Труба

Примерно в двух километрах от здания городского вокзала, возле Ж/Д путей стоит промышленная дымовая труба. Обычная такая: высотой примерно в три или даже четыре пятиэтажных дома, выкрашенная в красно-белую полосу. В детстве многие думают, что именно из таких труб рождаются облака.

Одним морозным осенним вечером мальчишка начал забираться на неё по неочищенной лестнице. Холодный ветер царапал лицо и ладони, а он всё лез и лез. Преодолев уже больше половины пути, мальчишка посмотрел вниз и понял, что высота уже приличная, а до самого верха лезть ещё долго. Руки стали сжимать лестницу ещё крепче. За его спиной, как на ладони виднелись: железная дорога, неухоженное кладбище, гаражные кооперативы. Если бы он мог в этот момент остановиться и заглянуть за трубу, его взору открылся бы, по ощущениям, почти весь город, такой большой для его обитателей и такой крошечный для него. Однако останавливаться сейчас ему было нельзя, ведь до вершины обязательно надо добраться, потому что именно с неё, с самого пика, нужно совершить прыжок вниз.

∗ ∗ ∗

Об этой трубе и будет моя история.

Её покорение стало главным моим “хобби” в 1998 году. Тогда мне было четырнадцать. Это занятие в конечном итоге оказалось самой опасной авантюрой в моей жизни. Тогда я был как никогда близок к тому, чтобы убить себя. А ведь всему виной “удачное” стечение обстоятельств, хотя, как мне сейчас кажется, иначе произойти не могло.

Долго думал, стоит ли писать об этом, воспримет ли кто-то всерьёз всё написанное здесь? Как видите, всё-таки написал. Написал, с целью открыть глаза тем, кто собирается, или, быть может, уже готов сделать с собой страшное. Возможно, прочитав мою историю, вы найдёте в себе силы остановиться, может, даже, увидите в наших случаях сходства.

Моё детство и начало юности, как я уже обмолвился, пришлись на 90-е годы. Тогда всё вокруг словно кричало о том, что впереди нас ждёт светлое будущее, а все ужасы и потрясения позади. Оказалось совсем не так, и вместо светлого будущего мы получили хер с маслом.

Ребёнком я был не крепким: зрение врождённо -3, со временем оно стало ещё хуже; рост уже в старших классах школы был 161 сантиметр, так что многие принимали меня за младшеклассника. Физической силой также не отличался, канаты и прочие испытания на уроках физры давались с трудом.

В больницах я был завсегдатаем: постоянно сдавал кровь и прочие анализы, проходил по кругу кучу одних и тех же медосмотров у разных врачей. До сих пор помню, как мне делали гастроскопию. Это когда тебе через глотку и пищевод засовывают длиннющую трубку прямо в желудок. Помню и то, как мне лечили нос так называемой Кукушкой. В одну ноздрю засовывали трубку, создающую вакуум, в другую шприц, через который вытягивали гной. Уже тогда я понимал, что я ненормальный ребёнок, все вокруг меня занимались спортом, радовались жизни, а я — нет. Как оказалось, я недоношенный ребёнок: вылез на свет на полтора месяца раньше, чем нужно. Это, пожалуй, многое объясняет.

В младших классах в школу я ходил очень редко: раз семь иногда десять, в месяц. Моим рекордом было отходить подряд три недели. Со временем моё здоровье стало крепче, посещаемость выправилась, но нужных социальных навыков сформировано не было, так что поначалу учёба и общение с сверстниками давались трудно.

В свой адрес из-за роста и отставаний в физическом развитии, я частенько слышал усмешки и обидные подколы. Этой проблеме я нашёл простое решение: стал шутом. В школе я умудрялся найти общий язык с разными людьми, а мои шутки и пародии заставляли смеяться абсолютно всех. Признаюсь честно, все смеялись не столько от глубины моего юмора, сколько от образа самого шутящего, того, какую гримасу я состроил или какую позу принял. Иногда юмор был совсем плоский: заканчивался на банальном хрюканье или скачке по классу, в попытке изобразить Батыя или ещё кого-то.

Все знали меня как того самого угарного клоуна класса, а я знал, что мне нужно каждый день надевать эту маску, чтобы банально не стать мрачным изгоем. Я мог развеселить почти кого угодно, но у самого внутри творилась буря из мыслей и переживаний на фоне комплексов и очень напряжённых семейных отношений.

Дома почти всегда было неспокойно. Мой отец был полнейшим раздолбаем: семью он завёл не из собственного желания, а просто потому, что так надо. Вроде у всех есть, чем он хуже?

Конечно, ему это всё быстро осточертело, и он, решив зажить на полную катушку, забил на своих домочадцев и отправился заниматься рэкетом: попросту говоря ходил по местным рынкам и кошмарил продавцов, если те отказывались платить за точку.

Естественно, ни к чему хорошему такой расклад дел привести не мог. Обстановка в семье все накалялась и накалялась. Квартира стала местом гарантированного скандала, истерик, воплей, битой посуды и выяснений отношений. Казалось, что любое место на земле будет тише и спокойнее, чем родной дом.

Конфликт закончился резко. Это было ближе к концу весны. В один день, когда я вернулся со школы, я застал своего отца в коридоре с увесистой сумкой на плече, в тот момент он был уже полностью одет и натягивал ботинки. Увидев меня, он как бы застыл на несколько секунд, после чего натянул последний ботинок и направился на выход. Перед тем, как покинуть квартиру, отец повернулся ко мне и дал своё последнее наставление: «Запомни, сын, весь мир — хуйня, а все бабы — бляди». С этими словами он ушёл из моей жизни, громко хлопнув входной дверью.

В тот день мама долго обзванивала папиных друзей, а после весь вечер бегала по городу в истерике, искала отца на работе, в кабаках, где он обычно зависал с своими корешами. Я же остался дома, но долго просидеть там не смог, так что уже через полчаса после ухода матери сам отправился на улицу. Поначалу я просто слонялся по городу, как бы тоже в поисках отца, но спустя час брожения перестал отдавать себе отчёт о том, куда иду. Меня переполняло невероятное чувство потерянности, было ощущение, что я смотрел на мир как бы от третьего лица, а всё происходящее вокруг — сон, который я просто созерцаю. Руки и ноги тоже не ощущались как мои, а скорее такие мешки с песком, привязанные к палкам, которые вроде двигаются по моей воле, а вроде и сами. Полнейшая дереализация.

Через некоторое время улицы города стали сменяться заводами, а ещё через двадцать минут я пришёл к Ж/Д путям. Если прийти сейчас туда и встать на тех путях лицом к югу, то справа будут разного рода предприятия, а слева — гаражи, пустыри и городское кладбище, издалека напоминающее лес. Именно в тот день, когда солнце уже заходило за горизонт, я впервые вышел к трубе. Она находилась как раз справа от меня, как бы примыкала к Ж/Д путям. Удивительно, но почти всю дорогу туда я не обращал на неё внимание, но приблизившись на расстояние тридцати метров от неё, всё-таки поднял голову достаточно высоко, чтобы заметить.

Высокая конструкция внушала страх и интерес одновременно, прямо манила к себе. Подойдя ближе, я принялся рассматривать трубу. На протяжении всей её длины были установлены три узких решетчатых площадки для обслуживания и собственно соединявшая их высоченная лестница, под которой почему-то лежал букет уже давно сгнивших цветов.

В тот момент мне вдруг захотелось узнать, какой же сверху открывается вид. Всё хоть и продолжало казаться сном, сейчас было отчасти осознанно, ко мне вернулись чувства, но не тоски и печали, а интереса и колющего страха первооткрывателя. Тогда четырнадцатилетнему мне в голову пришла простая мысль: «А чего бы не залезть наверх»? И я полез, медленно, очень осторожно, отмерял каждое своё движение, чтобы не свалиться вниз. Страх сковывал меня, кричал: не лезь! Но желание увидеть вид сверху перевешивало.

Когда я оказался примерно на уровне крыши завода, я вдруг понял, какая же это опасная затея: до первой площадки оставалось ещё порядка десяти метров, а я уже устал, как собака. В голове вдруг отчётливо возникла картинка, как внизу стоит моя мама и кричит мне, срываясь на истерический плач: слезай, ты ведь убьёшься! Представилось, как я лечу вниз, падаю на железную дорогу, и всё. Прямо сейчас моя жизнь может оборваться.

Осознание этого встряхнуло меня, и я начал, трясясь от страха, слезать вниз. Примерно на полпути спуска я зачем-то ускорился, из-за чего промахнулся, спуская ногу на рейку ниже. Как на зло давление подскочило, в глазах потемнело, я словно терял сознание. Резкое отсутствие опоры под ногой ударило под дых как Майк Тайсон, руки крепко сжали лестницу. В панике я стал искать опору для висящей в воздухе ноги, и в конце концов сумел вернуть её на лестницу. Поглощённый ужасом, я висел где-то две минуты, не решаясь что-либо делать. Но деваться было некуда, так или иначе спускаться пришлось бы.

Остаток пути занял у меня по ощущениям часы, но я всё-таки спустился вниз, после чего лёг под трубой, осознавая, как близок я был к тому, чтобы свалиться оттуда.

— А ты чего тут делаешь, малой? — раздался чей-то голос прямо возле меня.

От этой неожиданности я прямо подскочил на месте, готовясь удирать со всех ног, но эти самые ноги меня не удержали, и я упал лицом в траву. Поднявшись, я увидел над собой обладателя голоса — парнишку лет шестнадцати или семнадцати в чёрной кофте с тремя полосками на обоих рукавах. Лицо украшал шрам, длиной во всю щеку. Засунув руки в карманы, он стоял и с весёлой улыбкой смотрел на меня.

— Я-я тут просто, я ничего-

— Да расслабься, малой, — бросил парень, после чего протянул мне руку, чтобы поднять с земли.

Поняв, что угрозы он мне никакой не представлял, я успокоился и взял его руку.

— Андрей, — театрально представился он.

— Вова, — ответил я тем же.

— Будем знакомы, значит. Ты на трубу залезал что ли? И как, понравилось? — с усмешкой сказал Андрей.

— Не, не очень.

— А чего так? Страшно?

— Ага, — честно ответил я.

— Ха, понимаю, я когда залезал сначала тоже боялся, а потом ничего, привык. Там же на самом деле фиг упадёшь, это же как обычная лестница, ток длинная, перерывы надо делать.

— Ты наверх залезал? — удивлённо спросил я.

— Конечно залезал! Как без этого.

— И как там?

— Офигенно. Невероятный вид открывается. Там сразу такая свобода чувствуется, словно ты возвышаешься над всем миром. Я туда залезаю, чтобы подумать о всяком, или когда проблемы какие-то... Короче помогает думать. Я тебя провести могу, если хочешь.

— Туда? — спросил я, посмотрев на самый верх трубы.

— Да нет же, сразу на верх лезть не надо. Сначала до первой площадки можно и так, постепенно, на самый верх. Это как Эверест покорять, знаешь?

— Нет, не знаю.

— Ладно, проехали, — ответил он, махнув рукой. — Ты сам то как себя чувствуешь?

— Не очень, — мне действительно тогда было ещё как не очень, руки и плечи ныли, ноги гудели, на грязных ладонях побаливали свежие мозоли.

— Так и надо, это считай посвящение. Я так же первый раз залезал. Слушай, а сколько тебе лет вообще, малой?

— Четырнадцать.

— Ну я всего на год старше тебя получается, так что ты точно справишься.

— Тебе пятнадцать? — справедливо удивился я.

— Ну да. Я просто типа переросток.

— Прикольно, — кратко резюмировал я.

— И как ты вообще сюда забрёл-то? Местечко полазить искал?

Так как Андрей был мне на тот момент незнакомым человеком, я плюнул и рассказал ему про всё: про проблемы дома, про отца, что-то про школу. Я прямо сбрасывал с души тяжёлый камень, а Андрей с интересом слушал, прямо проявлял живой интерес к моим словам.

— Слушай, а давай на днях здесь встретимся? Ты завтра как, свободен?

— Да я не знаю даже, — неуверенно, но с интересом ответил ему я.

— Слушай, не парься. Со мной всё нормас будет, будем вместе покорять высоты. Думаю нам обоим компания не помещает, поговорим за жизнь и ещё чего-нибудь поделаем.

— Ну завтра у меня учеба, послезавтра можем встретиться, — сдался я.

— Было бы круто, когда ты сможешь сюда прийти?

— Ну где-то вечером, а чего в городе не встретиться?

— Да я в Березке живу: тут пешком час пёхать, я гулять люблю просто.

— А, понял. Ну тогда я где-то часов в восемь сюда приду. Послезавтра, я имею в виду.

— Замётано, до встречи, Вован!

Распрощавшись, мы разошлись в разные стороны: он в направлении Березки, а я в приподнятом настроении направился домой. Вокруг было темно, но по памяти и огонькам фонарей я выбрался к дороге, а через некоторое время уже к дому.

Входная дверь оказалась не заперта — домой уже вернулась мама. Её обувь и дублёнка были брошены в коридоре, а она сидела на кухне в свитере с горлом и тихо рыдала. Завидев меня, мама медленно встала со стула, после чего подошла ко мне и обняла, пачкая кофту слезами и соплями.

— Всё хорошо будет, сынок, всё хорошо будет, — всхлипывая повторяла она.

А я молчал. До прихода домой мою голову занимала одна только труба, но сейчас серая реальность вернулась. Мир снова стал походить на сон, я искренне сомневался, реально ли происходящее сейчас или сон. Эмоции и мысли стали вихрем прокручиваться в голове, хаотично сменяя друг друга. В один момент я думал о том, как успокоить маму, а в другой начинал панически боятся неизвестного будущего. В тот долгий и, мне стыдно признаться, неприятный момент объятий, я был как никогда потерян.

В голове промелькнуло:

Весь мир — хуйня.

∗ ∗ ∗

На помощь разбитой матери приехала бабушка: мамина мама. Отношения у них были довольно холодные, но бабушка не могла бросить дочь в беде, а тем более, такой.

Они часто вздорили. Бывало, бабушка целый день батрачит, а вечером закроется в спальне и лежит, уставившись в потолок, вот так отдыхает. Мама тогда заходит к ней и начинает очередную беду рассказывать или просит в чём-то помочь, — короче, поддержки ищет. А бабушке вовсе не до этого: она, хоть и любит дочь, отдохнуть хочет, пусть и таким странным способом. Тогда она обычно резко встаёт и начинает гнать маму из комнаты: «Дай полежать спокойно!» Дальше — само собой — ссоры, обиды, но в конце концов всё всегда заканчивалось миром.

Бабушка была набожным человеком и привезла с собой кучу икон и прочей религиозной символики, которая по идее должна была отгонять от нас беду. Был и просто хлам, который наскребли по всем сусекам, чтобы обменять на что-то более полезное. Крутились как могли и в итоге докрутились.

Одним июльским вечером бабушка ворвалась домой, вопя от боли. Услышав её, я бросил уроки и побежал в коридор, чтобы помочь ей. Зрелище было кошмарным: мокрое от пота лицо было искажено гримасой боли и шока, выпученные глаза бегали из стороны в сторону, нос распух и выгнулся дугой вправо, из него струилась кровь, а пальцы... Боже, её окровавленные пальцы правой руки свисали вниз, как плети. Она стояла в коридоре, оперевшись на стену плечом и поддерживая правую руку на весу. Стояла и вопила.

Дальше всё было так, будто пол заменили на раскалённые угли, по которым приходилось прыгать из стороны в сторону, стараясь избегать ожогов. Я собирался вызывать скорую, а бабушка отказывалась, кричала, чтобы я ничего не делал, короче, бредила. Потом на шум пришла наша соседка. При виде испуганного ребёнка и искалеченной старухи, она пришла в ужас. Измученную бабушку уже через пять минут увезли на карете скорой помощи в районную больницу.

Как выяснилось позже, бабушка стала жертвой бандитов, которые возжелали ободрать её до нитки за то, что она не уплатила за место, на котором вела торговлю. Она же, не желая расставаться с ценным барахлом, стала ломать и крушить всё, чтобы ничего не оставить врагу. Такой поступок, разумеется, не вызвал одобрения со стороны рэкетиров, и они разобрались с бабушкой так, как умели.

Когда мама вернулась домой и узнала про случившееся, она впала в отчаяние. А я винил себя в том, что рассказал её эту новость, чувствовал, что в этом есть и моя вина тоже. Оглядываясь назад, я конечно понимаю, что это вовсе не так, но тогда чувство вины накидывалось на меня по любому поводу.

Мама вообще в последние месяцы была не похожа на себя: срывалась по любым поводам, долго кричала на меня и бабушку, а потом рыдала и извинялась. И так почти каждый день.

Между тем с Андреем я виделся каждую неделю. Со времени нашей первой встречи я уже спокойно долезал до первой площадки и готовился к подъёму на уровень выше.

Наш досуг, разумеется, не ограничивался одним только лазаньем туда сюда, мы могли по долгу сидеть на трубе, разговаривая обо всем на свете: я рассказывал про свою жизнь, Андрей — про свою.

Как оказалось, его отец был поехавшим тираном и законченным извращенцем, который долгое время терроризировал свою семью: жену, дочь и самого Андрея. Закончилось всё резко, в один из своих безумных эпизодов, папаша попытался изнасиловать его младшую сестру, прижал её к стене и угрожал ржавым кухонным ножом, как будто самого вида этого уёбища было мало.

Андрей не мог дать этому случиться. Сначала он попытался оттащить отца от неё, пинал и кусал — всё было тщетно. Папаша, упиваясь своим величием, наотмашь махнул ножом, которым угрожал дочери, в сторону Андрея, разрезав ему щеку. После этого он схватил маленького Андрюшу за шкирку и швырнул в буфет, на пол со звоном полетели: чашки, блюдца, расписная ваза.

«Уёбки мелкие, сейчас вас выебу, потом мамаша ваша вернётся, её выебу. Будете пиздиться со мной, я вас всех нахуй переломаю, закопаю потом в сортире, буду ходить, вам в глаза ссать. С дерьмом смешаю вас, уёбки!». Это он кричал на протяжении всей возни. Такие слова навсегда остаются в голове.

Посчитав, что с мелким покончено, он уже собрался продолжить начатое, но тут в шею вонзился осколок от вазы, потом ещё раз и ещё... Кровь хлестала отовсюду: из шеи отца, щеки и крепко сжавшей осколок руки Андрея.

Папаша скончался на месте, в последовавших разбирательствах Андрея оправдали, но нормальной жизни дальше не виделось.

∗ ∗ ∗

Андрей был, можно сказать, философом. Так как других форм развлечения у него особо не было, он много читал. Его любимым произведением, которые легли в основу его верования, были “Записки из подполья”, “Один день Ивана Денисовича” и “Шинель”, как сейчас помню, он приносил мне их, чтобы я тоже просветился. Конечно, мы тогда вообще не понимали, о чём там писал Достоевский, Гоголь, Солженицын и многие другие авторы, а потому трактовали всё, как нам вздумается, но чувствовали себя, разумеется гениальными мыслителями.

Как-то раз во время очередного заката, знаменовавшего то, что времени у нас осталось где-то с час, он начал один из своих монологов:

— Вот ты понимаешь, насколько мы незначительный, по сравнению со всей планетой? Ну вот представь, прямо сейчас ты говоришь со мной и сидишь на этой трубе, только потому, что тебя тянет вниз, к центру земли, неподвластная тебе сила. Бывает, я ручку уроню на пол, так сразу подобные мысли в голову приходят, и я над этой ручкой стою с минуту, в пол туплю.

— Повышенное осознание своего существования, — попытался сумничать я.

— А как мы с тобой познакомились? — продолжал он, не обращая внимания на мои слова, — Представь, если бы твой отец бросил тебя в другой день недели, ты бы тогда пересёкся со мной? Вряд ли, возможно, ты бы пришёл сюда после дождя, полез бы на сырую лестницу и соскользнул вниз, лежал бы потом тут со сломанным позвоночником и мучался.

Я ничего не ответил, на некоторое время воцарилась тишина.

— Вообще вся жизнь — сплошное страдание, взять нас с тобой. У обоих отцы — куски говна, места которым в аду, нам не повезло быть их детьми, и мы вынуждены разгребать то, что они устроили при жизни. Приходится тащится вперёд с пониманием того, что заведомо у тебя шансов никаких нет, потому что жизнь тебя обделила. Ты подумай, скольким людям просто не повезло в жизни, сколько осталось разгребать чужое дерьмо, вместо того, чтобы строить ракеты? А теперь подумай, скольким повезло. Понимаешь, мы заведомо созданы для того, чтобы служить на благо тех, кому повезло родиться с властью в руках и пряником в зубах. Всю жизнь им служим, а потом оставляем детей их детям, чтобы и они продолжали в этом всём чане вариться. Гады, что сверху над всеми стоят, они ведь давно с ума все сошли, только и делают, что как ослы бегут за морковкой на удочке, а тот, кто на них с удочкой сидит, бежит за купюрой на ниточке, а тот, кто купюру держит... Короче, полный бред куда-то стремиться, потому что тобой всегда кто-то будет свой пол вытирать, даже если ты кем-то вытираешь, всё равно тряпкой для других будешь. И потому, Вова, самая естественная часть жизни — это смерть. Смерть — она ведь всех выравнивает. Пускай у одного гроб золотой, а у другого могильный камень кривой, пусть так, но они оба теперь равны. И вот, понимаешь, вся суть жизни: прожить, чтобы сдохнуть, потому что смерть — это идеальное состояние, в ней всё равно и ничего не имеет смысла. И чем быстрее ты помрёшь, тем лучше.

— И чего ты тогда прям щас не прыгнешь? — с усмешкой спросил я.

— Потому что так могут только самые сильные духом, — со смесью зависти и тоски в голосе сказал Андрей.

С того момента он очень часто произносил монологи подобного содержания, и каждый раз он придумывал новые речевые обороты и примеры из жизни, чтобы убедительнее подать свою позицию, как бы пытался мне её навязать. Со временем у него это получилось, и уже к середине летних каникул, на фоне расшатанной нервной системы, я проникся безумными идеями Андреевого абсурдизма.

∗ ∗ ∗

Бабушкины пальцы врачи всё-таки смогли спасти, в больнице ей оставалось лежать всего несколько дней. Мы навестили её сразу после операции, мама тогда попросила меня выйти и долго говорила о чём-то с бабушкой, после чего та потребовала остаток дня её никоим образом не тревожить. Настроение было испорчено у всех, в воздухе висело физически ощутимое напряжение.

Всё время после встречи в больнице мама металась из стороны в сторону, не знала, куда себя деть. Вечером того же дня она не выдержала и отправилась к бабушке, как я понял тогда, она считала себя виноватой в случившемся, или что-то такое, сейчас же мне кажется, дело было в том, что бабушку искалечил мой отец.

Мама часто переставала рационально мыслить, предаваясь эмоциям, но в тот день она была особенно импульсивна. Наверное, она хотела расспросить что-то про отца, а может, считала, что она должна сказать что-то ободряющее больной.

Когда мама вбежала в палату, бабушка лежала, глядя в потолок. В этот момент начался обыкновенный алгоритм действий, и она, выйдя из транса, резко дёрнулась вперёд, в попытке приподняться.

Никто не знал, что так может случиться, это было невозможно предугадать. Когда бабушка резко встала, у неё оторвался тромб. Дальше последовал инфаркт, сперва мама помешкала какое-то время, потом она побежала звать медсестёр, те тоже собирались долго, или недостаточно быстро. В общем, спасти бабушку не смогли. Врачи говорили, что он мог случиться то ли от травм стенок сосудов, то ли тромб оторвался, то ли ещё от чего-то.

Мама была убита горем, а я никак не мог её успокоить. На все мои попытки был один ответ: «Оставь меня, Вовочка, Оставь... Я же тебя не трогаю, так и ты отстань...». И я отстал, перестал пытаться как-то её вытаскивать, тогда я уверил себя в том, что это бессмысленно и даже неправильно, потому что жизнь — это всегда боль, сколько бы ты ни вертелся, нам не суждено быть на верхушке существования. «Пусть лучше быстрее отмучается» — думал я. И за это мне очень стыдно. Дереализация усилилась, так что следующую неделю я ходил, как во сне.

В августе того же года на нас обрушился сумасшедший кризис, жить с одной лишь мамой было тяжело, так как она сама была живой лишь наполовину. Конечно, у нас оставались родственники, которые могли бы помочь: родители отца. Они также не видели его уже почти полгода и связи с ним не поддерживали. С их помощью мы бы смогли пройти через все трудности, которые нам предстояли, без таких утрат, но у них были свои заботы. Да и к тому же с их точки зрения в помощи наша семья не нуждалась, они не понимали наших бед. Да о чём я, конечно они всё прекрасно понимали, будем называть вещи своими именами, им было попросту насрать.

Большую часть времени летом я проводил в поисках денег. За сальные копейки и прочие подачки мыл машины, присматривал за детьми соседей или их пожилыми родственниками, иногда и то и другое одновременно. Такая работа была хороша и тем, что я мог что-то утащить из домов, в которых бывал. По мелочи конечно: где-то какую-нибудь безделушку, лежащую в самом дальнем углу шкафа; понемногу из разных квартир отсыпал себе крупы в целлофановый пакетик, который носил в кармане штанов. За несколько заходов я набирал достаточно. Уже дома из всего этого варил кашу, скорее напоминавшую корм для свиней.

Помню я и то, как наша соседка по лестничной клетке в знак благодарности за помощь по дому накормила меня макаронами с сахаром, для тогдашнего меня, на фоне почти полного отсутствия нормальной еды, это был настоящий деликатес.

Делал всё, чтобы прожить и при этом всё глубже и глубже погружался в мысли о том, что это самое “прожить” не имеет смысла. Как же хотелось бросить всё и просто начать всё сначала, где-нибудь в другой стране или вселенной, но увы, так просто начать жить с чистого листа невозможно.

∗ ∗ ∗

— А ты как держишься, Андрюха? — спросил я как-то его, сидя на третьей площадке трубы.

— Как могу, дружище, но честно тебе скажу, мне уже это всё по барабану. Как там твой пёс говорил, весь мир — хуйня? Прав он на самом деле.

— Получается так, — не желая думать о нём ответил я. — А сестра твоя как без тебя будет?

— Протянут, мама у меня — не золото, но получше твоей будет. Да и к тому же, чё им тянуть-то? Если так подумать, ей некуда стремиться уже, всю жизнь просрала. Им бы тоже было лучше отойти в мир иной.

— Да почему только им, всем некуда стремиться, — уже со знанием вопроса прокомментировал я.

— Во во. Только все слабаки, так что всё равно стремятся, помочь бы им, да только словами бросаться — себе дороже выйдет. Другое дело мы, пока все выбирают, пойти направо или налево, мы выбираем верх.

Около пяти минут мы провели в полном молчании. Такая практика была совершенно нормальной для нас, в это время каждый обдумывал что-то своё.

— Вован, я думаю, пора нам.

— Чего пора? — спросил я, зная, о чём он.

— Уходить из зоопарка нам пора, как и собирались, с трубы.

— У меня мама пока живая, ради неё потянуть можно.

— Нахуя? Она у тебя прям такая вся счастливая и стремящаяся жить? Ничего подобного, сама уже труп ходячий. Хош, зови её к нам, втроём прыгать будем.

Я ничего не ответил, продолжая смотреть в даль.

— Символично будет... три площадки, три человека. Всё ровно делится, — вслух думал Андрей — но вдвоём лучше будет, так шесть на два, будет три, а бог... А насрать, что он там любит на самом то деле.

Андрей усмехнулся, я улыбнулся.

Он был моим единственным другом, так что встреч с ним только на трубе мне было мало. Со временем мы начали выбираться в город, однако много времени там Андрею проводить не нравилось, он считал, что города — это клетки для людей, в которых они вынуждено тратят всю свою жизнь впустую. “Естественными местами” обитания в его понимании были лесопарки, пустыри и заброшки.

За каникулы мы успели облазить все такие места в нашем городе. В особенности интересными были места в западной части города: заброшенные бомбоубежища, лесопарки и т.д.. Там способов проведения досуга было масса: мы вырезали разное оружие из веток деревьев; смотрели за тем, как бомжи дерутся с беспризорниками за место в бомбоубежище; строили “базы” из всякого хлама, который находили на улицах.

Одна такая база был и рядом с трубой. Слева от трубы, как я упоминал выше, были пустыри, местами походившие на мелкие лески. Там мы соорудили что-то наподобие базы: натянутый между двумя сваями и деревьями тент, сколоченный из палеты стол и два табурета. Сооружение это было нужно в первую очередь для меня, так как постоянно на трубе сидеть я не мог, становилось плохо от высоты.

Подобные места для отдыха мы строили и в западной части города, но они выходили паршивыми и довольно быстро ломались. Разумеется, на постоянной основе мы там не бывали, так как путь туда и обратно для Андрея занимал больше пяти часов, но всё же без приключений не остались. Сейчас, чтобы не затягивать, я расскажу только одну историю, связанную с теми местами — мост смерти.

Мостом смерти мы назвали строение, расположенное чуть южнее нормального моста, по которому ходили поезда. Это был собственно мосток, собранный натуральным образом из говна и палок. В длину он был метров так в 150, а в ширину меньше метра. В высоту мостишко был порядка четырёх метров, может и выше, признаться, сейчас точно не вспомнить. До сих пор не совсем понимаю, какую роль несло это сооружение изначально.

Мост представлял собой череду идущих от одного берега до другого подгнивающих деревянных свай, на которых сверху лежала непонятная, заржавевшая железная конструкция. На этой самой конструкции были прикручены видавшие виды доски, на которых в свою очередь сверху были уложены бетонные плиты. На входе к мосту заботливые люди установили решетку с черной табличкой, гласящей белыми буквами: « ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА, ПРОХОД ЗАПРЕЩЕН». Сейчас же эта самая решетка, наполовину погруженная под воду, валялась у основания моста, ожидая, чтобы кто-то отнёс её на металлолом. Тем не менее рядом с ней стоял ещё один знак, красный текст на котором, в силу того, что его половину кто-то зверски оторвал, звучал так: « А ЧРЕЗВЫЧАЙНОЙ СИТУАЦИИ. ОД ЗАПРЕЩЕН.»

На мосту смерти мы тусовались всего два раза, но зато как.

Тогда у меня был такой голубой велосипед, очень дорогая мне вещь. На наши встречи я по своему желанию взял его единожды. Это было ещё в самом начале нашего знакомства.

— Это что? — спросил Андрей, завидев мой транспорт ещё когда я только подъезжал у трубе.

— Как что? Велосипед.

— Не, я знаю, что это велосипед. Я имею ввиду, нафига?

— Чтобы ездить, — удивился я, — ты чё?

— Хрен знает, я ногами ходить люблю, так более человечно.

— В смысле “более человечно”?

— В прямом, так природой задумано, значит надо на ногах ходить, а не педали крутить.

— Ты сейчас бредишь ну прям откровенно, я тебе так скажу. Хочешь сказать, что так бог завещал типа?

— Да ты тупой, как разговаривать с тобой вообще? Велосипед — двигатель прогресса, а прогресс для тебя что? Прогресс для тебя — предзнаменование конца твоего. — нарочито пафосно подвёл итог своим идиотским размышлениям Андрей.

Несмотря на то, что идею эту я не разделял и продолжил ездить на велосипеде по городу, на встречи с Андреем с того момента почти всегда добирался пешком.

Так вот, мост смерти. При первом знакомстве, он не очень впечатлил нас. Сначала мы осторожно опробовали его на прочность, потолкав бетонные плиты ногами, а затем преспокойно пошли переходить на другой берег: Андрей шёл спереди, я сзади, так как места, чтобы идти в ряд не было. Дойдя до другого конца, мы не нашли ничего интересного и направились назад, но на полпути к нужному берегу, Андрей вдруг неожиданно спросил:

— Слушай, ты велик свой ещё не продал?

— Нет, а что?

— У меня идея есть, чем заняться.

На следующий день мы, встретившись у трубы, отправились ко мне домой. Это был первый раз, когда я с Андреем вообще бывал рядом с моим домом. Велосипед я хранил на цепи в подъездной каморке, которой таким же образом пользовался весь подъезд.

— А ты в какой квартире живёшь? — спросил он, параллельно оглядывая лестничную клетку.

— Нафига тебе?

— Интересно просто, я то у чёрта на куличках живу.

— Двадцать девятая.

— Это какой этаж?

— Ты следак что ли?

— Ха-ха, можем к тебе чай зайти, чего-нибудь поделать.

— А ты у нас любитель чего-нибудь поделать, кроме исследования пустырей?

— Так этаж та какой?

— Пятый, там вообще по этажам можно посчитать, если ты не тупой.

— Ну да, можно.

Через час мы стояли на том берегу уже с моим велосипедом. Вы наверное уже догадались, что именно задумал Андрей: проехать весь мост от начала до конца и обратно.

Первым через мост по плану должен был ехать я, так как велосипед мой. Однако одно дело обсуждать то, как будешь ехать на полной скорости через мост шириной в 80 сантиметров, а другое дело поехать. Андрей убеждал меня минут пять, после чего плюнул и потребовал, чтобы я дал ему велик.

Деваться было некуда, так что я покорно отдал ему транспорт, и уже через несколько секунд Андрей затащил его на мост и готовился лететь вперёд.

— Слушай, а ты ездить то вообще умеешь?

— Не особо, — признался он, — ну да и пофиг. Поехали!

После этого возгласа велосипед вместе с Андреем начал набирать скорость. Мост, в силу своей дряхлости, был как бы наклонён вправо, так что ехать по нему конечно было непросто. Особенно непросто, если ты на велосипеде толком не катаешься. Проехав где-то 20 метров на удивление уверенно, Андрей резко вдруг повернул руль вправо, колесо угодило прямо между двумя гнилыми досками, разодравшись об них. Самого же Андрея кинуло вперёд и в бок, после чего он полетел вниз, увлекая за собой мой велосипед.

Вынырнул он уже в нескольких метрах от места падения, течение реки несло его всё дальше и дальше. В тот момент я не думал об канувшем на дно велосипеде, мне казалось, что нужно спасать товарища, правда идей, как именно это сделать, не было.

На берег он выбрался довольно быстро, после чего начал бесконтрольно радоваться своему финту.

— Видал как я?! А? Ебануться окунуться, там ещё железяка со дна торчала, я прям возле неё шмякнулся. Ещё бы чуть позже упал и сдох прям тут. Просто офигенно.

— Мудила, ты велик мой просрал, щас пойдёшь аквалангистом лазать по дну.

— Расслабься, на кой он тебе сдался, этот велик? Я без него живу, и ты проживёшь, — Андрей с характерной ему улыбочкой хлопнул меня по плечу, — бесполезный кусок металла. Зато подумай, ты теперь на шаг впереди всех, так бы тебя велик держал на земле, а без него тебе свободнее станет, проще будет потом всё оставить. Ну ты понял.

Я действительно понял и больше ему ничего не отвечал.

∗ ∗ ∗

И вот, отгремело первое сентября, а я, вместо того, чтобы искать друзей в школе или ещё в каких-нибудь нормальных местах, тащусь на трубу. К началу осени я уже долезал до второй площадки, однако лезть дальше было страшно. Во первых, пугала высота, на которую приходилось подниматься, во вторых дискомфорт внушал сам Андрей, начинавший нервничать всё сильнее и сильнее. Создавалось впечатление, что его как будто всё время лихорадило: он стал говорить сбивчиво и быстро, часто не заканчивал предложения, обрывая свою мысль на полпути. Из-за этих изменений моя вера тоже как бы угасла, и я начал постепенно осознавать, что следую словам человека не такого же потерянного, как я, а настоящего безумца.

— Вован, полезли на верх уже, а? Мне тоскливо уже на двойке сидеть, неделю уже тут, сколько можно уже? — раздражённо спрашивал Андрей.

— Ну давай сначала хотя бы тут освоюсь, — неуверенно предложил я.

— Харе уже, осень всё, тут, а дальше мороз, лестница ледяная будет. Надо сигать наверняка, а не с пол пути. Ёмаё, че за настрой? — Андрей уже начинал нервничать.

— Всё к концу сентября будет, не наседай пожалуйста.

— Я не наседаю, просто ты мешкаешь, что капец. Зря время тратим. Я зря с тобой вожусь, недалёким. Сколько говорю... Ладно, забей, забей. Забей на всё!

К концу лета Андрей полностью сформулировал свой план. В начале осени мы должны были залезть на самый верх трубы, преодолев и шестую площадку, а после прыгнуть вниз с самого верха трубы. В начале мы даже думали сделать что-то символическое, нарисовать на стенке трубы знак, написать послание, но в итоге эти идеи были отброшены, так как шли в разрез с бессмысленностью всего мирского.

Как бы сильно я не уверовал в его абсурдизм, взять, и убить себя, было страшно. Очень мать твою страшно. От мысли, что дедлайн моего конца так близок, я впадал в ужас. Одно дело, продумывать свой суицид, другое — воплотить в жизнь. Всё-таки, как бы отвратительно не было, умереть я ещё успею, а вот на пожить времени у меня так то совсем ничего. В конце концов, всё же может стать лучше?

В моей голове долго не задерживались мысли о том, что я могу просто не приходить к трубе, такой вариант, как тогда казалось, был невозможен. Андрей был моим единственным другом, так что взять и разорвать с ним связь я не мог, хотя в последнее время, как будто бы, даже хотел это сделать.

И тем не менее всё равно приходил, пытался тащить Андрея в город, но всё было даром, он не хотел никуда, кроме трубы. С начала учёбы мы стали видеться ещё реже: всего два раза в неделю, как и прежде. И вот, в субботу пятого сентября, случилось то, что окончательно убедило меня отказаться от задуманного Андреем.

Суббота пятого сентября, я, как обычно, прохожу заводы, выхожу к путям, затем к трубе. Андрей тоже на месте, на этот раз он даже бодрый, словно довольный собой, только вот улыбается и смотрит как-то странно, всё равно также нервно. Завидев меня издалека, он машет рукой и показывает на рюкзак, который зачем-то с собой взял.

— Привет, — Андрей наскоро жмет мне руку, — давай, погнали наверх.

— Привет, Андрюха, ты чё? Всё норм?

— Ага, да, полезли.

И мы полезли, без прелюдий, сразу к делу. Такого никогда раньше не было, и я, разумеется, был немного напуган необычным настроем друга, но всё же доверял ему. По пути наверх я пытался разузнать у него, что он задумал, но тот отмахивался и обещал показать что-то интересное.

Вот мы уже стоим на второй платформе и он снимает рюкзак с плеч.

— Щас, смотри, вот, будем эксперимент ставить, — он открывает рюкзак, затем запускает туда руку, чтобы достать то, что принёс с собой.

Моё лицо искривляется гримасой ужаса и отвращения, желание бежать отсюда сильно, как никогда. С той же нервной улыбкой Андрей стоит и смотрит на меня. Левой рукой за шею он держит грязный, вонючий кошачий труп с перерезанным горлом. Шерсть измазана в крови, глаза уже белые.

— Что ты сука сделал?!

— Это я, это, для проверки. Это я проверил, ну мы, в смысле, сейчас проверять будем, как он о землю, — он бьёт свободной рукой по перилам, — ну как, я и горло проверил уже, а как падать будем ещё не смотрел, так что сейчас мы его сбросим и посмотрим, как всё выглядеть будет.

— Сука, что ты сделал?! Зачем?

— Что значит зачем? Что значит зачем, Вован?! Ну мне надо было попробовать... Короче, я решил, раз уж он того, так можно и сбросить, чтобы посмотреть потом, как мы будем выглядеть. А чё нет? Не пропадать же?

— Ты конченый блять, ты кота убил!

— Чё ты тычешь мне, я типа не знаю. Я знаешь сколько времени на всё это трачу? Мог бы сам взять и прыгнуть, так нет, других спасаю! Ты мне не говори, что я что-то не так делаю, потому что я сука знаю, что всё так! Я тебя с собой из жалости беру, потому что ты не способен ни жить, ни сдохнуть, слабак. Да даже в них тебя не записать... — тут его тон резко перешёл с гневного к обычному, но всё равно сбивчивому и торопливому. — Всё, забей, забей, я не это, ну короче не туда понесло меня. Ты нормальный мужик, а кот... Тебе про кота интересно? Я его не потому что захотел убил, мне надо было, для понимания. Так что ты про меня не думай, что я живодёр какой, вовсе нет.

Сказав это, он отпустил кота и тот шмякнулся на площадку. Затем Андрей подошёл ко мне и положил две руки мне на плечи.

— Слушай, всё будет, как надо, мы сегодня его с третьей будем бросать, давай? Щас туда долезем и сбросим, а завтра уже сами. Завтра сами, да? Заметано?

— Да, — промямлил я, теперь уже скованный невероятным страхом. Все сомнения по поводу этой идеи испарились, было окончательно ясно — надо валить отсюда как можно скорее, плевать. Идеи этого сумасшедшего никак не могут быть правдой.

— Ага, всё, погнали. Давай ты первый, торжественно?

— Давай лучше ты, так спокойнее, а я прямо за тобой полезу.

— Да я же там был уже, я там... Ну хотя ладно, можно. Можно и так сделать. — последние слова он пробубнел уже себе под нос. — Да, так и сделаем...

Я дождался, пока Андрей залезет достаточно высоко, а затем принялся спускаться. Теперь движения были отточены, не то что в первый раз, но всё же страх не отступал, скорее наоборот, был куда сильнее. Однако выбор был очевиден, надо как можно быстрее слезть вниз, а затем бежать отсюда в город и никогда не возвращаться.

— Вован, ты чё?! Вертай назад. Вова? ВОВА!

Но я не собирался ему отвечать, продолжал спускаться, смотря только на рейки. Когда ты так долго совершаешь повторяющееся действие, создаётся странная оптическая иллюзия, будто ты стоишь на месте, а лестница сама движется под тобой, чувствуется, будто теряешь контроль над ситуацией. Это пугало особенно, так что приходилось на мгновения останавливаться, чтобы перевести дыхание.

— СУКА! Ты меня кинуть решил, да? ДА?! Сколько я сделал, чтобы тебя вытащить? Я всё положить собираюсь на это дело, а ты? КУСОК ГОВНА БЕСПОЛЕЗНОГО! Кинуть меня решил, да? Я тоже кину!

Андрей замолчал, а через несколько секунд на голову начали сваливаться какие-то склизкие кусочки, которые потом скатывались за шиворот, затем, смачно хрустнув и чавкнув, прямо на макушку упало тело мёртвого животного. Труп бедняги, ударившись о мою голову, полетел дальше вниз, и уже через две секунды разбился о землю.

Теперь сверху, помимо беспорядочного крика, доносился мерный перестук ботинок о лестницу — Андрей спускался по мою душу.

Дальше я вновь почувствовал себя, как во сне. Я, не долезая до самого низа, прыгаю, раздираю штаны о землю, но быстро поднимаюсь и начинаю бежать. Бегу не оглядываясь, как никогда в жизни. Сердце вот вот вылетит из груди, под рёбрами бьёт нестерпимая боль.

Но за мной уже никто не гнался.

∗ ∗ ∗

Время шло, а учёба — нет. Все мысли были только о трубе. На уроках я вспоминал наши с Андреем приключения, ночью они мне снились. В то же время мама заболела. Ей с момента смерти бабушки часто нездоровилось, но она продолжала стабильно ходить на работу, сейчас же, сил у неё больше не было, так что она оставалась дома и лежала, смотря в потолок, как и бабушка когда-то.

Целую неделю я не ходил к трубе, но на вторую меня не хватило. Нет, я не хотел увидеть Андрея, наоборот, боялся встретить его там. Мне нужно было увидеть трубу, необязательно залезать, достаточно было увидеть. Было интересно узнать, что стало с брошенным сверху котом, может как-то похоронить его нормально. Да, тогда я именно этим оправдал свой поход туда. Как быстро всё-таки отваливаются ценности, которые ты сам пытаешься на себя натянуть.

После школы я, не заходя домой, отправился к трубе. По моим расчётам я как раз должен был вернуться домой часов в пять, и у меня ещё останется время на домашние дела и уроки. С собой в рюкзак я предусмотрительно засунул ещё бабушкину лопатку для огорода, и отрезанный кусок нити. С помощью всего этого я собирался закопать тело несчастного зверька и связать могильный крестик из каких-нибудь веточек.

И снова заводы, и снова кусты, снова такие родные пути. Вот, вновь я выхожу к трубе, такой же, как и в первое наше знакомство. Подойдя ближе, я нашёл кота. От него мало что осталось: передняя часть тела размазана по земле, уцелели лишь задние лапы и хвост.

Смотреть на это было ужасно противно и грустно. «Как мог человек, который ещё недавно был моим лучшим другом так резко измениться?» — думал тогда я. Сейчас, конечно, ужасно жалею о том, что всё время нашего знакомства не понимал, во что ввязываюсь. Хотя, иначе, наверное, быть не могло.

Постояв с минуту над котом, я решил, что вернусь сюда позже с резиновыми перчатками, а может и вовсе оставлю всё, как есть. В конце концов, нужно ли почитать память кота?

Решив оставить выбор будущему себе, я уже начал уходить, но навстречу мне шёл Андрей. Он появился, как из ниоткуда, и спокойно шёл ко мне с той же стороны, с которой пришёл и я сам. По его внешнему виду можно было понять, что ничего хорошего ожидать от этой встречи нельзя. Мышцы лица подёргивались в гримасе смешанной с злобой и какой-то еле уловимой потерянностью; волосы, не мытые кажется уже больше недели, слиплись в непонятное гнездо; обе руки в карманах замазанной строительной пылью и грязью куртки. Он походил на беспризорника, который не ел вот уже неделю и сейчас готовился к тому, чтобы любой ценой достать себе еды.

Я стоял в ступоре, не зная, что делать. Тут Андрей вытащил правую руку из кармана, в ней был нож: кухонный, ржавый, на нём ещё виднелись следы запёкшейся крови. По всей видимости, он проделал им дыру в кармане, чтобы его можно было спрятать.

Тогда никто не сказал ни слова, я просто побежал вперёд по железной дороге, прочь от него, Андрей погнался за мной. Теперь уже я не падал, как при первой нашей встрече, страх колотил как никогда сильно, но ноги не отказывали мне, видимо, месяцы преодоления страхов на трубе дали свои плоды.

Андрей оказался быстрее. Догнав меня, он ухватился свободной рукой за воротник моей куртки, потянул его на себя, я упал. Вопреки моим ожиданиям, резать меня он не стал. Всё было просто: “вставай, пошли”, затем он, держа нож у моего горла, дотащил меня до трубы и скомандовал подниматься. Я просил его не делать этого, говорил, умолял пощадить. Он лишь смеялся и заставлял лезть. Противостоять ему я никак не мог, он был на порядок крупнее меня.

— Ты понимаешь, сколько я сил потратил, чтобы ты сюда пришёл? Думаешь, мы случайно встретились? Я за тобой дней пять следил! Спал сука на санках у тебя в подъезде! Я знал, что ты сюда придёшь. Я знал и ждал. Пути назад не будет, мы с тобой договаривались, в конце августа прыгать, потом в сентябре, а сейчас ты вообще заднюю дал?

— Зачем тебе я? Какая разница?!

— А ты послушай трубу, — Андрей жестом предложил мне прислонить ухо к трубе, — я это только недавно понял. Труба живая, и она... Не знаю, кто она, но вот то, что от неё можно услышать вселенскую истину, я точно уверен. Я же, после того, как ты свалил, не знал, что делать. Но потом из трубы голос услышал. Он то мне всё и разложил по полочкам. — дёргано объяснял он.

Я приложил ухо к трубе, но ничего не услышал. Тем не менее я ещё минуту стоял, делая вид, что что-то пытаюсь уловить, хотя на самом деле думал о том, как мне спастись. И вот, кажется, в голову пришла идея, как можно убедить его оставить меня.

— Слушай, мне надо вернуться домой и попрощаться с мамой, так будет правильнее, а потом сразу сюда.

— Знаешь, что это значит? Не знаешь? Ну да, конечно не знаешь, откуда тебе знать? Это значит, что я посланник трубы. Только я могу её слышать и только я могу тебе её слова донести, потому что я самый настоящий человек. Потому что я правду о мире узнал. Даже жаль мне всех тех, кого спасти не успею.

Он совершенно проигнорировал мои слова. Такой поворот сбил меня с мысли, что ответить на это, идей у меня не было.

— Всё, не тянем, не тянем. Полезли. Ты первый, я за тобой, на самый мать его верх. На самый верх! Понял?

Делать было нечего, пришлось лезть.

Мы лезли, кажется, вечность. Холодный ветер царапал лицо и ладони, а мы всё лезли и лезли. Преодолев уже больше половины пути, я посмотрел вниз, но возглас Андрея заставил меня продолжить подниматься. Руки стали сжимать лестницу ещё крепче. За моей спиной, как на ладони виднелись: железная дорога, неухоженное кладбище, гаражные кооперативы. Если бы я мог в этот момент остановиться и заглянуть за трубу, моему взору открылся бы, по ощущениям, почти весь город, такой большой для его обитателей и такой крошечный для меня в тот момент. Тогда я предпринял последнюю попытку разжалобить Андрея.

— Как мама твоя с сестрой жить будут? Андрей, как? Ты о них подумай, ты же им даже помочь не сможешь! Сколько людей ты оставишь в неведеньй, это же просто эгоизм! Мы вдвоём уйдём, а остальные? Послушай, давай обдумаем ещё раз.

— Я ЭГОИСТ?! Я эгоист?! Ах да, ты ведь не знаешь ничего... Я их не оставил. Я их убил, — на этом слове его голос дрогнул, — пока они спали, я им... Я этот план долго готовил, ещё в конце весны начал. Думаешь, это просто? ДУМАЕШЬ ЭТО ПРОСТО, ПЕРЕРЕЗАТЬ ГЛОТКУ КОМУ-ТО?! Какое ты имеешь прав называть меня эгоистом? Я всё ради близких делаю! Я всё делаю, пока вы тупите! Я НЕ ЭГОИСТ! И для тебя вот, тоже... А ты даже оценить этого не можешь.

Теперь ситуация приняла наихудший оборот, против меня стоял не просто конченный школьник с ножом, а настоящий хладнокровный убийца, переубедить которого словами, кажется, было невозможно. Настало время думать, как можно силой выйти из этой ситуации.

И вот, я, подгоняемый ножом, дополз до четвёртой площадки и встал на ней. Андрей всё ещё лез. Правая рука его была занята ножом, он прижимал его к ладони большим пальцем так, что для того, чтобы держаться за рейки, он использовал только четыре пальца. Идея пришла в голову быстро. Я резко ударил ногой по пальцам его правой руки, раздался гневный вопль, похожий на рык, он отпустил рейку, но нож не выронил. Затем я поднял ногу, чтобы вновь ударить его, на этот раз по левой руке, но Андрей вновь оказался быстрее. Нож вошёл в стопу где-то на 3 сантиметра сквозь ботинок, я почувствовал, как по носку растекается тёплая кровь. Затем в мою сторону полетел ещё один удар, я отпрянул назад, Андрей, воспользовавшись возможностью, переместился ещё на рейку вверх. В последнем отчаянном рывке, я вновь попытался ударить его, на этот раз в голову, но удар получился неловким, нога соскользнула с черепа в сторону, и я чуть не упал вниз. Благо, успел ухватиться за перила. Рывками Андрей выбрался на площадку и со всей дури вмазал мне кулаком в солнечное сплетение, от чего я упал вниз и остался в лежачем положении.

В этот момент я вспомнил, что в моём рюкзаке есть та самая бабушкина лопатка, которой можно попробовать отбиться от Андрея. Конечно, идея бредовая, что может сделать гномик с лопаткой против великана с ножом, а наша схватка, без шуток, выглядела примерно так. Вот, я быстрым движением скинул рюкзак со спины, расстегнул молнию, уже собрался достать лопатку, но тут в меня вновь прилетел удар, на этот раз ногой в челюсть. Вспыхнула резкая боль, изо рта потекла кровь. Я откусил себе кончик языка.

— Вот что сейчас будет. Ты перелезешь перила и прыгнешь вниз, а затем я полечу за тобой, понял? Понял? ПОНЯЛ?! — Андрея лихорадило, он дёргался, обтачивал нижнюю губу о зубы верхней челюсти, глаза его бегали в разные стороны, слова звучали сбивчиво.

Терять мне было нечего, я исчерпал все надёжные варианты спасения, так что оставалось только одно... Я поднялся на ноги, посмотрел на Андрея и сказал: “Понял”. Этого он явно не ожидал, и на момент как бы весь остановился, словно стал статуей. Он что-то попытался мне ответить, мол, труба в своих пророчествах про меня не забыла, но я резко ринулся на него, влетев головой в живот, затем наотмашь ударил кулаком ему прямо в пах. Всё длилось не больше пяти секунд. Андрей отшатнулся назад и вроде как собирался всадить мне ещё раз, но нога его угодила прямо в лестничный проём. Оступившись, он полетел вниз,с хрустом ударившись спиной о край лестничного проёма.

Видеть, как живой человек летит вниз с такой огромной высоты, это очень странное чувство. В тот момент весь мой ужас сменился чем-то неясным, словно я вообще перестал что либо ощущать и одновременно, где-то фоном, ощущал всю тяжесть этого момента.

Надев рюкзак обратно я начал спускаться вниз. Казалось, что я победил в этой схватке, но почему-то чувство облегчения всё никак не приходило. Спускаться было больно, стопа ныла на каждой рейке, да и в целом создавалось ощущение, что я вот вот отключусь и просто полечу вслед за Андреем.

И всё же я удержался. Эта фраза, кажется, описывает всю мою жизнь.

∗ ∗ ∗

Люди действительно “разбиваются в лепёшку”. Я как мог старался не смотреть на труп Андрея, но он всё равно попадался мне на краю глаза. Сложно было разобрать, где что находится. Конечно, это можно было сделать при детальном рассмотрении, но увидев тело лишь мельком, можно было подумать, что человека засунули в блендер. То, что я запомнил наверняка — это его голова. Она была расплющена, как кусок теста; верхняя часть черепа была открыта, из неё, как из банки газировки, которую перед открытием с силой потрясли, вылетели ошмётки его мозга.

Было невыносимо даже думать о том, что я нахожусь рядом с трупом, хотелось скорее отсюда бежать, бежать домой, закрыться на все замки и сидеть там до тех пор, пока неведомая напасть не пройдёт. Что именно это была за “напасть”, я не понимал, но инстинкты говорили бежать.

В моём положении бег был затруднителен, нога продолжала ныть, но останавливаться я не стал. Как именно я дошёл до дома, вспомнить сейчас тяжело, да и все эти ощущения я скорее воспроизвожу по образу воспоминания, чем по истинным чувствам. Мозг хорошо забывает всё плохое, чтобы нам было легче жить.

Через некоторое время я перестал пытаться бежать, затем перешёл на медленное прихрамывание. Ближе своему дому, я почувствовал, что с моих плеч свалился невероятно огромный мешок, наполненный моральными дилеммами. Я понял, что лучше всё-таки жить.

Подъезд — лестничная клетка — входная дверь, и вот я уже почти дома, можно будет обработать рану, лечь и забыться, не навсегда, а так, до завтрашнего дня. Завтра я смогу вновь встать из своего забытья и пойти что-то делать. Пока ещё не придумал что, но это всё же лучше, чем вообще ничего и никогда. К моему удивлению, входная дверь была открыта. Я вошёл внутрь и окликнул маму, но ответа не последовало. Затем я осторожно прошёл в глубь квартиры, через коридор к двери в спальню, где она лежала.

Мама, согнувшись в неестественной позе, упала лицом вниз на кровать в спальне. Простыня и одеяло были насквозь пропитаны кровью, натёкшей из её шеи, в которой было три ножевых ранения.

Тогда я сломался, впал в истерику. Я просто сидел в дверном проёме, рыдал и завывал. Через какое-то время наша соседка услышала меня, вошла во внутрь, нашла меня, вызвала полицию. В моей голове есть только кадры, из которых можно составить цельную историю, но то, сколько времени я сидел в комнате с мёртвой матерью, как долго на место ехала полиция, я не помню.

Я никогда не узнаю наверняка, как именно Андрей провернул это. Возможно, он долго звонил в дверь, пока мама не устала от этого и не пошла открывать. Может быть, он представился моим школьным товарищем, выдумал какую-нибудь причину, по которой он пришёл ко мне домой, возможно забрать какую-нибудь тетрадку с домашним заданием или что-то ещё. Потом мама отправилась назад к кровати, так как сил на то, чтобы ждать, пока Андрей уйдёт и закрывать за ним дверь не было. В этот момент, он наверное подкрался к ней сзади и убил.

Чувство вины — это возможно самое сильное из всех чувств. И я до сих пор, вспоминая всё это, виню себя в том, что так и ни разу нормально не поговорил с ней после смерти бабушки, в том, что ни как не помог ей справиться с эмоциональным напряжением. Вот уже 27 лет я виню себя.

В полицейском участке про маму я рассказал всё, как есть, про ногу соврал, мол, на осколок наступил, когда гулял на пустыре, который в другой части города. Про Андрея решил умолчать, так как не хотел, чтобы на меня повесили его убийство.

К моему удивлению, к себе меня взяли папины родители, непонятно где пропадавшие всё это время. Вопреки моим ожиданиям, они не были моральными уродами, которые думали только о своём благосостоянии, а скорее несчастными родителями, потерявшими сына. Я, признаюсь честно, до сих пор не очень понимаю их, да и сами они, кажется, тоже не очень понимают себя. Сейчас вдаваться в подробности моих отношений с ними не вижу смысла.

Историю всей моей дальнейшей жизни рассказывать полностью здесь я не буду, так как это вам и мне не зачем. Конечно, я очень долго оправлялся от пережитого, но благодаря поддержке бабушки и в особенности дедушки, я смог начать нормально учиться. Оказалось, что у меня неплохо получается чертить, да и в целом с математикой я ладил хорошо. По удачному стечению обстоятельств, мой дед был инженером-конструктором, так что он помог мне выбрать нишу, в которой я стал реализовывать себя: техник-архитектор. Впоследствии специалист из меня вышел на удивление солидный, да и каких никаких друзей я во время учёбы смог завести.

∗ ∗ ∗

Что натолкнуло меня на то, чтобы написать этот текст? Я уже долгое время не бывал в родном городе, семья и работа связали мне руки. Тем не менее, осенью этого года, я закончил работу над проектом в Москве и нашёл время, чтобы слетать к бабушке с дедушкой, впервые за десять лет.

Бабушка с дедом тепло приняли меня, сначала долго расспрашивали о том, как я устроился, потом мы вместе смотрели старые фотоальбомы, затем ностальгический порыв привёл меня к перебиранию старых вещей, среди которых я нашёл ту самую лопатку, которой собирался вырыть могилку для кота. Тут на меня вновь нахлынул поток воспоминаний.

Вечером того же дня, я позаимствовал машину деда и отправился на городское кладбище. Там я купил небольшой букет ирисов, а потом, немного подумав, взял ещё один. Затем я выехал с территории кладбища и привычными тропами направился к трубе. Вокруг на первый взгляд ничего и не изменилось, всё те же пути, всё те же деревья и заводы, а вот и всё та же труба, возвышающаяся над всем миром. Только теперь лестница наверх перекрыта решёткой, её поставили здесь после того, как нашли труп “подростка суицидника”. Я подошёл к решётке и положил возле неё оба букета.

В этот момент задул прохладный ветерок, знаменующий приближение зимы, шумела листва деревьев, которые видели всё, что здесь происходило, и словно встречали меня. Было не ясно, осуждают или одобряют они меня. Где-то вдалеке слышался шум проезжавших мимо заводов машин, но сами предприятия молчали. В голове вязкими образами проносились воспоминания былых времён, но в один момент поток мысли прекратился, оставив меня наедине с шумами окружающего мира.

В голове промелькнуло:

Весь мир — лестница.