:

— Сюда!

Войдя, братья обомлели.

В сухом бассейне, на колотом кафеле сидело человек сорок голых баб и мужиков, все в позе лотоса. Молчаливые, неподвижные.

Спустились по лестнице. Гриша порывался помочь Вите с его непослушными конечностями, тот огрызался обиженно: «Я сам!»

Тарасыч подвел братьев к мужику, сидевшему чуть поодаль от прочих, в углу, и сказал:

— Этот — ваш.

— Это… Что это, труп? — на последнем слове Гриша сорвался в постыдный дискант.

Действительно, перед ними сидел мертвец, относительно свежий. Был он весь припухший, точно с тяжкого похмелья; вздутое пузо сильно выдавалось вперед и казалось не дряблым, а, наоборот, тугим как барабан, будто его распирало изнутри от неведомого содержимого. Признаки смерти можно было не заметить, проигнорировать — подсохшие глаза, отвисшая челюсть, бескровная бледность, — но одна деталь не оставляла сомнений: грудь и брюшину перечеркивал прозекторский шов, расходившийся кверху буквой Y.

Витя присмотрелся. Было что-то неправильное в этом шве, но что — непонятно. Наконец дошло: шов-то заживший! А ведь швы на покойниках не заживают и удерживаются лишь нитками. Но этот шов был монолитной полоской припухшей плоти.

— Конечно, труп! — раздраженно отвечал Грише колдун. — Ты что, не знал, зачем ехал? Сумчатые живыми не бывают.

— Мысин просто сказал «купить сумчатого»… — растерянно пробормотал Гриша.

— И все? Конспиратор херов! Ладно, смотрите!

Тарасыч громко приказал мертвецу:

— Раскройся!

Тот продолжал сидеть, не меняя позы, но шов на теле начал набухать, а потом с чмокающим звуком разлепились створки, открывая черный провал, и стылый сквозняк вырвался наружу. Края дыры подрагивали от пробегавших по ним волн. Вверху, где шов заходил на грудную клетку, под мягкими тканями виднелись страшно распахнувшиеся ребра с разделенной надвое грудиной — будто хитиновые надкрылья огромного жука. Позвоночного столба, к которому ребра должны крепиться, и внутренних органов в той дыре не было вовсе — лишь чернильная тьма.

Братьев охватила дрожь, но каждого своя: Гриша дрожал от животного ужаса, Витя — от осознания чуда, что им явилось.

Колдун поднял с пола швабру и сунул в дыру; она канула, как в глубокий пруд, целиком уйдя в темноту.

— Закройся, — велел мертвецу.

Створки дыры схлопнулись, слипшись так, что и намека не осталось ни на какую щель.

— Видали? — повернулся к братьям и снова велел мертвецу: — Верни обратно.

Створки раскрылись, и швабра вылетела наружу, словно кто-то с силой вытолкнул ее изнутри.

— Так вот зачем… — начал догадываться Гриша.

— Именно так, — ухмыльнулся колдун. — Сумчатый — это транспорт. Загружаешь в сумку любой груз, объем не ограничен, вес тоже. И сумчатый доставляет его, куда прикажешь — хоть через границу и таможню, хоть через огонь и воду. Никакие сканеры, рентгены и детекторы ничего не засекут. Топором руби, из автомата расстреливай, — груз будет в сохранности. Потом, когда нужно, все исторгнет, если хозяин прикажет.

Гриша молчал, пришибленный. Неожиданный пласт реальности открылся ему в заброшенном санатории. Витю же — оживленного, с лихорадочным блеском в глазах — распирало от вопросов:

— Слушайте, а вещи там… они куда деваются? Почему объем не ограничен? Как это работает?

Колдун отвечал, впрочем, с неохотой:

— Там изнанка нашего мира. Типа подпространственные пусто́ты. Достичь их можно только через человеческую смерть, а труп — это мост. Ну, или дверь.

— А что там, на изнанке? Вы там были? — не унимался Витя.

— Людям туда нельзя. Это первое правило. Там небытие без пространственных измерений. Поэтому объем и вес загружаемых предметов не ограничен. Засунь туда предмет — он ничего не теряет, легко вписывается в небытие и хранится там. А человек теряет рассудок. Его ломает от ужаса, когда пропадают ощущения собственной формы и существования.

— Первое? Есть еще правила?

— Да. Сумчатого кормить только живой пищей. Ни мертвечины, ни растительного. Птица, рыба, зверье — лишь бы живое. Далее. Со временем у него будет развиваться фотодерматоз — аллергия на солнечный свет. Кожа начнет воспаляться, шелушиться, появятся гнойники. Поэтому держите его постоянно в тени. Перед тем, как выпустить на свет, кожу смазывайте кремом с защитой пятьдесят СПФ, не меньше. Далее. Следите за глазами. Зрачки начнут белеть. Это катаракта. Как лечить, не скажу, тут нужен офтальмолог. Лучше сделать операцию и вставить импланты. Но, в принципе, если ослепнет, ничего страшного. Глядеть ему все равно мало интереса. Можете его слепого водить под ручку. В аэропортах это даже удобно: слепой пассажир с сопровождающим, — все будут вокруг лебезить, при посадке пропускать вне очереди, все такое.

— А что у него с документами? — очнулся Гриша.

— Паспорт гражданина РФ, все чин-чинарем, судимость погашена, — ответил Тарасыч. — Это бывший сиделец, одинокий, без родни. Пока сидел, мусора отжали квартиру, он вышел и стал бомжом. Мысин его подобрал и доставил сюда.

— Так, значит, Мысин вам…

— А ты думал, я их выкапываю? Сумчатых готовят живьем, смерть — это последний этап. Через нее приоткрывается изнанка, но свойства закладываются раньше. Сначала нужно показать «болванке» ту сторону, заставить его примириться со смертью — чтоб он сам сдохнуть захотел, несколько раз вскрывать наживую, извлечь внутренние органы...

Грише стало трудно дышать. Он вытер со лба испарину, расстегнул молнию на горловине свитшота. Вспомнилась статистика последних лет по без вести пропавшим — от семидесяти до ста с лишним тысяч человек в год. Сколько из них окончило свой путь в лапах Тарасыча? И сколько еще таких Тарасычей окопалось на просторах Родины?

Но колдун истолковал Гришины эмоции по-своему:

— Не парьтесь, комар носа не подточит. Здесь официально зарегистрированная религиозная община. Нагрянут мусора или чекисты, — так мы тут тихо и мирно достигаем духовного просветления. У всех документы, все живы и здоровы, даже данные медосмотра есть. И никакого принуждения. Вы сейчас сумчатого увезете, а это значит, он просто уехал, и все, вольная птица. Вы его у себя официально оформляйте как сотрудника. Чтобы для всех он был жив, здоров и трудоустроен. Он прекрасно может имитировать живого человека, если приказать… Эй, куда!

Витя, оставшись без внимания, приблизился к другому мертвецу — оплывшей бабе с провисшими до колен грудями — и пристально, в упор, ее изучал.

— А это тоже сумчатая? Где у нее дырка? Ну, эта, для грузов. Шва не вижу.

— Лучше отойди. Это фитиль.

Тарасыч свистнул, и голова мертвячки вдруг вспыхнула бледно-синим пламенем, опалив Вите волосы, свисавшие на лоб. Тот отшатнулся и, потеряв равновесие, упал, больно стукнувшись локтем о кафель.

— Такое не для вас. Это для грязной работы. Сожжет, что угодно, а сама не сгорит.

Тарасыч свистнул вновь, и пламя погасло, не оставив следа ни на бледной коже, ни на волосах трупа. Витя поднялся, глупо улыбаясь.

— Значит, теперь сумчатый будет меня слушаться? — спросил Гриша.

— Будет-будет, — повернулся к нему Тарасыч. — Как только попьет кровушки из нового хозяина.

С поганой ухмылкой колдун достал из ножен на поясе здоровенный охотничий нож и, прищурившись на струхнувшего Гришу, велел:

— Руку сюда давай.

∗ ∗ ∗

Сумчатого звали Руслан Егиазаров. Для простоты Гриша прозвал его Елизаром. Поселил в мастерской, примыкавшей к гаражу. Мастерская была довольно просторна, в ней Гриша хранил дорогие бутылки элитных напитков. На дверь пришлось установить простенький кодовый замок, чтобы Гришины жена и сын — Лера и восьмилетний Максим — не наткнулись на мертвеца. Лере объяснил замок мерами предосторожности — мол, боюсь, как бы Макс ненароком не разбил бутыль за десяток тысяч евро, да и гости временами попадаются не в меру наглые.

Перед рейсом Гриша сразу сажал Елизара в багажник машины и уже на трассе пересаживал на заднее сиденье. Витя поначалу каждый раз напрашивался с ними и всю дорогу до аэропорта, как ребенок, вертелся на своем месте, бросая взгляды на мертвеца.

Гриша летал с сумчатым во Францию, покупал там элитные вина и коньяки, загружал товар в Елизарову сумку, а дома выгружал. Ни на таможне, ни на паспортном контроле бледная, дебиловатая морда мертвеца не вызывала подозрений — сумчатый всем напоминал не то депутата, не то олигарха средней руки, перебравшего с выпивкой в своих Куршавелях.

Можно было приказать Елизару исторгнуть все, в него загруженное, разом, но тогда он вываливал бутылки хаотичной грудой. Так разбилось несколько ценных экземпляров. Витя догадался приказывать мертвецу возвращать товар поштучно, в порядке загрузки. Гриша стелил на пол толстый матрас, ставил Елизара, голого по пояс, на колени; сумка раскрывалась, и оттуда, одна за другой, выпадали на матрас бутылки, а братья их тут же забирали, освобождая место для следующих.

Витя добровольно взял над Елизаром полное шефство: покупал для него живых карпов, кормил его, натирал кремом перед поездками. Мертвец с бездонной дырой в теле стал для Вити едва ли не любимой игрушкой. При каждом удобном случае Витя старался юркнуть к нему в мастерскую. Как-то раз Гриша застал брата, голым лежащим на Елизаре, — он елозил пахом над дырой, раскрытой в теле мертвеца. Гриша лишь буркнул брезгливо:

— Блин, ты запираться научись, шпингалет на что!

Витю он никогда не осуждал — болезнь брата искупала для Гриши его многочисленные закидоны. Самому же Грише до сих пор было не по себе от одного только факта существования Елизара.

Витя, инвалид из-за спастической диплегии, жил с братом и его семьей с тех пор, как родители перебрались в Европу, оставив сыновьям дом в Барвихе. Уезжать с ними Витя не пожелал, а Гриша, нежно любивший брата, готов был заботиться о нем хоть всю жизнь.

Родители, как ни любили Витю, но все ж таки почувствовали облегчение, когда он сам захотел слезть у них с шеи. Утомительные, затратные и тщетные попытки его лечения их измотали. В последний год совместной жизни сын-инвалид начал даже слегка раздражать. Поэтому они были очень благодарны старшему сыну за то, что тот легко согласился взвалить на свои плечи всю заботу о младшем.

В отличие от брата, Витя не умел зарабатывать деньги, правда, умел хорошо их считать. Любопытный, дотошный, склонный к умствованиям с метафизикой, Витя совал нос во все необычное, попадавшееся ему на пути. Пробовал на себе мистические практики — индуистские, буддистские, шаманские, — в том числе, связанные с психотропными веществами. Теперь он поставил перед собой цель — изучить свойства Елизара и его бездонной сумки.

И однажды сообщил Грише новость:

— Я теперь знаю способ, как забраться в сумку к Елизару и не сойти там с ума.

— Ты что, лазил туда? — удивился Гриша, уточнил полушепотом: — Целиком?

— Ага!

— Ты дурак, что ли?! Вить, блин, ну как!..

— Спокуха, братан! — Витя расплылся в своей фирменной кривой улыбке. — Я сначала руку сунул, потом ногу, потом голову… Тарасыч говорил, что в сумке сходят с ума от потери чувства собственной формы и существования. Значит, необходимо — что? Создать условия, чтобы эти чувства в сумке сохранялись. Тут нужны два фактора: свет и боль. Свет — чтоб видеть в сумке свое тело, тогда разум будет визуально фиксироваться на нем. Боль — чтоб чувствовать тело через нервную систему и задавать ему границы. Если колоть себя в сумке острым предметом в разные части тела, то болевые импульсы станут для разума как бы картой тела, и это поможет сохранить рассудок. Чем сильнее боль, тем легче сопротивляться безумию. Я это все в теории прикинул, а потом попробовал…

Гриша испугался за брата так сильно, что захотел избить его. Как в тот злополучный вечер несколько лет назад — когда достал полуживого Витю из петли. На этот раз он едва сдержался.

— Никогда… больше… так не делай! — взревел Гриша, вышел вон и хлопнул дверью, отсекая любые возражения; но, прежде всего, он ретировался из опасения, что сорвется и влепит Вите по самодовольной физиономии первооткрывателя.

∗ ∗ ∗

Через несколько дней Гриша вернулся домой сам не свой: глядел потерянным взглядом и беззвучно шевелил губами. За ужином Витя заметил, как дрожат пальцы, в которых брат держит вилку.

Отозвав его в кабинет на втором этаже, Витя плеснул виски в два стакана и принялся допытываться — что стряслось.

— Мысин, сука!.. — пробормотал Гриша.

— Что Мысин?

— Он, понимаешь, захотел, чтобы я… перепрофилировался.

— Так, хорош загадками говорить, нормально рассказывай.

— Короче… Позвонил мне, в ресторан позвал. Ну, приезжаю. А с ним какие-то хари бородатые сидят. Чехи, что ли? Даги? Хрен поймешь. Говорит: новых партнеров для тебя нашел, только их алкоголь не интересует.

— Так. И что?

— Они, говорит, хотят, чтобы я с Елизаром возил оружие, боеприпасы, взрывчатку на Ближний Восток, а оттуда — герыч для Мысина.

— А ты что?

— Что-что! — вспылил Гриша. — Послал их, конечно!

— Как «послал»? — опешил Витя.

— Да вот так! Нахер послал. И талибов этих, и Мысина. Сказал, что в такое дерьмо не полезу…

— Гриня, ну ты че?

— Ниче! У меня, знаешь, принципы есть! Одно дело — бухло мимо таможни проносить, другое — терроризм и наркоторговля. Ты ж сам понимаешь, на кого меня вывели. И все концы на мне замкнутся! Мысин ручки вытрет, герыч скинет — и чист, как депутат, а меня хорошо если на пожизненное, а то могут и грохнуть при задержании…

— Слушай, ну можно ж как-то…

— Нельзя, Вить! Нельзя! Это ты в своих Амстердамах ЛСД на завтрак жрал, а я к этому дерьму даже притрагиваться не хочу. У меня ребенок, в конце концов! И это оружие… Понимаешь?

— Ладно. И что Мысин?

— А ничего! Промолчал. Посмотрел так… внимательно. У меня аж кишки подморозило от этого взгляда. Теперь, сука, хоть самому в петлю!

— Так, братан, не кипишуй. Ты давай лучше вот что. Завтра самую козырную бутылочку прихватишь — и на поклон к Мысину. Глядишь, простит…

Витю прервал рингтон Гришиного смартфона. Тот глянул на дисплей и помертвел. Дрогнувший палец коснулся зеленого кружка.

— Але?

— Гришенька! — донеслось из динамика. — Что ж ты, дорогой! Ну, как так?

— Валерий Денисович, вы меня поймите! Я, как увидел этих… с бородами, так у меня паника. Вы про оружие, они… — сбивчиво оправдывался Гриша.

— Не бери в голову, дорогой! Уже все равно, — перебил Мысин. — Ты там от окошка далеко? Выгляни, будь добр.

Гриша, сглотнув, откинул занавеску и всмотрелся во мглу. Во дворе, перед домом кто-то стоял на снегу.

— Узнаешь, нет? Или плохо видно? Тарасыч говорил, твой братишка интересовался — аж чуть не поджарился от любопытства.

Черный силуэт изящно расправил руки, и на ладонях заплясали языки синего пламени.

— Валерий Денисович, послушайте…

— Я тебя, Гришенька, с первого раза услышал. Думаю, на этом и закруглимся. Спасибо тебе, дорогой, за все!

Из динамика раздался громкий посвист, тут же раздвоившийся, как змеиный язык: тот же посвист хлестнул снаружи в окно. И — будто разинулось пустое пространство, засасывая воздух и саму жизнь с жутким пламенным гулом.

— На пол! — заорал Гриша, падая, вжимаясь в ковровое покрытие.

Стекла брызнули из рам под натиском ревущего пламени. Взмахнули занавески огненными ангельскими крыльями. Мертвеющий воздух впился в лицо жгучим поцелуем.

Огонь был то ли слишком безумен, то ли слишком умен. Завораживающие извивы пламени казались пальцами голодного слепого узника, шарящего по каменному мешку в поисках крысы. Братья, стараясь держаться как можно ниже, ползли к выходу.

— Лера! Макс! — крикнул Гриша, перевалив через порог.

— Папа! — донеслось снизу.

— Гриня, всем в мастерскую! — выпалил Витя.

— В мастерскую?

— Это же фитиль! Она тут все спалит, и никому выйти не даст. Сам видишь. У нас один шанс.

— Ты о чем, Вить?

— Спрячемся в Елизара. Он вынесет нас отсюда. Ему ж все нипочем.

— Витя, а как же... А если мы там с ума сойдем?

— Не ссы, братан, я же не сошел! У нас мобилы есть, в них фонарики… Сейчас на кухне вилки захватим. Четыре зубца! Болевая карта тела!

— Ты уверен, что сработает? Точно уверен?

— А ты хочешь заживо сгореть? С Лерой и Максом? Тут у нас шансов нет, а там — есть. Пошли!

Гриша поддерживал Витю на лестнице, чтобы тот не упал; ноги плохо слушались инвалида. Огонь уже выпрастывал из кабинета щупальца в поисках человечины. Братья ссыпались по ступенькам, уворачиваясь от хищных язычков пламени.

В холле Гриша обнял испуганную Леру, сказал ей:

— Быстро — бери документы, куртки, мобилы, обувайтесь!

Сам метнулся на кухню, загремел столовыми приборами, выбежал с пучком вилок в руке, рванул с вешалки теплую куртку. Витя лихорадочно одевался. Лера натягивала куртку на Максима, держа в одной руке пакет с документами.

Гриша раздал вилки. Лера смотрела на него, как на безумца, перевела взгляд на Витю. Тот уверенно кивнул ей и подмигнул — вылитый киношный супергерой:

— Лера, так надо, поверь.

Из холла одна дверь вела в гараж.

В гараже Гриша подбежал к двери в мастерскую, непослушными пальцами набрал код на замке. Чертыхнулся, попав мимо кнопки. У Максима слезы текли по щекам, он готов был разреветься от страха.

— Мальчики, что происходит? Что здесь, вообще, такое? — спрашивала Лера, глядя на вилку в своей руке.

— Некогда объяснять. Самое главное: не выпускать вилку из рук, — инструктировал Витя; они с братом как будто поменялись ролями, и теперь, вопреки обыкновению, Витя был ведущим, а Гриша ведомым. — Лера, Макс! Когда окажетесь внутри, включайте фонарики в мобилах и освещайте себя, колите себя вилками в разные точки тела, чтобы чувствовать боль. Это важно. Иначе психика не выдержит.

— Где «внутри»? Внутри чего? Гриша, что ты молчишь?! — Истерика пузырилась в горле, Лера едва сдерживалась.

— Слушайтесь его! — процедил Гриша, справляясь, наконец, с замком.

Когда все оказались в мастерской, и Лера оцепенела, увидев полуголого Елизара, сидящего на полу, Гриша обнял ее сзади левой рукой, а правой зажал рот, чтобы не закричала.

— Не бойся, — шептал ей на ухо. — Будет страшно, но ты не бойся. Это друг.

Витя приказал Елизару:

— Встань! Раскройся!

Увидев, как разверзается вертикальная пасть на теле незнакомца, Лера судорожно забилась в Гришиных объятиях, замычала под его ладонью, крепко перекрывшей губы.

— Гринь, ты первый, — сказал Витя. — Потом Макс, потом Лера, я последний.

Гриша отпустил жену, вместе с Витей приблизился к Елизару, который развел руки в стороны, словно распятый. Витя подтолкнул брата, и тот, пригнувшись, нырнул в черную дыру. Казалось, Елизарова сумка всосала его — настолько быстро и легко проскользнул он внутрь.

— Макс, теперь ты, — скомандовал Витя.

Пропихнув племянника, а следом Леру, он, наконец, залез сам, вперед ногами, цепляясь за подставленные руки Елизара, свесился наружу… И увидел пустые глаза фитиля, подчеркнутые блаженнейшей из улыбок.

Мертвая женщина с горящими руками входила в мастерскую из гаража. С нежностью погладила дверь, и дерево мгновенно вспыхнуло, расцвело синим. Витя вывернулся, глянул в безмятежное лицо Елизара и приказал:

— Беги из поселка. Спрячься в лесу. Выпустишь — когда скажу.

И нырнул в черную пустоту, незыблемую и бесконечную в своей незаполненности.

∗ ∗ ∗

Тьма была такой, что в ней хотелось уничтожиться. Она отрицала свет, само бытие, все формы и предметы.

Ужас охватил Гришу, как челюсти огромной твари. Стало трудно дышать, мыслить, чувствовать. Паралич пронизывал изнутри. Грише казалось, что уже нет никакого «внутри», никакого «снаружи», границы личности сломаны, форма разрушена, нутро разлетается атомами по космосу тьмы.

Гриша вспомнил про вилку в руке, вспомнил, что надо себя колоть, но только где рука? И где он сам? Он вообразил себя в простейшей схеме: «палка-палка-огуречек». Вообразил руку с вилкой и то, как рука вонзает вилку в живот. Резкая боль озарила его — он действительно уколол себя, — и с болью пришло облегчение. Ужас лишь на пядь, но отступил.

Гриша наносил себе удары и с каждым из них все лучше представлял самого себя. Кажется, кровь? Плевать! Главное, что дышать легче, что сознание размораживается, что мысли снова кружат в голове — пылинки в солнечных лучах.

Он с легкостью нашел карман, который минуту назад был недостижим. Достал мобильник, включил фонарик и водил по телу лучом, с наслаждением рассматривая себя, словно воскресшего, вновь существующего.

Внезапно увидел нечто странное и пугающее. Левая рука вытянулась, искривилась недопустимым образом. Кисть превращалась во что-то мерзкое, насекомообразное. Вилка в руке тоже изменилась: расползлась ртутными струйками, которые опутали пальцы, как вьюнок обвивает деревья и прутья в оградах. С трудом оперируя искаженной рукой, Гриша поднес ладонь к лицу, чтобы лучше рассмотреть, и та впилась ему в щеку удлинившимися ногтями.

Он пытался отодрать пальцы от лица, но не вышло. Ногти врастали в плоть, пускали корни. Щека вытянулась, набухая. Вместе с ней расширялся рот, зубы удлинялись, вились червиво, макаронинами ползли изо рта. Глаз выплыл из деформированной глазницы и висел перед лицом, связанный с головой ниточкой удлинившегося нерва. Гриша видел себя одновременно с двух сторон — глазами, расположенными друг против друга.

Он заметил, как что-то страшное приближается к нему откуда-то снизу, наползает, извиваясь. И понял: это его собственные ноги — разрастаются, искажаются, разветвляются, змеятся…

∗ ∗ ∗

Безумие кончилось, когда Елизар выплюнул Гришу наружу. Он упал в снег, и ощущение холодной поверхности под телом пронзило его острым, почти сексуальным наслаждением. С ним вместе упали в снег Лера и Витя. Максима не было.

Гриша озирался в поисках сына, но тот не мог никуда уйти, — на снегу ни следа, кроме дорожки следов Елизара. Гриша взглянул на мертвеца: стоит, невозмутимый, сумка уже захлопнулась.

— Вить! — прохрипел Гриша. — Макса нет!

Витя поднимался, озираясь.

— Отдай! — Гриша тряс Елизара за плечи. — Отдай Макса!

Елизар, сотрясаемый Гришей, бесстрастно смотрел ему в лицо.

— Гринь, спокойно! — Витина рука легла на плечо. — Мы найдем его.

Отпустив Елизара, Гриша развернулся.

— Витя, умоляю, верни его, сделай что-нибудь!

Внезапно захохотала Лера. Братья уставились на нее. Она лежала на снегу в позе эмбриона, в округлившихся глазах застыл ужас, провал рта сочился хохотом.

Пытаясь успокоить ее, Гриша понял: случилось непоправимое, Лера утратила рассудок.

Хохот иссяк, но взгляд так и не стал осмысленным. Гриша обнимал Леру, гладил ее, целовал неподвижное лицо, а в зрачках у нее стояла жуткая пустота. Обкусанные губы шептали:

— Забрала Макса… Я к себе прижимала, но не смогла… Она забрала...

Братья, подавленные, смотрели на нее. Гриша тряхнул Леру за плечи:

— Кто «забрала»? Кто?

Витя оттащил брата в сторону.

— Оставь ее, она не в себе.

— Да кто «забрала», Вить?! Кто там мог забрать?

— Ну, короче… — Витя замялся. — Есть одна мысля. Там, на самом деле, не совсем пусто. Я кое-что видел. Хотел рассказать, но ты ж тогда психанул…

— Что там, Вить? Кто?

— Там… типа свалки. Задворки с отбросами. И там существа… Объедки существ.

— Это они забрали Макса?

— У нас только один способ узнать.

Витя повернулся к Елизару и скомандовал:

— Откройся!

И, глянув на Гришу, произнес:

— Пойдем вместе.

∗ ∗ ∗

Когда вся Гришина сущность уже поплыла и растеклась по черному зеркалу небытия, его вырвал из транса разложения болезненный щипок за нос.

— Ай!

— Извини. — Витин голос, звучавший сразу отовсюду, напрочь лишенный реверберации, казался реальней, чем плоть. — Вилка твоя где?

— Вы-пус-тил. — Собственный голос был продолжением тела, вываливался изо рта гнойной кашей.

— Тогда зубы сцепи.

Тут же в Гришу вонзились жала: Витя методично составлял карту его тела, возвращая брата к самосознанию.

— А ты, Вить?

— Я-то… Знаешь, если осознать себя все равно что мертвым, сродниться с собственной гибелью, смириться, то… можно и без вилки. А я этим, по сути, с рождения занимался.

— Витя… ты сколько раз бывал здесь?

Тот помедлил, потом признался:

— Да уж немало раз. Идем.

— В смысле «идем»?

— Просто держись за меня — и пойдем.

Изо всех сил Гриша вцепился в брата, боясь отпустить его, но не чувствовал никакого движения. Вспомнились дни, когда Гриша помогал брату гулять по двору после процедур у физиотерапевта. Теперь Витя отдавал долг.

∗ ∗ ∗

Казалось, черную материю тьмы бросили в кислоту, и та вспенилась серым. Один миг был особенно страшен: ты словно плавился вместе с умирающей тьмой. Но вдруг ноги ощутили твердь, и глаза увидели серый, в трещинах, асфальт.

Тела, обретшие тяжесть, не устояли, братья повалились наземь. Гриша угодил рукой в лужу, но вместо воды,провалился в уже знакомое черное ничто. Ругнувшись, выдернул «потекшие» пальцы, огляделся.

— Здесь же почти как…

— Ага. Как у нас. Только хуже.

Вокруг высились многоэтажки. Их окна, наляпанные вкривь и вкось, все были разных размеров. Сами дома кривились, будто зубы в старческой челюсти. Небо отличалось от асфальта лишь тоном, но не цветом. С ветвей мертвых деревьев свисали белесые хлопья плесени.

— Вить, ты… бесцветный, — тихо произнес Гриша.

— Да, это местный прикол. Здесь нет цветового спектра, только цвета ахроматического ряда.

— Что это за место?

— Я бы сказал «загробный мир», но это слишком простой ответ.

— А мы вернуться сможем?

— Не ссы, Елизар слышит нас. Вот найдем Макса...

— Как мы его тут найдем?

— Есть идейка. За мной!

— Что за идейка?

— Я тут видел не раз… типа женщину. Как тебе сказать-то... — Витя запнулся, чему-то усмехнувшись про себя. — В общем, экспериментировал я с ней.

— Экспериме... Господи, Витя, зачем? Тебе мало...

— Шлюх? — брат вдруг окрысился, глаза сверкнули злобой. — А ты знаешь, как тут на меня смотрят? Рассказать?

— Витя, не сейчас! Макс! Что с ним?

— Извини... Короче, она после… этого таскалась за мной всюду, следила. Думаю, она Макса и увела.

— А зачем он ей?

— Лучше не спрашивай. Зачем мертвецам живые?

Гришу передернуло. Во все горло крикнул он: «Ма-а-акс!», — но звук тут же заглох, будто ушел в вату.

— Идем. Я, кажется, знаю, где он.

Витя двинулся первым. Его походка выровнялась, он приосанился, ведь сейчас именно он шел впереди, а не ковылял за братом, как это обычно бывало..

Проходя мимо домов, заглядывая в кривые окна, они видели, что здания или не достроены, или полые внутри, без внутренних перекрытий, иногда вообще бутафорские, чуть ли не из папье-маше. Одно из таких фальшивых зданий внутри заполняла паутина, и что-то темное, человекообразное шевелилось там, в облаке нитей.

В некоторые здания Витя входил и осматривался. Гриша везде следовал за ним. Он ежился от ощущения шарящих по нему холодных жадных взглядов. Озирался, пытаясь увидеть наблюдателей, и, наконец, заметил краем глаза уродливые тени поодаль: они ползли, перекатывались, карабкались — будто сделанные через затертую копирку копии людей, собранные как попало, без многих деталей, ущербные, жалкие.

— Вить, — прошептал, — кто-то идет за нами.

— Главное — не смотри, — отозвался Витя, не оборачиваясь. — Они безвредны, если их игнорировать. Увидел — выкинь из головы, не думай, не представляй себе. Тут многие не имеют формы и получают ее из чужого разума. Увидел что-то смутное, начал представлять, — и оно впитывает эту форму, сосет твое воображение, как кровь, становится реальным. Страх открывает для них доступ. Так что не оглядывайся и не очкуй.

— Что это за твари? — спросил Гриша.

— Объедки человечества. Ошметки. Даже не души умерших, а… черт знает что. Насколько я понял, тут обитают наши будущие мертвецы.

— Будущие? Что это за фигня?

— Понимаешь, — Витин голос, казалось, блестел от испарины менторского удовольствия, — мы очень близки к смерти, носим ее в себе. И у всех здесь, в этом мире, появляются как бы двойники — из забытых воспоминаний, прожитых эмоций, дурных снов. Мы как бы не отправляемся в загробный мир целиком, а опадаем сюда частями, постепенно, как перхоть. И эти части самостоятельны. Они похожи на своего хозяина, как ксерокопия паспорта — на оригинал. Это как отпечаток в грязи, возникший до того, как в грязь наступили.

— Ну и хрень!

— А когда человек совсем умирает, — продолжал Витя, — то становится добычей своих двойников, и эти его формы выслеживают свой прототип, набрасываются на него и пожирают, пока не обглодают до полного ничто. И потом грызутся друг с другом, чтобы выгрызть остатки подлинной человеческой сущности, которую растерзали. Короче, уничтожают сами себя вместе с последними проблесками человеческого. Это место — что-то вроде желудка и кишечника для нашей реальности. Да, Гринь. Мы все закончим здесь, в самоубийственном самопожирании. Причем в коллективном самопожирании, что хуже всего. Не так страшно убивать себя в одиночку, как убивать себя коллективом из собственных расщепленных форм. Всякое «я» будет дробиться на бесчисленные «мы», а «мы» — распыляться до полного единого «ничто».

Гришу передернуло от холодка, скользнувшего по позвоночнику. Мозг едва переваривал мысль о том, что однажды и он рассыплется на груду таких вот пережеванных ошметков.

— Откуда ты все это знаешь, Вить?

— Сказал же, экспериментировал...

Грише показалось, что брат смутился, подбородок его задергался, — так происходило всегда, когда Витя вспоминал что-то страшное или постыдное. Он явно не хотел открывать никаких подробностей о том, как добывал эти сведения.

— Глянь! — Витя оживился, показывая пальцем на очередное здание. — Там!

Бледный силуэт мелькнул в одном из окон. Братья бросились к зданию.

Внутри они поднимались по искривленным лестничным маршам, и здесь уже Гриша был первым. На одном из этажей он заглянул в перекошенный дверной проем и в углу пустого помещения увидел две фигуры, вжавшиеся друг в друга.

— Макс! — закричал он, рванувшись и перепрыгивая через бездонную дыру в перекрытии.

Он еще не разглядел сына, но чутье толкало вперед — и не зря.

Макс лежал на пыльном полу, а рядом сидело, обхватив мальчика паучьим множеством тонких рук, сгорбленное существо и старательно обцеловывало его темя, щеки, губы.

Гриша застыл в ужасе, рассмотрев лицо твари. Приблизился запыхавшийся Витя, положил брату ладонь на плечо.

— Спокойно, Гриня, спокойно!

У мерзкой твари, похитившей ребенка, было лицо Леры, бессмыслица зияла в ее глазах.

— Это не она, — шептал Витя над ухом, — это ее… осадок. Что-то, что она потеряла при жизни. Берем Макса осторожно. Одно резкое движение — и она очнется. Здесь очень опасны гнев, ярость, грубая сила — то, что напоминает им о жизни. Лера в сумке, наверное, сопротивлялась, дралась за Макса, и «расплескала» себя, напитала эту тварь силами. Нужно действовать тихо, спокойно, даже с нежностью. Это их парализует.

— С нежностью? — горько усмехнулся Гриша, начиная закипать. — Так ты мою жену?..

— Это не она. Копия с ее копии. Успокойся!

— Успокойся? Ты трахал копию моей жены, и говоришь «успокойся»? Да как я вообще тебя пущу теперь...

— Да тихо ты, мать твою! — прошипел Витя и застыл, прислушиваясь.

Гриша замолк. Где-то вдалеке раздался шум, будто с циклопической горы мусора сошла лавина, и кубометры пыли взметнулись в воздух, сливаясь в печальный и усталый выдох.

— Слушай, нас уже давно заметили, это далеко не всегда страшно, но тут есть такие гадины, что лучше их не будить. Короче, забирай Макса, и валим отсюда! Только осторожно...

Братья начали аккуратно и бережно отрывать тонкие руки твари от мальчика. Худые пальчики то и дело по-обезьяньи вновь цеплялись за Макса, за руки братьев. Какая-то изжеванная копия Леры, это существо сопротивлялось слабо, неуверенно, точно животное, получившее смертельную инъекцию на столе ветеринара, и жалобно скулило:

— Ангел мой! Мой! Ангел! Еще хоть капельку тепла...

И вот Гриша уже держал сына на руках. Мертвенно-бледный, слишком легкий, неподвижный — тот казался куклой. Глаза-стекляшки влипли в небытие. А тварь все лепетала что-то неразборчивое, и Витя завороженно вслушивался в идущий по кругу бред о тепле, жизни, ангелах, и о том, что даже ангелам суждено обратиться в пепел и бесконечно разлагаться на составляющие в этой обители смертной сени, а каждая из составляющих будет тосковать и страдать, многократно преумножая эту скорбь.

Гриша потянул брата к выходу.

— Пойдем!

Шум приближался. Странный шум, он словно сворачивался сам в себя, закручивался водоворотом, выплескивался вовне и тут же всасывался внутрь. Чудилось, будто чье-то пыльное дыхание касается затылка, играет волосками на шее.

— Вить, нам надо идти!

— Да-да, — задумчиво кивнул Витя, стряхивая с себя колдовские путы шепота, но глаза его так и остались остекленевшими. — Спустимся вниз. Елизара лучше не звать внутри зданий — тут все рухнет к едреням.

— Зачем она его забрала? — спросил Гриша на лестнице.

— Может, материнский инстинкт. Или хотела пожрать, но не смогла. Он же не Лера, хотя в нем ее кровь, а это привлекло тварь. Я тут сам во многое не врубаюсь. Мы для них как бы ангелы, светочи из высшего мира. А с ангелами, знаешь, что делают?

— Что?

— Им поклоняются. А еще их насилуют и пожирают.

∗ ∗ ∗

Окна на лестнице отсутствовали, но все было видно — и обшарпанный бетон, и крошащиеся ступени, и кривые, как оплавленные, перила. Казалось, в этом странном мире нет разницы между светом и его отсутствием.

— Ты заметил, — внезапно спросил Гриша, — что лестничные марши стали длиннее?

— И верно… — Витя замер на месте и удержал брата за плечо. — Я думал, меня уже глючит...

Они остановились на середине лестничного пролета и принялись осматриваться, пытаясь оценить расстояние до верхней и нижней ступенек. Максим лежал неподвижно на руках у Гриши, и тот то и дело прислушивался — дышит ли сын.

— Твою-то маму слева направо! — пробормотал Витя. — Лестница удлинилась вдвое!

— Ты уже видел такое? Знаешь, что делать?

— Нет, Гринь, это что-то совсем… Видел похожее, но вот именно такое — впервые. Ладно, давай поднажмем. Мне это все нихера не нравится.

Братья двинулись вниз по ступенькам, но Витя вновь резко остановился, прислушиваясь к чему-то и прошипел: «Тссс!»

— Кто-то за нами идет. Там, выше, — шепнул он. — Слышишь? У шагов как бы эхо появилось. Будто кто-то пытается попадать с нами в такт, чтобы…

— Остаться незамеченным, — шепотом закончил Гриша.

Братья двинулись дальше, внимательно прислушиваясь, и тут уже Гриша различил донесшиеся сверху шаги с каким-то костяным призвуком, вроде негромкого цоканья лошадиных копыт. Да только какая ж лошадь могла бы тут спускаться по лестнице?!

Гриша с Максом на руках шел первым, Витя ковылял сзади, прикрывая брата со спины, а у самого по хребту полз мерзостный холодок.

— Братишка, — тихо произнес Гриша, оборачиваясь, — че-то, мне кажется, этажей стало больше. Сколько их, девять-десять? Мы спускаемся уже вечность. И все одинаковое, как… закольцованное.

Витя мучительно вслушивался в чужие шаги над ними. И никак не мог решить — мерещатся они ему или за ними точно кто-то идет? На Гришины слова и взгляд он отозвался безмолвной страдальческой гримасой — как при зубной боли — и дернул подбородком: пошли, мол.

— Далеко еще до низа? — Гриша заглянул в проем между перилами, но там, как в трещине на монолите бытия, плескалась тьма, черное ничто.

Витя в это время свесился за шаткие перила, ограждавшие лестницу, вывернул шею и всмотрелся вверх, в сумрачную высоту лестничной спирали. Ему показалось, что нечто странное шевельнулось в проеме двумя этажами выше, словно кто-то наверху глянул с лестницы вниз.

Выругавшись, Витя отпрянул от проема.

— Валим, Гриня, валим быстрее!

Братья торопливо затопали по ступеням. Максим на руках у Гриши начал стонать, словно во власти страшного сна. Витя едва не скатывался по ступеням, с трудом управляя непослушными ногами, но старался не отставать. Гриша спросил на ходу:

— Что там было, Вить?

— В душе не знаю, — с неожиданной злостью процедил Витя; кажется, он чего-то не договаривал. — И, честно, знать не хочу!

Преследователь, поняв, что замечен, уже не скрывал своих шагов. Наверху громко топало по ступеням, и это был настоящий цокот копыт.

Когда братья преодолели последний марш, выводящий на площадку перед входной дверью, и налегли на нее, как будто увязшую в чем-то, с трудом поддающуюся, то увидели своего преследователя.

Жуткое существо спускалось к ним по лестнице.

Две черные, вроде лошадиных, ноги с торчащей обнаженной костью, начинались в кошмарной мешанине потрохов и какой-то прозрачной субстанции, как бы огромной медузы, в чью студенистую плоть вросли гроздья влажных внутренних органов. Они казались безобразными язвами и гнойниками на чистом и зыбком студне. Тонкие прозрачные жгуты, обрамляя это месиво плоти, плавно извивались в воздухе, будто в воде. Из переплетения кишок в центре месива на братьев смотрело человеческое лицо.

Витя помертвел, встретившись с его взглядом. Выдохнул почти беззвучно:

— Выследил-таки…

По лицу твари поползла до боли знакомая кривая ухмылка, и Гриша крепко сцепил челюсти, сопротивляясь резкому рвотному позыву. Он узнал эту улыбку — стремящийся к подбородку левый уголок рта и чуть вывернутая верхняя губа. Улыбка паралитика. Улыбка его младшего брата.

Жуткий ошметок человечности смотрел на братьев Витиными глазами, недобро осклабившись Витиной улыбкой. Каждая черта его лица была Витина.

В панике братья поднажали изо всех сил.

Дверь со скрежетом поддалась, приоткрывшись настолько, что можно протиснуться в щель, и Гриша с Витей вырвались из подъезда, тут же навалившись на дверь с другой стороны. Закрылась она легко, в ней что-то громко щелкнуло — невидимая деталь механизма вошла в предназначенный для нее паз. А с той стороны послышался цокот копыт и следом — мощный удар. Дверь дрогнула, но выдержала, не приоткрывшись даже на миллиметр.

— Съел, сука, съел?! — процедил Витя злорадно, глядя на дверь расширенными зрачками. — Сейчас Елизар нас вытащит…

— Вить! — Гриша тронул его за локоть. — Вить! Где мы? Мы куда попали?

— Что? — Витя обернулся к брату и все увидел сам.

Дверь подъезда вывела их вовсе не из дома, и стояли они сейчас не снаружи, под небом ущербного мира. Дом заманил их в ловушку. Дверь, которая казалась выходом, завела куда-то в подвал.

Их окружали неравномерно вспухшие, похожие на тромбозные вены, трубы, узоры плесени, и все та же зыбкая полутьма.

— Как это возможно? — спросил Гриша, с недоумением осматривая низкий, едва ли не давящий на макушку потолок.

— Возможно, Гриня. К сожалению, возможно, — произнес Витя, нервно скребя пятерней над виском. — Я долго голову ломал, откуда дома здесь берутся — строят их или они сами вырастают? Так вот, это нихера не здания, а вроде как окостеневшие воспоминания о них. Реминисценции человеческого жилья. Воспоминания, зыбкие и подвижные. У этих домов как бы своя рефлекторная жизнь. Ну, знаешь, как волосы и ногти растут у мертвецов в могилах. И эти здания иногда вдруг меняются...

— Ага, спасибо за лекцию, Эйнштейн! Как нам выбраться теперь? — спросил Гриша. — Елизар может нас забрать отсюда?

— Может, да. Только предварительно он протащит нас через метры бетона, арматуры и прочего стройматериала. А он, знаешь ли, твердый, сука, даже у воспоминаний. Вытечем, как месячные со сгустками — через узкую щелочку. Помнишь, я с разодранной спиной ходил, а тебе сказал, что в БДСМ-клубе госпожа переусердствовала? Так вот, это меня Елизар через трубу протащил. Хорошо хоть кости целы остались, а ведь могло бы все переломать.

— Лучше б ты, в натуре, на садо-мазо подсел, чем вот это… Ладно. Надо выход искать, — резюмировал Гриша. — Пошли, может, на той стороне подвала вторая дверь есть.

— Может и есть. Лишь бы не заросла, пока мы дойдем...

Они зашагали по извилистым коридорам вглубь подвала, а в спину им неслись неистовые удары по металлу, точно били в гонг, провожая их в последнее странствие.

— Вить, а что это была за хрень? Ну, с твоим лицом...

— Ты не понял? — мрачно усмехнулся Витя. — Это обломок меня, моя тень.

— Почему у него… у нее копыта и ноги лошадиные?

— Хер знает. Может, потому что я всю жизнь о нормальных ногах мечтал… Помнишь, как ты меня после физиотерапии таскал на закорках? А я у тебя на спине висел и думал, как же круто иметь сильные, мощные ноги, разгоняться, будто гепард, до пятидесяти кэмэ в час. Фантазировал, как становлюсь супергероем, прыгаю, бегаю. Тебя вот покатал бы. Этакий Человек-Жеребец с охренительно мощными ногами.

Гриша прыснул:

— Да ты у нас и так человек-жеребец!

Витя не сдержался, тоже усмехнулся и с благодарностью посмотрел на брата.

— Ну, короче, ты видишь теперь, во что вырождаются наши мечты и фантазии. Стремная мерзость, да? Только попав сюда и увидев эти ошметки, начинаешь понимать, из какой дряни, на самом деле, состоишь. А ведь нам еще повезло не нарваться на наши сексуальные фантазии… Сказать, кого я в детстве голым все время представлял, когда?..

— Смотри, там! — прервал его Гриша.

Близ одного из дальних углов обширного помещения в потолке обнаружился люк, почти незаметный среди черных разводов плесени. Если б не лестница под ним — кривоватая, деревянная, грубо сколоченная из досок разной толщины, — братья прошли бы мимо.

— Допустим, мы из дома не выберемся, — рассудительно произнес Гриша, — но нам хотя бы до окна добраться, до любого нормального окна.

— Тихо! — шепнул Витя. — Если дом услышит…

— Ты че, серьезно? — удивился Гриша. — Он может нас услышать?

— Не знаю. Здесь все как будто пытается тебя задержать. По крайней мере, лучше не говорить о том, что собираешься делать. Мне кажется, то, что мы на них смотрим, осознаем их, запоминаем, помогает им сопротивляться разложению. Думаю, этот дом тоже хочет свою долю бытия. Все громкое, яркое, резкое — все здесь имеет последствия.

Братья приблизились к лестнице. Глянули вверх: люк над нею был открыт, но затянут мутной пленкой.

Только сейчас, подойдя к лестнице, они увидели, что пространство вокруг нее расчерчено длинными нитями паутины. Они поблескивали в тусклых лучах, проникавших сверху, и терялись в окружающем сумраке, который здесь, рядом с лестницей, контрастируя с падающим светом, казался темнее и гуще. Или сумрак сгустился только что?

Бесформенное темное нечто тяжко ворочалось в углу, и дрожали нити паутины, и кружились меж них тонкие ворсинки, взбудораженные вибрацией.

Гриша ощутил, как нити касаются его кожи, как врастают в нее, пуская побеги внутрь тела, к самой сердцевине его «я».

Витя пробовал руками лестницу на прочность. Попытался опереться ногой на нижнюю поперечную дощечку, — выдержала! Затем на вторую… И обернулся, затылком почуяв неладное.

Гриша с Максом на руках, медленно шел во тьму, прочь от лестницы. В его позе, в его шагах было что-то ритуальное, словно жрец торжественно несет подношение к алтарю.

Витя запаниковал, спрыгнул с лестницы, но неудачно — подвернул ногу и упал. Пронзительная боль мешала подняться. Наконец он кое-как, держась за стену, встал и заковылял вслед удалявшемуся брату. Тот двигался в сторону темного угла, где клубилась чернильная тьма.

Странно, что Гриша продолжал идти, хотя пора уже было уткнуться в угол меж стен. Но угол раздвигался перед ним, разверзаясь, углубляясь в самое себя.

Гриша держал Макса на вытянутых руках, предлагая его кому-то, кого Витя не мог разглядеть во тьме. Каждый новый шаг давался тяжелее предыдущего. Было заметно, как в страшном напряжении дрожит Гришино тело.

Витя тоже всем существом чувствовал сопротивление сгущавшейся пустоты, отчего напрягались мышцы. Он задыхался, с усилием догоняя брата.

Наконец, он вцепился в Гришино плечо скорченными от натуги пальцами — будто вонзил абордажные крючья в корабельный борт.

Гриша вздрогнул всем телом, застыл на месте, а Витя, как в мгновенной вспышке, увидел скрытое тьмой.

Их окружали уродливые твари, следившие за ними со смесью алчности, похоти и трусости. На лицах ущербных существ, казалось, извиваются россыпи червей, — настолько явственны были эмоции, захватившие их.

Впереди, в нитях огромной паутины, висело распятое нечто — многорукое, многоногое чудовище. В дар ему Гриша предлагал своего сына.

Две головы этой твари на шеях, искривленных, как у грифов-стервятников, тянулись навстречу подношению. Оба лица отражали Гришины черты, но словно в кривых зеркалах. Перекошенные, извращенные, порочные отражения. У каждой головы влажно поблескивали в приоткрытом рту какие-то набухшие, развратно пульсирующие органеллы.

— Гриня, очнись! — прохрипел Витя. — Не делай этого, слышишь меня!

Он потянул Гришу назад, и тот с заметным облегчением подчинился, начал пятиться, затем развернулся — в глубине зрачков тлели ужас и паника. Братья рванули к лестнице, а следом за ними из бесконечно глубокого угла ползла, шагала, перекатывалась, плыла по воздуху ожившая феерия Босха.

Крепко обхватив Макса одной рукой, цепляясь другой за перекладины, Гриша взбирался к выходу. Витя карабкался следом.

Разорвав пыльную паутину, перекрывшую отверстие люка, Гриша выбрался наверх и застыл как вкопанный.

— Это как понимать? — спросил он Витю, когда тот поднялся над люком и все увидел сам.

Они стояли на крыше. Далеко внизу темнела земля. Подвал дома необъяснимым образом сомкнулся с его вершиной. На лестницу снизу наползали голодные твари с безумными глазами; вся их масса колыхалась, будто нечистоты в канализационном люке.

— Ого, дом как бутылка Клейна, — ошарашенно пробормотал Витя.

— Хренейна! — заорал Гриша, глядя, как мерзость возбужденной нежити уже выплескивается наружу из люка. — Вытаскивай нас!

Витя, очнувшись, запрокинул лицо в небо и возопил, будто древний пророк или языческий жрец, умоляющий далекое божество о дожде, об урожае, о самой жизни:

— Елизар! Вытаскивай нас!

И божество вняло мольбе.

В небе разверзлась с чмоканьем гигантская дыра, братьев подхватило космическим сквозняком и вышвырнуло из мира теней на снег.

Они лежали под звездным черным небом в настоящей темноте ночного леса, не разбавленной мертвым светом пустоты, лишь слегка подсвеченной обычным снегом. Гриша прижимал к себе Максима, чувствуя, по биению артерии на тонкой шее, что сын жив. Слава Богу — жив!

∗ ∗ ∗

Гриша стоял на паспортном контроле в Шереметьево и нервно крутил в руке смартфон.

С памятной ночи в подмосковном лесу минуло почти пять месяцев. Единственным верным решением было наплевать на сгоревший дом и рухнувший бизнес — и рвануть в Европу, к родителям.

Максим, на удивление, легко поправился и, придя в себя, ничего не помнил про Елизарову сумку. С Лерой вышло хуже. Пришлось просить у родителей денег на лучшую психиатрическую клинику Германии. Поначалу надежд почти не было, но на днях доктор Клозе обрадовал, сообщив, что возникла положительная динамика.

Елизара пришлось бросить в лесу; тащить его с собой к родителям казалось дикостью, да и Мысину легче было выследить их вместе с таким спутником.

Гриша на время вошел в отцовский бизнес, но уже взял у отца ссуду, чтобы открыть свое дело. Казалось, все налаживается. Но Витя! После возвращения его мысли как будто застряли там. Он ходил задумчивый, часто замолкал и глядел в одну точку. Его движения из дерганых и конвульсивных, стали медленными и какими-то вязкими, как у ленивца. Днем он почти не выходил из своей комнаты, а по ночам Гриша, проходя мимо его двери, нередко слышал треск клавиатуры и какие-то переговоры полушепотом с невидимыми собеседниками.

Однажды утром он просто исчез, даже записки не оставил. На телефонные звонки и сообщения в мессенджерах не отвечал. Родители, впрочем, не сильно обеспокоились.

— Небось, опять в Амстердаме откисает или на Гоа, — предположил отец.

Но Гриша чувствовал: дело куда серьезней.

У братьев прежде не было секретов друг от друга, делились даже паролями от сетевых аккаунтов — на всякий случай. И теперь, когда Гриша набирал на клавиатуре пароль Витиного аккаунта на сайте «Find My Device», то мысленно молился: лишь бы это был какой-нибудь наркопритон в Камден-Тауне или бордель под Прагой. Пусть бы братишка сорвался развеяться с кислотой и шлюхами, пусть бы постигал дзен среди дауншифтеров, но...

Сайт вывел координаты того самого чертового санатория — логова Тарасыча.

И как ни сжималось у Гриши сердце при мысли о том, что его там ждет — мстительный Мысин или сумасшедший Тарасыч с целой армией фитилей, — он должен был найти брата, несмотря ни на что.

Из аэропорта Гриша сразу двинулся в арендованном внедорожнике на трассу М-11. Затем свернул у Солнечногорска и покатил вглубь подмосковной глухомани.

Воздух густел с каждым километром, гроза жадно вбирала влагу.

В конце концов, омытая закатным лучом, показалась табличка «Мкртчян». Ворота были заперты, пришлось бросить машину и лезть через забор. В воздухе пахло грозой, тучи над головой клубились, темнели. Мир стремительно становился серым, бесцветным, словно жуткое пространство из сумки Елизара просачивалось сюда.

Пробравшись через кусты, Гриша увидел у ближнего корпуса то, что заставило его в ужасе отшатнуться, спрятаться за дерево и по-детски взмолиться: «Лишь бы не заметило, лишь бы не заметило!» Впрочем, существо выглядело скорее жалким, чем опасным — один сплошной торс с рудиментарными конечностями, голова вросла в грудную клетку по самое темя. Откуда-то из груди глухо сипело:

— Ярко… Слишком ярко… Как же ярко!

Пришлось брести через кустарники, обдирая одежду и кожу, но Гриша не хотел рисковать и встречаться взглядом с потусторонними глазами этих созданий. Они были повсюду — ползли, висели в воздухе и просто валялись, похожие на умиравших от голода африканских детей с душераздирающих фотографий. То вздутые, то впалые животы, серая кожа, скребущие по асфальту ногти, протяжные стенания. Они заламывали руки и сжимали головы, пока черепа не лопались с хрустом, выпуская облачка какой-то черной плесени, растекавшейся по воздуху. Перхоть из иного мира, они изнывали от боли, ужаса и безумия, в которых тонуло ничтожное их сознание, — настолько сильно в нашем мире ощущалось бытие.

Тут были и сумчатые, но словно изуродованные каким-то жестоким ребенком-гигантом, — с оторванными руками и ногами, располовиненные и обезглавленные. Их глаза — у кого оставались глаза — продолжали безмятежно смотреть на мир и спокойно следили за Гришей, пробиравшимся мимо них.

Еще издали он заметил странное сооружение, растущее из разобранной крыши бассейна. Этакое огромное узловатое корневище и одновременно вышка связи. Неустойчивое, оно покачивалось, как от порывов ветра, хотя воздух был тих, целилось вершиной в самое брюхо низкой, огромной тучи.

Вблизи Гриша разглядел, что башня над бассейном собрана из сумчатых трупов. Растянутые на каких-то рейках, уложенные друг на друга, они были обращены раскрытыми сумками вниз.

Вяло шевелились конечности, беззвучно разевались рты. Сумчатые казались слишком возбужденными, — насколько вообще можно говорить о возбуждении этих флегматичных существ.

Поглощенный грандиозным и жутким зрелищем, Гриша не заметил, как кто-то подполз к нему и вцепился в штанину. Вскрикнув, он пнул наугад во что-то мягкое, отозвавшееся стоном. Вглядевшись, содрогнулся.

— Тарасыч?

Некогда мрачный и пугающий колдун, выглядел жалко. Все его тело превратилось в сплошную рану: ноздри взрезаны, опустевшая правая глазница набита сырой землей, левый глаз почти утонул в гнойной опухоли, на правой руке отрезаны все пальцы, кроме мизинца, с пальцев левой сорваны все ногти. Тарасыча жестоко пытали.

— Не дай... нельзя позволить, чтобы он... Он все делает наоборот! Нельзя…

Колдун захрипел, закашлялся, плюясь кровью, скорчился от боли. Гришу передернуло и пронзило прежде неведомой жутью: «Неужели Витя сделал… это?»

Надо найти брата, и как можно скорей!

Стиснув зубы, готовый к любому зрелищу, любому шоку, Гриша шагнул внутрь здания.

Витю он поначалу не узнал: измазанный запекшейся кровью, тот походил на дикаря в боевой раскраске.

— Братан! А я верил, что ты придешь. Знаешь, вот честно, не хотел без тебя начинать. Ты уж прости, что пропал с радаров. Сам видишь, работал, не покладая рук.

Витя стоял наверху стремянки, прямо среди гротескной конструкции из живой мертвечины. Послушные фитили пристроились тут же и подсвечивали ему, пока он что-то мудрил с нивелиром, вглядываясь в центр «башни» изнутри.

— Вить, ты че делаешь? Что это вообще?

— Прикинь, он даже не настоящий колдун, — говорил Витя, будто и не слышал брата. — Пришлось попотеть, чтобы эта сволочь все рассказала. Оказывается, Тарасыч там, в Америке, у латиносов, вступил в секту, которая поклонялась одному из этих... паразитов из сумки. Оно как-то просочилось в наш мир, и эти придурки думали, что это — божество. Называли его Диос Гритандо — Кричащий Бог. Представляешь? Эта тварь вопила от ужаса, но им казалось, что это крик силы. Идиоты! А Тарасыч — ушлый хер, он быстро выкупил, откуда ветер, понял, как трупы раскрывать на ту сторону, и сдриснул домой — бабло зашибать. Россия ж матушка — страна возможностей, блин! До хера самоуверенный, он даже не подумал, а вдруг что кто-то догадается прийти сюда ночью с банкой собственной крови и напоить этих красавчиков... Ну, короче, я догадался! Дальше — дело техники.

За лихорадочным румянцем и кровавой коркой на гордой Витиной физиономии Гриша разглядел теперь неестественную, землистую бледность. Его взгляд, похоже, оказался слишком красноречив.

— Не ссы, братан, я гематогенкой догнался!

— Вить... Зачем все это?

— Блин, Гриня, ты все-таки удивительный жлоб. Когда Вселенная становится раком, раздвигает булочки и показывает тебе все тайны, ты стремаешься, как целка. Ты что, не понял еще?

— Не понял чего?

— Гриня, ну логика же! Элементарная логика! Если мир в сумке — свалка на задворках нашей реальности, то мы — тоже свалка на чьих-то еще задворках, сечешь? Твари в сумке — наши объедки, а мы, — Витя со значением ткнул пальцем ввысь, в конструкцию из мертвецов над бассейном, — мы их объедки!

— И че теперь?

— Мать твою, ну ты и твердолобый! Если дверь открывается в одну сторону, то открывается и в другую! — Витин взгляд вдруг потускнел, из сумрачного гения, нового Фауста-Франкенштейна, он вновь превратился в жалкого инвалида. — Я не хочу быть чьим-то объедком, Гринь! Не хочу жить на чужой помойке. Не хочу заглядываться на жену брата, не хочу племянника воспитывать вместо сына, не хочу закидываться всяким дерьмом до беспамятства, лишь бы своей ущербности не чувствовать. Да мы тут все ущербны, Гриня. Но когда-то мы и они были одно целое. Плирома! Знаешь, что такое? Ладно, это долго тебе объяснять. Я домой хочу, понимаешь? Домой! Туда, откуда мы провалились в эту клоаку!

И, озаренный синим пламенем фитилей, он исступленно выкрикнул:

— Вывернитесь все!

∗ ∗ ∗

Волна тошноты подкатила к горлу, едва Гриша увидел, как сумчатые, составлявшие башню, медленно выкручиваются, как обнажаются кости, как плоть выворачивается наизнанку, как внутрь тел уходит кожа.

Он зажмурился, чтобы не видеть этот ужас, но в уши вползал влажный хруст, хлюпанье и треск рвущейся плоти. Когда Витя возгласил: «А теперь откройтесь!» — Гриша осмелился разлепить веки.

С хоровым чмоканьем безобразные туши сумчатых разомкнулись, образуя единый на всех тоннель.

Сверкнуло в небе, грянул гром — словно треснула взломанная небесная печать из ангельского сургуча. Привычные законы мироздания рушились. А Витя орал во всю глотку:

— Вижу их, Гриня! Вижу! Они смотрят на нас! Господи, они прекрасны! Я и описать не смогу! Мы же — просто их пыль. Черт, они такие...

Гриша, ослепленный нестерпимым, неописуемым, неименуемым светом, льющимся из тоннеля сумок, судорожно тер глаза. В водопаде света он ощущал присутствие чего-то... невозможного, непредставимого и оттого — запредельно жуткого, как сама смерть, но не привычная наша смерть, а та, что случилась до рождения.

— Гринь, да ты хоть на секунду представь: ты, я, Лера, Макс — все мы были когда-то одними из них, частями целого. И мы можем стать снова. Брат… Пойдем со мной!

Гриша не мог ответить, поглощенный увиденным. Его рассудок бурлил и клокотал, обрабатывая поступающую информацию — эти священные формы, этот заветный свет, эти… он не находил слов. Каждый нейрон, каждый синапс был перегружен до предела. Лишь на самом дне подсознания что-то отозвалось на слова брата, заставило сделать шаг назад; трещиной поползла мысль: «Недостоин!»

— Эх!.. Нужно было сказать тебе раньше, как-то подготовить, что ли. Может, смогу еще вернуться за тобой однажды. А сейчас, прости, Гриня, но я… иду домой!

Гриша увидел только одно — как исчезает в ослепительном сиянии грязная кроссовка брата, отрываясь от последней ступени стремянки.

Волевым усилием вернув себе контроль над рассудком, он рванул вперед, наплевав на все — на кошмарных фитилей, на слепящий свет, на то, что находится в тоннеле из вывернутых наизнанку мертвецов. Гриша схватился за кроссовку, изо всех сил потянул на себя. Брат оступился, едва не сорвавшись, но удержал равновесие наверху.

— Не пущу!

— Отойди, — холодно произнес Витя. Гриша не сразу понял, что в лоб ему нацелено дуло пистолета. — Пожалуйста. Я не хочу этого делать. Всю жизнь я искал... вот это самое. И нашел. Не стой на пути.

— Вить, — Гриша замялся, перед глазами встали жалкие твари, что потерянно ползали по санаторию, — фарш обратно не провернешь.

— Я все же попытаюсь!

Гришины пальцы разжались сами, когда глаза привыкли к свету, и он увидел их. Не облик и не внеземное сияние поразили его отчаянием и скорбью, — но убогость собственного разума, который оказался не способен даже просто воспринять этих существ.

Многоликие, обитающие сразу в десятках измерений, они двоились и троились в его глазах, перетекали друг в друга. Их облик искажался, уродовался до монструозного безумия, полыхавшего ужасом, но какой-то частью сознания Гриша отрицал сигналы органов чувств, твердо веря — они прекрасны, идеальны, божественны.

Пистолет выпал из Витиной руки, когда он сам исчез в неземном сиянии. Его фигурка все удалялась и удалялась, взлетая куда-то ввысь, к небу высшего мира, в котором больше не нужно двигаться с помощью ног.

Но от Гришиных глаз не укрылось, что Витю выкручивает и корчит там, в этом светлейшем раю. Неужели он оказался недостоин? Мышцы на лице лопались в попытке изобразить гримасу, хотя бы отдаленно передающую ужас и безумие, что объяли его там, средь ангелов и богов.

Даже когда Витина фигурка превратилась в точку на иномирном небосклоне, до Гриши продолжал доноситься болезненный, надрывный, на одной ноте вой.

Россыпи божественных глаз, будто звезды, безразлично сверкали из тоннеля.

— Фарш обратно не провернешь, — завороженно повторил Гриша, будто вновь осмысливал сказанное.

Гриша подобрал пистолет и уставился на него. И где ж Витя раздобыл этот ствол? Умудрился у кого-то купить, прилетев в Россию? Заказал в даркнете? Или это пистолет Тарасыча? Впрочем, какая разница!

Гриша проверил обойму: не полная, двух патронов не хватает. И приставил дуло к виску. Мучительно хотелось спустить курок и вырваться из мерзости, которую тут привыкли считать подлинной жизнью.

Но остановила мысль о том, что смерть только отдалит его от сияния божественных глаз, загонит в еще худшую нору мира теней, намертво втопчет в донную грязь мироздания.

И потом… а Лера с Максом — как же они?

Нет! Надо терпеть. До зубовного скрежета, до рвоты — но терпеть. Вгрызаясь в собственное бессилие. Терпеть до полного отвращения к тошнотворной реальности и к себе самому, жалкому насекомому, над которым однажды распахнулось небо, приоткрыв свои тайны. Его тайны. Его суть — высшую, сокровенную сущность перхоти, отрыжки, объедка того прекрасного, частью которого он был когда-то, в каком-то другом существовании.

И Гриша — от нестерпимого мучения в сердце — отчаянно, по-звериному завыл в сияющий над ним тоннель, подставив лицо каплям дождя, что наконец хлынул из гангренозно-черной тучи.

Авторы - Владимир Чубуков, Герман Шендеров