Эктов

Памяти Александра Исаевича Солженицына

- Ну сколько можно-то уже…. Товарищи….

- Гусь свинье не товарищ, - рослый чекист в гимнастерке отвесил Эктову звонкую оплеуху.

Павел Тимофеевич сидел на табуретке со сведенными за спиной руками. Чекисты, видимо, хотели, чтобы допрос проходил в самом неприятном положении тела. Он уже два раза рассказал все, что знал, и проговорил свое предложение. Но они не останавливались, как будто им было не важно, что скажет арестованный повстанец. Как будто, им просто хотелось снова и снова бить и мучить его. И он, конечно, понимал их. А как бы он поступил сам, если бы его боевым товарищам, еще живым, засыпали зерно в распоротые животы? Да также бы поступил. Вот он, Пал Тимофеич Эктов, партийная кличка – Эго. Вот он, кто сжигал живьем чоновцев[1] и комиссаров. Он, знамо дело, сам не сжигал, но приказы отдавал.

Впрочем, Эктов привык к боли задолго до того, как сдался. Этим его было уже не удивить. Зубы ему не выбили, а значит, хотели, чтобы он говорил четко. Значит, надежда быть услышанным еще не умерла.

Стоявший здесь же чекистский начальник явно жаждал подробностей. На нем не было знаков различия, но окружающие вели себя с ним подобострастно. Неприметная внешность с примесью корня Ессеева[2], пенсне, бородка клинышком. Вел он себя подчеркнуто интеллигентно, как-то по-старому. Эктов сначала силился вспомнить, где уже видел это лицо, но потом оставил попытки. Он здесь совсем не для этого.

- Давайте сначала, с чего началось, только четко – подал голос начальник. – Воды ему дайте!

Последние слова были обращены уже к подчиненным. В момент перед лицом Павла Тимофеевича возник граненый стакан. Эктов облизнул губы. Он слышал о том, что под видом воды комиссары подавали арестованным кислоту. Впрочем, его просили говорить, он видел это по взгляду чекистского начальника, а потому, переборов сомнение, отпил из стакана. Вода.

Глубоко вздохнув, Павел Тимофеевич начал.

∗ ∗ ∗

С чего все это началось? Он мог начать с того, что всегда радел за простого крестьянина-хозяина. Мог бы рассказать, как отсиживался всю Гражданскую. Как жена его отговаривала, Павлик, мол, зачем тебе, о нас подумай. Как ликовала половина Тамбова, когда мамонтовцы[3] вошли в город. И как ликовала другая половина, когда на следующий день белые позорно бежали. Как пьяные чоновцы требовали себе крестьянских дочерей для поругания. Как отбирали последнее у селян, обрекая их на верную смерть. Как он, Эктов, поднял вместе с Антоновым красное знамя. Они – тоже красные, просто против большевиков….

Но это началось позже… Это началось, когда Антонов был готов идти на Тамбов. Когда чоновцы и красноармейцы позорно бежали из уездов, а местные чека уже думали об эвакуации. Когда в уездных городах сбрасывали с крыш большевиков…. Это началось в Кирсановском уезде губернии. Как странно… именно в том уезде, где едва ли ни все от мала до велика поддержали Антонова….

Началось со странных донесений. Армия у них была хоть и повстанческая, а связь налажена. В каждой деревне свои люди. Свои подразделения, полки, бригады. Эктов, ясное дело, как начальник штаба, собирал все донесения прежде, чем передавать Антонову. И вот с сентября пошли донесения. То, мол, корова пропала. То бабы пошли в лес, да не вернулись, искали – не нашли. Ну пропали и пропали. Корова, конечно, дело серьезное. После стольких лет войны, мало у кого скотина своя осталась в хозяйстве. А они на то и не большевики, они власть народная, да не на словах, а то брехать каждый умеет. Пропала корова – надобно разобраться. Людей у армии свободных не было, но Эктов все же старался, хлопотал.

А то и совсем диковинные вещи доносили. В одном селе комиссара убили. Убили, да и убили, казалось бы… Так только то село к Антонову перешло еще в августе. А комиссару тому тогда же живот вспороли, зерна насыпали, а на грудь повесили табличку: «ЖРИ!» И вот, значит встал он. Как доносили, кособоко, не то шел, не то полз, выл. Выл воем нечеловеческим. Не было в этом вое ничего подобного тому, что мужики слышали. Вреда особого он не наделал. Стали его вилами колоть. Стрелять. Потом сожгли. А, когда горело тело комиссарово, как будто слизняк из него полез. Мужики и описать его не могли. Крутился слизняк и выл. Горел, и дым от него был смрадный. В общем и донесение такое, будто белены объелись. Да только надежные мужики это были, на позиции пить бы не посмели и чушь собачью писать в штаб бы не осмелились.

Эктов вспылил сначала, послал в то село ординарца с донесением. Чтоб больше чуши такой не писали. А ординарец возвращается – ни жив, ни мертв. Видел, своими глазами слизняка видел, обгоревшего. То ли слизняк, то ли сороконожка. Вроде как тело рыхлое, мягкое, а из тела отростки растут, видимо-невидимо. Видели когда-нибудь червяка в пол человеческих роста? Вот и он не видел. Да только не это его напугало. Не успел он приехать в село, как сообщили – беда. Бабка одна в своем доме с утра увидела, как стал у нее комод туда-сюда ходить. Сам… Чертовщина? Да не совсем. Из комода как будто проволока полезла, в разные стороны, тонкая, черная, завивается, опутывает. Бабка убежала. А через пару часов проволока эта всю избу и опутала. И стала изба трястись и выть. Выть нечеловеческим воем. Выть тем самым воем, что выл мертвый комиссар. И полезла из нее проволока эта, дальше-больше, к деревьям, к кустам, к сараю. И ординарец Эктова видел все это! Своими глазами видел. Местные решили, от греха избу жечь. Подошел один, ринулись к нему черные жгуты, схватили, потащили укутали… Он и крикнуть не успел. И вой, нечеловеческий вой…

Многие испугались, в лес побежали. Ординарец с парой мужиков крепких кое-как с духом собрался, притащили самогон, стали издалека бутыли в опутанную избу кидать, а потом и пахли зажженную. Занялась изба, загорелась… И вой… вой стоял такой, что уши у всех заложило.

Донес это ординарец и сразу сказал, что тогда, в тот самый момент, слыша этот вой, он в Бога уверовал. Эктов смутился. Он своим людям верил. Хотя и с трудом можно было в такое поверить. Но уже через дня три началось. Началось по-настоящему. Донесения полетели со всех концов уезда. То в лесу увидят зайца, который на всех восьми лапах едва ползет, а потом хруст шкуры, и из крови, из мяса заячьего выползает то ли улитка, то ли каракатица какая. То ворона замертво наземь упадет, и из нее лишние крылья полезут, незнакомые, перепончатые, как у черта на картинках. А то и полено из костра выпрыгнет и начнет бойцов преследовать, пока они врассыпную до ближайшего села не добегут.

Но самое страшное – деревья. Деревья в лесах покрывались какой-то то-ли слизью, то-ли кровью, черной, густой, вязкой. Мхом порастали, чужим, незнакомым, разноцветным. Одно такое дерево средь бела дня двух бойцов в себя втянуло. Сожрало, стало быть. И, если бы не третий повстанец, который это своими глазами видел, никто бы и не поверил. А того повстанца три раза на расстрел выводили – он от своих слов не отказался.

Дошло до того, что повстанцы стали бояться леса. Привычные деревья, привычные звери, птицы, все стало иным, чужим. И даже запах стал другим, непривычным, незнакомым. Те, кто раньше лес, как свою пятерню знали, теперь ходили с опаской, шарахались от незнакомых, черных деревьев. Но и в деревнях покоя не было, хотя и меньше там водилось этой чертовщины. Порой, то изгородь вековая черные корни пустит, то крест на церквушке волосатыми лапами, как будто паучьими, прорастет.

Церковь… Местные пытались что-то сделать. Упрашивали попов, каялись. Ничего не помогало. Служили попы молебны, возглашали ектении, все без толку. А чертовщина эта из леса в села стала лезть. Жрать, видимо, захотела. Коровы, козы – у кого были, ребятишки, бабы… Все ей сходило за пищу.

Один сельский богомаз, давно спившийся от безденежья, намалевал несколько таких типажей. Диковинные животные… С обилием глаз, ног, хвостов, без начала и конца… То есть, непонятно, где зад, где перед. Зубы повсюду… или жвала… Бойцы, конечно, да и простые мужики, тоже сложа руки не сидели. Ловили, кололи вилами, стреляли, хоть и патронов не хватало… Жгли. Но без толку. Прибывали и прибывали диковинные чудища. А рядом с одним селом повстанцы видели целую гору, буквально гору, высотой в десятки метров, живую, извивающуюся и воющую. И от ее воя не только уши закладывало, но и земля тряслась. Попробуй такую сжечь!

А дальше стало еще страшнее. Повстанцы крестьян из одного села вели в сторону Рассказово. Бежали крестьяне, на все были готовы, лишь бы сбежать. Понятное дело, бойцы им для охраны нужны были, в лес сами уже ходить боялись. И вот одна баба, ни с того ни с сего как заорет или, может быть, зарычит. Только одно слово: «Ро! Ро! Рооооо!». И так рычит, воет. И глаза светом налились, каким-то синим, незнакомым. Выла баба, тело ее дергалось. Бойцы пуганые были, да испугались. За наганами полезли. А баба все воет: «Ро! Рооооо!». Тело ее начало вертеться, как будто пляска какая цыганская. И вой этот. Другой, не такой, что исходил от чудовищ. Осмысленный что ли. С диким треском лопнуло пузо у бабы, кровь во все стороны…. А из пуза масса белая со щупальцами, отростками и этим бесконечным «Роооооо». Бойцы давай стрелять, а масса эта покатилась, быстро так. Не поползла, а именно покатилась, в лес, подальше. За мгновенье скрылась из виду. А потом и еще такие же истории. Люди стали из себя чудовищ исторгать. И всегда с огнем синим в глазах, как будто глаза в момент целиком синими стали и с этим воем чудовищным, «Рооооо».

Антонов скрипел зубами. Простые крестьяне, ради которых он и взял Кирсановский уезд, покидали его. Бежали, как могли спасались. Хоть к большевикам, хоть к чоновцам. Лучше в тюрьму, лучше на расстрел, чем стать пищей для гусениц и слизняков, чем быть разорванным неведомыми щупальцами и лапами. Чем самому извергнуть из своего тела чудовищного слизняка. Да и сами повстанцы уже не хотели сражаться. Лес больше не был им домом. Раньше он укрывал, защищал, словно заботливый отец, принимавший тамбовских крестьян, как своих детей, закрывавший их от врагов. Теперь сам лес стал чужим, недобрым, стал врагом. А, значит, и тамбовский мужик, простой и бесхитростный, шел навстречу большевику, поднимая руки. В лесу уже не спрятаться, лес чужой, а большевик, он хоть и душегуб, а человек…

А очень скоро и сам Эктов увидел воочию то, о чем ему столько раз доносили. Не только увидел, но и почувствовал…

Небольшой отряд антоновцев шел вдоль леса. Вглубь заходить боялись, ружья держали наготове. В седлах сидели крепко. Каждый миг готовы были пристегнуть коней. Боялись не большевиков, они к Кирсаново еще близко не подходили, а чудовищ. Отряд вел Эктов. Людей не хватало. Кто сбежал, а кто и пропал. И не хотелось Эктову думать о том, куда пропал и как. Оно ведь и проще, когда не видишь, и не знаешь. Вдруг дернулась лошадь. Передернуло командира. Бойцы к нему – что, мол, Пал Тимофеич? Увидел чего?

- Да нет, - покачал головой Эктов, усмиряя лошадь, - дрожь какая-то.

- Какая такая дрожь? – вопросительно смотрели бойцы.

- Да дддрожь… - Эктова снова передернуло, синий огонек в глазах блестнул. – Дророжь. Чегой-то… А так? А так хорошо мне. Хорошо. Рошо. Ро. Ро. Ро. Ро. Рооооооо!

Командир попытался улыбнуться и, побелев, повалился из седла. Понимали бойцы, что случилось, едва не плача подняли Эктова, уложили поперек седла. Видно было, что долго не протянет. Знамо дело, уже чертова живность в нем завелась. Хотели в село везти, спорили. Командир все-таки, да и какой! Слова плохого простым мужикам не сказал, хоть и интеллигент.

Лошадь упиралась, еле шла. Словно чувствовала, что везет. Ругались повстанцы. Не дотянуть до села. А бросить нельзя. Командир…

Дотянули кое-как до какого-то села, что и селом-то назвать нельзя, так, пара домишек ветхих. Другого бы в лесу бросили. Но Эктова не оставили. Стащили с лошади, внесли к бабке какой-то в хату. Этого всего Павел Тимофеевич не помнил. Он разве что помнил страшную боль, пронзившую все его тело и не дававшую прийти в себя. Сознание покинуло его, но это был не обморок. Это было помутнение, которое приходит от нестерпимой боли.

Долго говорили с бабкой повстанцы. Просили, объясняли. Понимала она, что хворого командира привезли, но то ли не знала, то ли не хотела вслух сказать, чем он хвор. Чуть не плакали бойцы, оставляя у бабки Эктова. Лучше бы бросить, конечно, просто оставить в лесу. Знамо дело ведь, что из него вылезет. Но нельзя так с человеком, а тем более – с командиром, нельзя.

Ускакали повстанцы, оставили Эктова бабке. И тут началось для Павла Тимофеевича самое страшное. То как бы просыпаясь, то снова проваливаясь в беспамятство, Эктов испытывал чудовищную, нечеловеческую боль. Нестерпимая боль пронзала все его существо. Он пытался кричать, пытался свернуться, как ребенок, вопить, трясти руками и ногами, сжимать зубы – ничто не помогало и ни на секунду не могло облегчить боль. Только утрата разума казалась избавлением. И Павел Тимофеевич, без сомнения, в тот момент выстрелил бы себе в лоб, лишь бы это окончить. Но боль не давала ему встать и достать наган.

Бабка, понимая, как плох привезенный командир, не решалась даже подойти к нему поначалу. Потом все же приблизилась. В бреду, в забытье, видел Павел Тимофеевич, как сует она ему в зубы кружку, как укладывает мокрую тряпицу на лоб, как укрывает одеялом. Потом опять отошла, у икон встала. Молилась.

Так и шли часы, а, может быть, дни или недели. Молилась бабка. Выл Эктов. Поила бабка его то травами, то самогоном. Вертелся от боли и скрипел зубами Эктов.

Самогон не заглушал разума, а травы не приглушали боль, но, видно, всему свое время приходит. Отпустила боль Эктова на мгновение. А потом резко ударила, заставила еще сильнее выть, рвать на себе одежду, словно что-то новое, неведомое, прорастало прямо у него в груди и рвалось наружу. Вскочил на ноги Эктов, как только боль отступила от них. Вскочил, и тут же заносился по дому, кричал, сжимая от боли зубы, искал револьвер – нет револьвера! Кричал Павел Тимофеевич на бабку, но не отдавала она револьвер, только вжалась вся в угол и шептала молитву. Бессильный, снова упал Эктов на постель…

Не знал Павел Тимофеевич, сколько прошло времени, сколько пробыл он в беспамятстве, сколько поила его бабка травами да самогоном, сколько молитв шептала. Да только очнулся он, а боли нет. Даже не поверил сначала. Прислушался к себе – нет! Повел головой – нет бабки в избе. Сил не было, видно ослаб командир, пока мучался. Пошевелился, кое-как приподнялся, сел на постели, потянулся, и понял в момент, что теперь стал кем-то другим. Словно вот он, Павел Тимофеевич Эктов, а в тот же самый миг и не он совсем, а кто-то другой, кто-то, кто может одним движением мысли шевелить бесчисленным множеством конечностей, отростков, похожих на червей щупалец. И вся эта кишащая, переплетающаяся блестящая масса, вроде как, и есть Эктов, а вроде и нет, хоть и часть его. И мгновенья хватило, чтобы Павел Тимофеевич понял все, как будто ум того, кто вошел в него или прошел через него, теперь стал и его умом, как будто этот кто-то отдал ему всю свою душу.

∗ ∗ ∗

Повстанцы спорили. Одни брали слово, другие перебивали. Военсовет постепенно превращался в базар, где каждый хочет перекричать другого. Антонов пытался успокоить командиров, навести порядок, но тщетно. Не даром они за вольницу воевали, чтобы теперь порядок соблюдать. И ясное дело, вопрос серьезный. Шутка ли? Просить помощи у красных?! Большевиков, с которыми бились насмерть, теперь упрашивать помочь, когда делу конец замаячил.

Вот каждый и тянул руку и пытался свое вставить, а стены сельской церкви, где проходил совет, гулом отвечали на каждое слово. И все думали, как, мол, просить большевиков. Красным то оно на руку. Чудища повстанцев пожрут, крестьян распугают. Ни тебе врагов, ни вражьих прихвостней. Одни чудища и останутся. А, кто из мужиков уцелеет, сам к чоновцам выйдет. Лучше уж пуля или веревка, чем то, другое, что может сожрать в лесу.

Антонов медлил. Последние недели вымотали его, он даже побледнел, совсем под стать Эктову… Человек, который вел повстанцев и, казалось, самого черта не боялся, теперь был почти что сломлен. И его можно было понять. Все его дело пошло прахом. Антонов медлил. Не хотел брать слово. А Эктов? Эктов стоял рядом и тоже молчал. Мысли не складывались. Нечего было сказать Пал Тимофеичу.

Один из старых командиров, седой мужик, крепкий, потянул руку. Кивнул ему Антонов. Замолчали повстанцы. Уважали возраст.

- Надобно… – глянул мужик на иконостас, помолчал, словно перекрестился мысленно, и продолжил. – Надобно, чтоб большевички нам поверили. А как ихние нам поверят? Да только надобно им донести, что, мол, пожрут наших чудища, так и ваших пожрут. С нами надо быть, вместе. Мы ихним враги, оно верно, да только чудища эти, каракатицы сатанинские, и нашим и ихним враги. Жрут они всех. И большевичков пожрут, ежели придут.

- Договариваться надо, - одобрительно загудели командиры. – Договариваться.

- Товарищи! – откашлялся Антонов. – У нас есть Пал Тимофеич. Все вы его видели (вождь кивнул на стоявшего рядом Эктова). Есть у вас, товарищи сомнения?

- Нееет! Нееет сомнений! – загудели командиры.

- Вот и отлично, - немного взбодрился Антонов. – Вот, надо нам Пал Тимофеича и послать к большевикам. А уж если ему не поверят…. Ну тогда пропало наше дело. Тогда лучше самим все кончить. Как по мне, товарищи, так лучше уж пуля в висок тогда, чем так.

Закивали командиры. Все они Эктова видели, никто не сомневался. Да и как тут сомневаться. Но что же большевички скажут, никто не знал, «блаженны не видевшие, но веровавшие», как говорилось в книге, от которой повстанцы давно отказались…

Провожали Эктова, как на смерть. Еще бы, кто знает, чем вывернется. Самогоном поили, обнимали. Наутро дали самую хилую кобылку и отправили сдаваться чоновцам. Строгий наказ был от Антонова, все по правде говорить и не торговаться. Ну как не торговаться, лихо не торговаться, а за крестьян слово замолвить, ежели получится.

Эктов наказ принял и лихо в седло вскочил: «Двум смертям не бывать! Как говорится…». А Пал Тимофеич твердо верил, что уже однажды умирал.

∗ ∗ ∗

- Так и что, Вы говорите, что боль была такой нестерпимой, что Вы уже умерли? – голос чекистского начальника отвлек Эктова от воспоминаний. Павел Тимофеевич поднял голову. Чекисты задорно переглянулись, готовясь в очередной раз дать пленному затрещину.

- Я не знаю. Но я очнулся… Как бы сказать правильно. Я очнулся не один. И я все понял… Понял, что это за чудища, что за слизняки и каракатицы, как их называли наши мужики.

- И что же Вы поняли?

- Они пришли из другого мира. Из ада, если хотите. Или с Луны. Я не знаю откуда, но не отсюда. Не из наших мест, не с нашей земли. И они не могут просто так оказаться в нашем мире. Не могут войти, как через дверь… – Эктов нервно сглотнул. – Они должны занять чье-то место. Предмета или человека. Они как бы просвечивают через вещи нашего мира, нашей земли, пока полностью их не заменят собой. Если бы вы развязали мне руки (Эктов покосился на чекиста, тот слегка улыбнулся, размечтался, мол, бандит)… Если бы вы развязали мне руки, я бы нарисовал. Это как если положить на рисунок другой, чистый, листок, и рисунок будет проглядывать через это листок, только они не просто проглядывают, они постепенно заменяют.

- И чего они хотят? – чекистский начальник поправил пенсне.

- Они ничего не хотят. Тот… Как это сказать, тот разум, та душа, которую я чувствую. Это просто… Аааа… как сказать лучше… это животное. И остальные… это просто животные. Чего они хотят? Есть, пить, размножаться. Знаете, я в молодые годы учительствовал. Так вот, у животных ведь души нет, они ничего такого, как человек, не хотят.

- Значит, просто есть. Размножаться. Базовые потребности. Значит, и идей у них никаких нет? И, стало быть, что власть советов, что ваша, бандитская – им все равно?

- Точно так, - кивнул Эктов.

Чекисты, видно почувствовав, что будет дальше, замерли и напряглись.

- Ну что ж, - слегка улыбнулся чекистский начальник – Показывайте, Павел Тимофеевич. – И, обращаясь уже к своим подчиненным, добавил. – Расстегните ему рубашку.

Чекисты исполнили приказ нехотя и сразу отошли на несколько шагов. Их начальник с неподдельным любопытством уставился на Эктова. Несколько мгновений ничего не происходило. Впалая грудь повстанца вздымалась от вздохов, совершенно не демонстрируя наблюдателям даже намеков на какие-то ранения или порезы. Но, стоило лишь Эктову напрячь шею, как прямо из его груди, из шеи, из плечей и предплечий полезли черные, блестящие от жира щупальца. Не было ни крови, ни воплей, которыми должно было бы сопровождаться происходящее. Вопреки всем мыслимым законам природы, щупальца не разрывали Эктова, а словно проходили сквозь него. Разной длины и ширины, похожие на огромных дождевых червей, они извивались неестественным образом, заматываясь узлами и снова разматываясь. Десятки или даже сотни щупалец лезли из тела повстанца, и тянулись в сторону чекистов.

Один из чекистов выхватил маузер и прицелился. Начальник жестом остановил его. Страх был написан на лицах большевиков, но человек в пенсне каким-то образом сохранял самообладание.

- Вы можете их контролировать? – начальник попытался побороть легкую дрожь в голосе.

- Конечно, - кивнул Эктов, и в тот же момент одно из щупальцев стрелой устремилось к графину с водой, обвило его, подхватило и подняло к потолку.

Чекисты молчали.

- Достаточно. – кивнул начальник, и в тот же момент щупальца с дикой скоростью устремились обратно. В одно мгновенье все вернулось на свои места, и вновь на груди Эктова не было никаких намеков на раны или царапины, лишь с треском разбившийся об пол графин кричал о том, что происходившее только что было самой настоящей правдой.

– Это другое существо, другой зверь. Но мы стали с ним одним целым. Он мог бы прорваться в наш мир, но почему-то застрял. Вот, приходится уживаться… - слегка улыбнулся Павел Тимофеевич.

- А почему застрял? Из-за самогона? Или из-за молитв бабкиных?

- Вот этого не знаю, - слегка пожал плечами Эктов. – Знаю только, что застрял навечно, совсем уж точно не вылезет…

- И из-за этого Вы понимаете их всех?

- В целом, понимаю. И даже чувствую, когда они рядом, - закивал Эктов.

- Что ж, это хорошо. Это очень хорошо, - на секунду задумался чекистский начальник. – И какие у Вас предложения, тов… гражданин Эктов?

- Воевать вместе, - начал Павел Тимофеевич. – Первейшее для нас сейчас – воевать вместе.

- Вот видите, - кивнул на Эктова чекистский начальник, обратившись вдруг к своим подчиненным. – Такие люди нам нужны! А вы, болваны, все стрельнуть, да стрельнуть. Бабам своим лоб зеленкой намажьте, если руки чешутся!

- Простите, Лев Давыдыч, - понуро склонили головы чекисты.

∗ ∗ ∗

Первая встреча была напряженной. Шутка ли, с одной стороны красноармейцы, герои сибирских фронтов и Крыма, с самим Котовским во главе, с другой – мужики тамбовские, те самые, которые своими руками чоновцев топили, а чекистам животы вспарывали, а в центре у них сам Антонов. Сели друг напротив друга в избе. За шашки и наганы держатся. Эктова посадили во главе стола, словно хозяина. На него и красноармейцы с опаской и уважением глядели, все-таки сам Троцкий ему мандат выписал.

Сидели, сквозь зубы говорили. Волком тамбовским друг на друга глядели. И тут один из антоновских командиров, так, невзначай, начал, а помните, мол, братцы, как в прошлую войну германа рубили. И тут началось. Да, германа и те, и эти рубили. И сразу тема общая нашлась. И самогон сразу появился. Выпили. Луком да хлебом закусили. И сразу по второй. А там и разговор завязался, и планы наметились…

Германа то, ясное дело, рубили славно. Но чудища – не герман. Что с ними делать? Жечь? Всю губернию не пережжешь. Ни людей, ни керосина не хватит. Да и где потом местным жить. Расспрашивали красноармейцы Эктова о чудищах. Что они делают, как ведут себя, где прячутся обычно. Эктов, как мог, рассказывал.

- Есть у нас идея, братцы, - наконец подал голос Котовский. – Выманим чудищ, и дело кончим.

И стал революционер антоновцам рассказывать, как решили чудищ извести. О своем, так сказать, предложении. Рассказывал и на Эктова поглядывал, а Павел Тимофеевич кивал утвердительно, не спорил.

- Дышат чудища эти? Дышат! – Эктов кивнул, а за ним и другие закивали утвердительно. – А раз дышат, и не помирают у нас здесь, значит воздухом дышат нашим, он им безопасен. Значит, если воздух отравить, то и подохнут. А, кто не подохнет, тех уже пожжем. Верно, Пал Тимофеич? Подохнут без воздуха?

Эктов кивнул.

- Ну я ж как знал – подохнут! – налил себе еще Котовский. – А не подохнут, так сгорят. Все одно, из лесов повылазят. Если всех и не перебьем сразу, то оставшихся выманим.

- А как же воздух травить? – не понял кто-то из мужиков.

- Дык как? Ипритом! Как наших германцы и травили! – заголосили большевики.

Газ ждать долго не пришлось. Из Тамбова поехали в оставшиеся села подводы со снарядами. Пушки, кони, огнеметы. Казалось, вся губерния пришла в движение. Антонов немного людей собрал, лишь пару тысяч, но все идейные, все за свою землю готовы стоять. А уж большевики и эскадроны подтянули из самой Первой конной, да и союзников своих новоявленных лошадьми обеспечили, да сбруей. Пики германские, с войны оставшиеся, всем раздали. Ясное дело, в первых рядах антоновцев к лесам выдвигали, мы, мол, вам и артиллерию, и оружие, а вы уж, будьте любезны, за свои леса сами повоюйте. А уж мы, мы с тыла прикроем…. Но не печалились мужики. Знали, с кем воюют. Ни большевики, ни германцы, а каракатицы чертовы, чудища адские перед ними, с которыми говорить не о чем, которых только убить и сжечь. Раздали мужикам противогазные маски, да и лошадям надели. Крепитесь, мол, газом не задохнетесь, а там, как Бог даст.

Котовский Эктова при штабе оставить хотел, но не мог Павел Тимофеевич мужиков бросить, сам в строй попросился. Большевики не настаивали. И вот уже, верхом на резвом коне, с пикой в руке, с шашкой и маузером на поясе, стоял он на самой кромке леса в окружении товарищей.

Мяли кони землю, глухо ржали в масках. Украдкой крестились мужики. Дрожали, кто от страха, а кто от ярости. Промеж конницы разбитый строй огнеметчиков наготове. Где-то позади – артиллерия.

- Вся власть советам! – взмахнул пикой Эктов.

- Вся власть советам! – глухо ответили мужики. – Гнать чудищ с нашей земли!

Загремели орудия, затянуло дымом кавалеристов. Снова ждали, снова рыли землю кони. А орудия все гремели и гремели, покрывая лес газовыми снарядами. Час, наверное, минул. И полезли, полезли из леса слизняки да каракатицы, сороконожки да мухи десятикрылые. Щупальцы, глаза, наросты, клыки – бесформенная масса волной навалилась на строй. Отошли кавалеристы. Стали огнеметчики жечь. Вой, гарь, копоть, рев, вой, ошметки чудищ вокруг разлетаются. Но много их, слишком много, отступают огнеметчики. Тут и антоновцы в бой идут. С пиками да с саблями. Из наганов палят. Рубят щупальцы, рвут склизкую массу шашками, пиками колют. Рев чудищ и крики всадников. Извиваются чудища, коней наземь валят. Гибнут всадники. А над всем этим красный флаг реет. За него бьются. За власть советов. Они же тоже, красные.

С яростью бился Эктов. Колол, рубил, стрелял. На дыбы конь вставал, но крепко всадник в седле держался. Не одного бойца своего спас, отбил, щупальцы тянущиеся отрубил. Чудища замирали. Чуяли Эктова, видно, умом своим животным понимали, что не то с ним что-то… Сильный он слишком.

Перезарядились огнеметчики. Строй сомкнули. Отступили конники. Снова жечь стали. Снова гарь, дым, вой. Потом снова пики, снова рубить. Так и шел бой. А по другим лесам другие отряды антоновские сражались. Крепко сражались, насмерть стояли.

Выиграл Эктов сражение. Много людей полегло, но выиграли, осилили. Да и другие отряды, обескровленные, измотанные, но возвращались с хорошими вестями.

После боя, когда улеглось все, подошел молодой командир красный к Эктову. В глаза посмотрел восхищенно.

- Лихо Вы бились, товарищ Эктов, ой, лихо! Прямо, как покровитель мой, святой Георгий. Пиками уродов этих кололи!

- Спасибо! – устало улыбнулся Эктов.

- Меня Георгий Константиныч звать, - протянул руку командир.

- Пал Тимофеич, - ответил Эктов.

- Мы, знаете, Пал Тимофеич, и с газом бы без вас не справились, вот ей богу!

- А скажи мне, Георгий Константиныч, - прищурился Эктов. – А откуда газ то взяли. Да и быстро так? Неужто готовились?

- Так это, товарищ… Пал Тимофеич, - красный командир замялся. – Так мы же вас хотели этим газом травить да из лесов выкуривать… В Тамбове давно готовились, снаряды собирали. А оно вон как вышло….

- Да… Вон как вышло…. – развел руками Эктов.

∗ ∗ ∗

Троцкий прибыл в Тамбов ночью. Никакой официальной встречи не планировалось. К вокзалу подали экипаж, чтобы не привлекать лишнего внимания автомобилем. Наркома ждали в здании губернской чекистской тюрьмы. Здесь, в тусклом свете ламп его встречали Котовский, Эктов, начальник губернской чрезвычайки и несколько чекистов. Все были по-военному бодры. Победа окрыляла и давала уверенность в будущем.

- Ну, порадовали Вы меня, гражданин Эктов, - с порога заулыбался нарком. – Порадовали! Не зря я в Вас поверил!

Со значительным видом Троцкий протянул Павлу Тимофеевичу бархатную коробочку. Шутка ли? Внутри – орден Красного знамени. Эктов склонил голову. Не особо он знал, как надо отвечать наркомам.

- Вы не стесняйтесь, гражданин Эктов, Вы теперь наш, свой, все вы теперь – свои. Вчера вождь дал добро – будет вам ваша республика. Кирсановская советская республика. Сами себе власть выбирайте!

Тут уж Эктов искренне заулыбался. Сбылись мужицкие чаяния. Сбылось все, за что они бились, они теперь тоже красные, а не большевики!

Внезапно нечеловеческий, утробный рев огласил помещение. Чекисты виновато покосились на Эктова.

- Это что такое? – поднял брови нарком.

- Пленные, Лев Давидович! – заулыбался Котовский. – Смотреть будете?

- Воздержусь…

- Своих чуют, - развел руками Эктов. – Я же не только вам… я ж теперь и им….

- Ну, довольно! – прервал нарком. – Гр… Товарищ Эктов! В стране неспокойно. Мы в окружении врагов. Империалисты и их прихвостни спят и видят, как нас уничтожить. Советская Россия – осажденный лагерь! И в этих условиях мы должны сплотить ряды в борьбе с внутренними врагами. Настоящими, а не теми, кого мы за таковых считали… эээ… еще вчера. Судя по всему, события в Тамбовской губернии – не единичный случай. Отрывочные сводки поступают из Сибири, да и на Катеринославщине неспокойно… В общем. Вождь дал добро! Мы создаем новую организацию, которая возьмет на себя борьбу… борьбу с настоящими внутренними врагами Республики. И вождь хочет, чтобы Вы возглавили ее, товарищ Эктов.

- Я… - немного замялся Эктов, дыхание от неожиданности перехватило.

- Вы, товарищ Эктов! Подумайте, конечно. Но не долго. А назовем новую организацию просто, без лишних фанфар: Подотдел… Подотдел очистки. Думайте, товарищ! Такие люди нам нужны!

И в этот момент помещение тюрьмы вновь огласилось нечеловеческим воем, выражавшим то ли ужас, то ли одобрение…

Примечания

1. ↑Чоновцы – бойцы Частей особого назначения, занимавшиеся продразверсткой и борьбой с контрреволюцией.
2. ↑Ессей – отец царя Давида, намек на еврейское происхождение.
3. ↑Мамонтовцы – отряды белого генерала Константина Константиновича Мамантова.

---

Автор: Rev.dr. Sergey

Telegram-канал