Шестая печать

Эта история была написана участником Moonbug в рамках литературного турнира. Судьи и авторы Клуба отметили эту историю наградой "Серебряный Кирпич". Пожалуйста, не забудьте указать источник при использовании.

Кубик был сделан из какого-то блестящего зеленовато-черного металла, напоминавшего панцирь майского жука. Совсем небольшой, каждая сторона примерно в две фаланги пальца, он лежал на ладони приятной тяжестью. Очевидно, разновидность Кубика Рубика, только сильно замудренная – по четыре крохотных квадратика с каждой стороны и на каждом очень тонкие изящные узоры, линии и штрихи. Кое-где через лупу можно было разглядеть тонкие пальцы, изгибы рук, черты лиц и другие части тел, перемешанные и ожидающие, когда их соберут воедино. Чрезвычайно тонкая, изящная работа. Великолепная вещь.

Сердце Марка колотилось от восторга и он всеми силами старался не выдать клиенту своего внутреннего ликования. Отложив кубик в сторону, он поднял глаза на человека, стоявшего по ту сторону окна. Совсем молодой, возможно даже несовершеннолетний. Чрезвычайно худой, какой-то иссушенный. Напоминает гладко выбритую обезьяну, до того мерзкое, звериное лицо. Желтые гепатитные глаза на выкате. В их тумане плывут крошечные остатки серых зрачков. Парня слегка потряхивает. Конечно же на дозу. Конечно же украл. У чужих или у своих из дома вынес, какая разница. В обычной ситуации, принеси дурачок какой-то проходняк, Марк бы просто отказал – много риска, много мороки, совершенно ненужных, совершенно того не стоящих. Но эта штука очевидно была необычной. Глаза инстинктивно дернулись в сторону зеленоватого кубика, поблескивающего в неприятном белом свете лампы. Всего на мгновение. Он придал равнодушный тон голосу и фирменное безразличное выражение лицу. Десятки лет в деле не прошли даром.

– И чего, сколько за это хочешь?

Дурачок шмыгнул носом и моргнул, кажется, впервые за все время.

– Ты скажи, вещь-то хорошая.

Выходит, последние остатки мозга еще не спалил. А может просто звериная осмотрительность. У этих крыс чуйка хорошо работает.

Тщательно скрывая недавно народившееся обожание, Марк еще раз взглянул на кубик, поджав губы, делано взвесил его на ладони, с недовольным видом повертел под лампой.

– Обычная игрушка из старых партий. Поломанная к тому же. Видать, внутри крестовина проржавела вся, вон, видишь, не крутится почти.

– Красивая же вещь, старинная.

– Толку от ее красоты, если не работает.

Марк поправил очки и снова взглянул на парня. На обезьяньем лице клиента застыла странная гримаса надежды и ненависти.

Не занижай сильно, напомнил себе Марк, а то впадет в истерику как тот, что с перечницей приходил. Хорошая была вещь, отличная просто. Жаль.

– Ты в залог хочешь оставить или продать?

– Продаю.

Битый парень. Ну конечно продаешь.

– Документы с собой?

Замялся. Отлично.

– Слушай, давай без бумажек. Купи так. Хорошая ведь вещь, я вижу.

– Обычная. – Марк делано насупился, подчеркивая свою оценку. – Эх, добрый я слишком, хороший я слишком. Ладно, если по нормальной цене считать…

Бледная обезьяна по ту сторону стекла в предвкушении вытянула уродливую голову и напряглась, так, что на длинной несуразной шее вздулись толстые вены. Марк набил несколько случайных кнопок на калькуляторе и облизал губы, искренне наслаждаясь представлением.

– …если по нормальной цене считать, то тысяча восемьсот.

Бледная обезьяна по ту сторону стекла опала и затряслась еще сильнее. Больше никакой надежды на уродливом лице – только ненависть.

– Блять, слушай, ну хорошая же вещь, какие тыща восемьсот. Классная вещь же, металл, вон красивая какая, качественная. Давай за три.

Марк хмыкнул и перешел в наступление.

– За три у тебя ее хер кто купит, братик, тем более без договора. И за две пятьсот хер кто купит. И за две хер кто купит. Я тебе больше скажу, дорогой, у тебя и за полторы ее никто не возьмет, поломанную тем более и без документов.

Несколько мгновений в желтых глазах кипит нескрываемая злоба. Ярость. Всего несколько мгновений, после которых ее сменяет бессильное согласие на любые условия. Лишь бы поскорее.

– Ну давай за две хотя бы, а.

– Тысяча. Восемьсот.

– Блять, ну накинь хоть сотку.

Марк вздыхает и отсчитывает клиенту его деньги. Мятые, немного рваные по краям, мягкие купюры. Тот, что-то бубня себе под нос, растворяется в сумерках, чтобы больше никогда не появиться на пороге его ломбарда. Хозяин закрывает дверь и переворачивает табличку. Закрыто.

Он кладет кубик в левый карман старой зеленой куртки, в правом – небольшая дыра, может выпасть. Он запирает дверь и отправляется домой по темным улицам городской окраины, изредка освещаемым островками бледно-желтого фонарного света. В фиолетово-черном небе не видно ни единой звездочки. Внезапно он вспоминает:

Если ж все звезды погасит смерть,

Я научусь в пустое небо смотреть.

Тьмы всеохватной я полюблю торжество.

Надо привыкнуть – только-то и всего.

Когда-то ему нравились стихи. Ну и бредятина.

Всю дорогу до дома он нежно поглаживал прекрасное приобретение. Прохлада его металла была неожиданно приятна даже в холоде поздней осени. Проводя подушечками указательного и среднего пальцев по поверхности кубика, Марк обнаружил, что ощущает тонкие линии выгравированных на нем узоров и рисунков – частей тел, перемешанных и ожидающих, когда их соберут воедино. В некотором нетерпении. Шесть фигур, по одной на каждую сторону. Шесть персонажей. Марку показалось, что в одной из ладоней он нащупал рукоять меча. В другой – какое-то соединение трубочек, напоминающее флейту. Что-то тихо шуршало в грудах мертвой листвы у дороги.

Великолепная вещь. Прекрасная вещь. Разумеется, не для продажи.

Он ускорил шаг, предвкушая как дома тщательно изучит и попытается собрать кубик. Марк обожал головоломки. Можно сказать, они были его единственной истинной страстью. Кубики, змейки, пятнашки, меледы, узелки, шкатулки – запутанные, требующие находчивости, изобретательности, нестандартных решений. Иногда казалось, что только с ними он еще чувствовал себя живым. Только с ними еще мог испытать искренние радость и удовлетворение. Да так оно, наверное, и было.

На протяжении уже четырех лет вечера Марка были полны одиночества, густо намешанного внутри короба пустой квартиры, а поздние приемы пищи вовсе не отличались разнообразием – макароны и банка консервов. Сегодня это была килька в томате. Капельку жизни в смертную тоску бытия традиционно добавляли несколько рюмок недорогого коньяка. Нет, он не то чтобы любил это дело, просто так было легче. Они ушли вовсе не из-за этого, нет. Они ушли не из-за этого.

Марк сидел за крохотным столом посреди крохотной кухни, лицом в сторону черноты окна, отражавшей размытые контуры его грузного тела и растерянного лица. Позади терпеливым хищным зверем тяжело нависала темная тишина коридора. Это место всегда приносило ему дискомфорт, но поменять его за эти годы он так и не решился – на двух других местах раньше сидели они. А может быть однажды снова сядут? Нет, ты же знаешь, что нет.

Опрокинув третью рюмку, он берется за игрушку. Блестящий кубик зеленовато-черного металла, напоминающего панцирь майского жука, переливается даже в тусклом свете кухонной лампочки. Совсем небольшой, он, кажется, стал заметно тяжелее, чем чувствовал Марк, когда покупал прекрасную вещь. Резные узоры и фигуры скручивались и расплетались, подобно клубам змей. Он включил настольную лампу с приятным белым матовым светом, надел очки и принялся пристально рассматривать каждый квадратик под лупой. В одной из рук действительно была фигурная рукоять, но не меча, а сабли – в разных местах, разбросанных по сторонам кубика, тянулись тонкие линии изогнутого клинка. Другая и правда сжимала музыкальный инструмент – что-то вроде флейты Пана, только трубки в ней были вывернуты под разными углами. Рядом располагался квадратик с уродливым козлоподобным лицом ее хозяина, расплывшимся в неприятной, издевательской усмешке. То тут, то там попадались части его козлиных ног, оканчивавшихся гиперболизированными копытами. Перекошенное гримасой ярости лицо очевидно принадлежало вооруженному саблей воину. Кое-где встречались части его чешуйчатого, будто кожа рептилии, доспеха.

Если две фигуры точно поддавались идентификации и собрать их казалось задачей несложной, то с четырьмя остальными Марку пришлось провозиться до раннего утра. Изматывающая бессонница и тяжелые боли в животе уже долгое время были его неразлучными спутниками и компаньонами, любовниками, разделявшими с ним постель. Но сегодня в его компанию добавился Кубик и мужчина всецело отдался его власти. Воин и Пан, кажется, были настроены дружелюбно, несмотря на угрожающие выражения своих лиц, а вот четыре их собрата скрывались среди потертостей, щербин, вмятин и порой чрезмерной замысловатости узоров и линий. Ему удалось найти квадратик с чем-то округлым, напоминавшим лицо, но сильно поврежденное, будто кто-то специально бил по нему кончиком ножа, а затем затирал наждачкой, но остановился перед самым завершением своего труда. Или был остановлен. Эту фигуру Марк про себя назвал Безликим. Помимо овала стертого лица на квадратике виднелись крохотные отростки, напоминавшие щупальца, чьи многочисленные хитросплетения встречались на других фрагментах и, без всякого сомнения, принадлежали именно аморфному телу Безликого.

Четвертый персонаж был найден примерно на третьем часу изучения кубика, причем скрывался этот хитрец на самом видном месте – в центре одной из сторон, противоположной стороне с лицом Воина. Марк сразу нарек его Шутом. Автор игрушки бесспорно стремился изобразить именно этого архетипичного героя, на что указывала полная озорства улыбка широкого рта с остатками нескольких кривых зубов, узкие щелочки двух полумесяцев глаз и конечно же шутовской колпак с бубенцами. Лицо это, под неестественным углом перевернутое вниз, правда, при всей своей показной веселости, было полно какой-то нечеловеческой злобы, так что в первое мгновение после обнаружения Марк даже инстинктивно отшатнулся от кубика. Что-то про соловья и что-то про ворона, конечно. Согнутые, будто в танце, ноги в остроносых башмаках и когтистые руки, схватившие не то монеты, не то звезды, безусловно являлись собственностью именно Шута.

Пятой фигурой кубика совершенно неожиданно оказалась птица – сначала Марку удалось разглядеть очертания крыльев и полураскрытого веера хвоста, а затем и голову с клювом, в котором отчетливо виднелся какой-то вытянутый предмет. Сперва Марк решил, что там должна быть классическая оливковая ветвь, но, приглядевшись получше, осознал, что это ничто иное, как палец. Человеческий палец, вложенный в птичью пасть. Да, игрушка совершенно точно предназначалась не для детей. Хотя то, что зачастую принято считать сугубо детским, достаточно часто на поверку оказывается коробом, полным ужаса, часто неосознаваемого и запредельного. Марк знал это. С некоторых пор знал.

Что ж, вещь очевидно старинная, выполненная рукой чрезвычайно искусного мастера. Необходимо будет поискать информацию, быть может даже обратиться к раздражавшему его, почти ненавистному Красину. Разумеется, без подробностей. Но это будет днем.

Шестой фигуры, как и сколько бы не искал, Марк так и не вычислил. Возможно, сказалась усталость, и, проигравший все полночные битвы недавних лет, Сомний, упорно отказываясь признавать себя побежденным, наконец пересилил могущественную Инсомнию. Марк отложил кубик на прикроватную тумбочку и смог проспать несколько часов, сном пустым и тревожным.

Его разбудила совершенно жуткая давящая боль внизу живота, но сил встать и принять таблетку сразу не нашлось. Вместо этого он перевернулся на бок, скрутился в позе эмбриона и, застонав, крепко прижал руки к вздувшемуся животу. Каждый вдох сопровождала резкая боль. Ничего, скоро отпустит. Кажется, поход к врачу откладывать больше не стоит, дружок. Ладно. Ладно. С тумбочки на него смотрело лицо новоприобретенного друга – рогатый Пан не скрывал своей злобной насмешки.

– Иди нахуй. – сквозь стиснутые зубы процедил Марк.

Сатир не ответил. Нет, все-таки в нем не было ничего хорошего.

Холодный серый рассвет медленно заползал в спальню через грязное окно, наполняя собой комнату без всякого разрешения скрючившегося на кровати хозяина. Вдалеке слышались звуки первых автомобилей. Ребенок соседей принялся бегать по квартире, отбивая беспощадную чечетку по несчастной голове Марка. Лишь через час, показавшийся ему вечностью, стальная хватка боли немного ослабла и ему удалось добраться до аптечки. Крепкий кофе, конфета и ментоловая сигарета – вредный, но необходимый ритуал.

Дело стремительно приближалось к зиме, ледяной утренний ветер бил прямо в лицо и проникал под одежду, с аппетитом кусая беззащитную плоть. Левую руку холодил зеленовато-черный металл кубика.

На работе Марк принялся гуглить похожие предметы, рыская по электронным каталогам, сайтам антикварных магазинов и форумам коллекционеров. Не было ничего и близко похожего на его вещь. Неужели штучный экземпляр? Это была бы просто фантастика. Ближайшей аналогией, которую поисковик выдал по введенному описанию, была некая Шкатулка Лемаршана. Марку потребовалось несколько минут, чтобы понять, что речь идет о каком-то фантастическом бреде, еще и с премерзкой историей. Глупости, глупости, глупости. На глупости времени нет.

Он вновь взял кубик в руки и, повертев в неприятном белом свете лампы, насладился его волнистыми переливами. Структура металла напоминала дамасскую сталь. Наконец, он решил повертеть составные элементы головоломки, для начала собрав хотя бы одно из изображений. Легче всего, благодаря простым и ясным линиям сабли, очевидно было бы воссоединить части Воина.

К удивлению Марка, кубик вовсе не был сломан и нисколько не проржавел, как это показалось ему вчера. Стороны смещались очень легко, но, будто намагниченные, отказываясь останавливаться в недокрученном положении, с легким щелчком и невероятной силой, как бы сами собой, за счет внутреннего импульса, резко доводились до конечной позиции. Это не давало рассмотреть внутренности кубика и, как бы Марк ни старался и сколько бы сил не прикладывал, игрушка отказывалась открывать свое нутро или хотя бы оголить его на пару мгновений. О том, чтобы временно разобрать механизм конечно же не могло быть и речи. Щелк… Щелк… Щелк…

Посетителей, за исключением несчастного вида старушки, принесшей уродливую, безвкусную бижутерию и чуть было не расплакавшейся при отказе, сегодня почти не было и Марк с Кубиком были безраздельно предоставлены друг другу. Зеленовато-черный металл обжигал пальцы холодом, но это была почти что приятная боль. Части Воина близились к воссоединению, оставалось довести до своих мест два квадратика – бритвенно-острый кончик сабли и навершие шлема, выполненное, кажется, в форме козлиной головы или головы иного рогатого зверя – слишком мелко, чтоб можно было разглядеть. Когда Марку наконец удалось собрать фигуру полностью, щелчок последней детали протяжным эхом раздался внутри кубика, тихо, едва заметно завибрировавшего у него в руках.

Чертовски интересная вещь.

До закрытия оставалось еще часа полтора, когда бродяга с перемазанным серой грязью бледным лицом перековылял через порог ломбарда. Он выглядел старым, хотя наверняка не разменял еще и шестого десятка. Длинные грязные серо-желтые волосы и борода торчали клочьями во все стороны. От него исходил густой запах дыма, пота, мочи, мерзкого пойла и блевоты. Он сильно хромал на правую ногу.

Марк вздыхает и угрожающе приподнимается с жалобно скрипнувшего кресла. Иногда такие персонажи могут принести целое состояние. Но гораздо чаще – ворох проблем.

– Братик, тут для тебя ничего нет и не будет, иди с Богом.

Старик вскидывает грязные руки в примирительном жесте и продолжает ковылять к окну. От его тяжелых ботинок, туго перемотанных скотчем, на сером кафеле остаются бурые следы. Уборщица придет только в пятницу.

Бродяга опирается руками на стойку и склоняет голову вниз, будто пытаясь втиснуть ее в узкий проем окна. Нестерпимая вонь бьет Марку прямо в лицо и он инстинктивно делает шаг назад. Не сильно помогает. Вовсе нет.

– Я еще раз говорю, иди, тут ничего для тебя нет.

Старик вкрадчиво улыбается и обращает на человека ласковый взгляд желтых гепатитных глаз. Они первыми подсказали Марку кто он и зачем пришел.

– Марк Борисович? Добрый день. – голос старика, удивительно чистый, мягкий и размеренный, разительно контрастирует с остальным обликом и принадлежит как будто бы вовсе не ему. Как будто бы кому-то другому, скрывающемуся в глубинах этого мерзкого тела. – Марк Борисович, боюсь, у нас с Вами произошла очень неприятная ситуация…

– У нас никаких ситуаций не происходило, я тебя первый раз в жизни вижу.

Странный бродяга мягко улыбнулся ему, поджав губы, и резким, рваным, каким-то неестественным движением пригладил сальную бороду.

– Дорогой Марк Борисович, боюсь, у нас с Вами произошла очень неприятная ситуация. – повторил он все тем же тоном, каким опытные педагоги обычно разговаривают с проблемными детьми. – Сразу отмечу, что Вы, разумеется, в ней никоим образом не виновны. Более того, Вы, как и я, всего-навсего стали жертвой. Я – воровства, а Вы – обмана.

Марк прекрасно осознавал к чему ведет этот странный тип и не менее прекрасно понимал, что уйдет он отсюда ни с чем.

– Да? И что же случилось?

– Вы, я так думаю, и сами уже понимаете, о чем пойдет речь. – бродяга нежно, будто извиняясь, заглянул в глаза человека, стоявшего по ту сторону окна. – Вчера в Ваше заведение принесли замечательную вещь, игрушку, кубик, если быть точнее, и Вы ее купили. Видите ли, дорогой Марк Борисович, принесшая ее сволочь не была владельцем, а похитила ее у меня. Грязная тварь украла эту вещь в момент моей слабости. Порой мне бывает одиноко и я… Ах, дети, бедные наши дети. Разумеется, такая оплошность с моей стороны никоим образом не может служить оправданием. Ни для кого.

В последних словах старика отчетливо читается угроза. Марк точно почувствовал ее и на какое-то мгновение даже поверил. Упоминание о детях отдалось в сердце болезненным уколом.

– Теперь, следуя закону и справедливости, мне, как Вы понимаете, хотелось бы возвратить свою собственность. А поскольку я целиком и полностью осознаю характер Вашего заведения и Вашего ремесла, то, само собой разумеется, готов возместить и цену, и время, и усилия, потраченные на эту неприятную историю.

Марк невольно ухмыляется и складывает руки на груди.

– Что ты собрался возмещать, братец, и самое главное, чем? Слушай, не буду с тобой хороводы водить, серьезно, приносил родственник твой вещь и что с того? Вещь продана, деньги я ему заплатил, а дальше уж сами с ним разбирайтесь, между собой. Понимаешь?

– С тем я уже разобрался. – на мгновение желтые глаза бродяги вспыхнули лихорадочным блеском какого-то злобного ликования. – С тем я уже разобрался.

Резко помотав головой, будто скидывая с себя наваждение, старик полез во внутренний карман своей красно-бурой, не по размеру большой куртки, вынув оттуда солидный кожаный портмоне. Кошелек точно не был его собственностью, за это Марк мог бы поручиться на любом суде. Еще недавно предмет вместе со своим, без сомнения, внушительным содержимым абсолютно точно находился в ухоженных руках благополучного банкира или преуспевающего бизнесмена. С каждым ходом ситуация становилась все неприятнее и неприятнее.

Кривые грязные пальцы старика, будто когтистая птичья лапа, выудили из портмоне несколько новеньких хрустящих купюр и резким, рваным движением протянули их внутрь окна. Марк сердито отмахнулся, не желая даже притрагиваться к этим деньгам.

– Марк Борисович, дорогой мой, послушайте внимательно. Вчера Вы совершили большую ошибку, но еще есть шанс все исправить, поверьте мне, милый. Вы ведь честный ремесленник, да? Вам ведь совершенно не к лицу заниматься скупкой краденого, верно? Сколько Вы заплатили тому негодяю за мою вещь – две тысячи, тысячу восемьсот, а? Я даю Вам три. Прекрасная сделка, разве не так?

Улыбка посетителя проникнута такой искренностью и добротой, выражает столько неподдельного дружелюбия и заботы, что Марк едва не соглашается. Желтые глаза старика смотрят на него хищно, будто на вот-вот настигнутую жертву.

– Если не нравится сумма, так смело называйте свою, не стесняйтесь. Поймите, эта вещь очень дорога мне и я сделаю все, чтобы ее вернуть. Совершенно все. – вновь явственная угроза в последних словах. – Вам же она, уверяю, не нужна. Совершенно не нужна.

– Так, братик, давай-ка я сам буду решать, что мне нужно, а что нет. Вещь не продается, деньги оставь себе – потрать на то, чтоб себя в порядок привести, серьезно. Теперь уходи. Еще раз увижу – обещаю, не поздоровиться. И лично бока тебе намну, и охране потом сдам, со всеми вытекающими.

– Со всеми вытекающими… – старик разочарованно помотал головой и вновь улыбнулся. В улыбке его больше не было ничего хорошего.

Фигура бродяги медленно распрямилась и он оказался гораздо выше и шире, чем казалось до того. За пределами ломбарда стремительно темнело и свинцовое небо быстро приобретало фиолетово-черный оттенок. Как подгнившее мясо. И почему оно теперь всегда такое странное, родился в голове Марка вопрос неожиданный и неуместный.

– Это новый бог разлагается, не более. – будто услышав его безмолвный вопрос, ответил старик.

Встрепенувшись, хозяин ломбарда заглянул ему в лицо. В желтых гепатитных глазах окаменели крохотные черные точки зрачков. Глаза сияли каким-то неестественным, лихорадочным, чрезвычайно ярким светом, будто на фотографии. Невыносимый ужас внезапно овладел дыханием Марка. Отчего бы им так сиять?

Бродяга ухмыльнулся, обнажив пасть, полную гнилых, бритвенно-острых, словно специально подпиленных в подражание акульим, зубов. Горделиво и величественно это существо прохромало к внутренней двери, ведущей к Марку. Она металлическая и решетка заперта, зачем-то принялся успокаивать себя находившийся внутри человек, она металлическая и решетка заперта. Рука потянулась под стол, нащупала тревожную кнопку и тут же нажала. Один раз. Второй. Третий. Она металлическая и решетка заперта.

– Когда я был маленьким и глупым, – донесся до Марка голос с издевательскими нотками, – я был очень любопытен и стремился залезть в каждую щелочку и открыть каждую дверку.

Глаза Марка округлились, тело затряслось и покрылось холодным липким потом, когда черный металл двери медленно продавился вовнутрь и прогнул толстые прутья решетки. Ноги его подкосились, а голова, как это бывает в дурном сне, закружилась умопомрачительной мозаикой.

– Когда я стал старше, отец подарил мне чудесный серебряный ключ, – глумливо продолжало существо, стоявшее по ту сторону, – ключ, отпиравший любые двери. Разумеется, в самом широком смысле. С этим подарком я принялся путешествовать и довольно скоро осознал, как важно быть осторожным и последовательным в своих действиях и желаниях.

Протяжно и жалобно, словно сирены, застонали петли, треснула и раскрошилась стена и сильнее прогнулись металлическая дверь и прутья решетки. На поверхности проступили очертания ладоней, давивших с той стороны. Ноги предали Марка и он повалился на пол, перевернув на себя кресло, за которое попытался ухватиться ослабевшими руками. В глаза ударил вспыхнувший светом тысячи солнц мертвый огонь люминесцентных ламп. Живот пронзила жгучая, почти нестерпимая боль.

– Сколь банальной бы не казалась нам мысль о всеобщей взаимосвязанности, она, тем не менее, являет собой не что иное, как одной из приближений к истинам, которые, как Вам, Марк Борисович, без всякого сомнения, известно, не могут быть выражены никакими словами никакого из известных человечеству языков. К сожалению это или же к счастью.

Силы окончательно оставили Марка, все тело заполнила боль. Боль и только боль туго скрутилась в каждой клеточке его несчастного тела жестоким и злым червем. Из глаз хлынули слезы. Может быть, конец?

– Я понял, как важно завершать начатые дела и, распечатав проход, не забыть закрыть его после. Если Вам угодно, своего рода договор с собой и с силами миров. – голос старика звучал уже будто и не снаружи, а изнутри, раздавался в самой голове Марка, калеча разум уколами крохотных иголочек звуков.

Скрежет металла и грохот рухнувших дверей ранят слух сильнее остро отточенной сабли. Из пространства между сознанием и забытьем человек слышит рядом с собой тяжелые шаги, чувствует отвратительную вонь. А затем, будто из самых глубин мерзкого тела, раздается вздох разочарования.

– Ах, Марк Борисович, так Вы уже начали… Лихо.

Старик садится на его страшно вздувшийся живот, усиливая и без того едва выносимую боль. Тяжесть чужого тела не позволяет Марку вдохнуть как следует и он начинает задыхаться, захлебываясь собственной слюной. Грязная липкая рука со злобой треплет его по щеке. В другой бродяга сжимает прекрасный кубик, внимательно, с нескрываемым обожанием рассматривая каждую грань.

– А теперь уж потерпите, ничего не поделаешь. Раз вставили ключик, так проверните до конца. Теперь уж только до конца. А там и свидимся.

С каким-то странным звуком, напоминающим кузнечные меха и исходящим из самых глубин его тела, он встает, медленно и величественно. Его фиолетово-черная тень нависает над захлебывающимся Марком, на губах которого начинает цвести желтая пена. Старик аккуратно кладет кубик на стол, после чего склоняется к самому уху Марка, окутывая человека густым запахом дыма, пота, мочи, мерзкого пойла и блевоты. Прямо перед тем как сознание окончательно покидает его, существо произносит голосом ласковым и нежным:

– А сучка-то твоя с выблядком из-за тебя сдохли, Маркушка. Только из-за тебя.

\\\*

Из пожравшей весь мир, бездонной, бесконечной тьмы его вырывают визгливые сигналы больничного оборудования. Палата утопает в густом мраке, в котором слабо трепыхаются красные и желтые огоньки. За окном не видно ни зги, но слышны пронзительные завывания ветра, поднимающего вверх комья пожухлой листвы. Теперь-то можно было бы разглядеть, что скрывается под этими мертвенно-желтыми грудами. И ни единой звездочки. Надо привыкнуть – только-то и всего. От левой руки в темноту тянутся желтоватые змейки трубок.

Через несколько часов бессонного полубреда наступают холодное серое утро. Плоскость гранитного неба, не испачканного ни единым облачком, пересекает, не издавая ни единого звука, невообразимо огромная стая черных птиц. Он в палате один. Неуемные сигналы медицинского аппарата безжалостно бьют по голове, словно капли воды в одной из тех бредовых пыток. Четыре года назад он наслушался их вдосталь. Четыре года и две бесконечные недели, полные надежды и страха. А затем пустота. Он надеялся, что больше никогда ему не придется побывать в больнице, в этих насквозь пропитавшихся муками, смертью и горем стенах. Зря. На глазах снова проступили слезы и Марк заплакал.

Врач пришел к полудню и после небольшого опроса, четко осознав, что представляет из себя пациент, рассказал все как есть. Дела его были плохи.

– Вас ребята из охраны привезли, сначала сказали, что нападение. Позже еще отзвонились – говорят, Марк Борисович, нехорошо Вы себя вели, судя по записи камер.

– В каком смысле?

– В том смысле, что ни с того ни с сего учинили разгром собственного заведения. По их словам, конечно, но мы взяли у Вас анализы. И анализы, дорогой Марк Борисович, должен сказать, неважные и многое в Вашем состоянии объясняющие.

Дела его были плохи. Он, в общем-то, и сам догадывался. Закрыв глаза ладонью, Марк глубоко вдохнул.

– И сколько осталось?

– Марк Борисович, у Вас есть кто-нибудь из родни или друзей, с кем мы могли бы связаться?

– Нет, никого нет. Сколько осталось?

– В лучшем случае где-то полгода. Разумеется, при должном лечении.

– Понятно.

– Вот Ваш телефон.

Он положил на прикроватную тумбочку старый побитый смартфон, а рядом поставил узорный кубик из блестящего зеленовато-черного металла, переливающегося как дамасская сталь.

– Эту штуку еле у Вас из рук вытащили, вцепились в нее как утопающий. Очевидно, многое для Вас значит. Понимаю и возвращаю в целости и сохранности. Прекрасная вещь, должен сказать. Только сильно сейчас с головоломками не переусердствуйте, отдыхайте. Все, вечером к Вам зайду.

Когда врач удалился, Марк открыл глаза и повернул голову к кубику. С одного из квадратиков обращенной к нему грани на человека с ехидной улыбкой на козлоподобном лице смотрел божественный сатир.

Что-то резко ударило в окно, заставив Марка вздрогнуть. Обернувшись, он обнаружил на той стороне большую черную птицу. Клюв ворона, к счастью, был пуст. Несколько мгновений зверь безразлично рассматривал человека, а затем улетел, взмахнув поистине гигантскими иссиня-черными крыльями.

Эта беда не беда, мой друг, поверь,

Коль равнодушны к тебе человек и зверь.

Правой рукой он берет кубик ледяного металла, заметно потяжелевший. Нет, само собой это слабость тела, вызванная его состоянием. И все-таки вещь необычная, если не сказать иначе. Яростное лицо и сама фигура Воина не столько пугают Марка, сколько вызывают какое-то отвращение. Будто отражение в зеркале. Мерзкая птица, растерзавшая чей-то труп. Злобный паяц. Холодящий жилы спрутоподобный силуэт без лица. Насмешливый сатир. И черт знает кто еще. Каким-то шестым чувством, совершенно необъяснимым в своей ясности, Марк понимает, осознает, что они хотят быть собранными, страстно желают воссоединения своих частей. Понимает он также и то, что попавшая к нему вещь как минимум нетривиальна, а как максимум – опасна. Брось, не до такой же степени. Ты действительно думаешь, что произошедшее в конторе – результат твоего состояния? Я ничему не удивлюсь. Не будь дураком.

В действительности Марк страстно желает собрать кубик. Желание разгорелось в нем в тот самый момент, как игрушка попала к нему в руки, и с тех пор лишь росло и крепло, несмотря ни на что. Да, он обожал головоломки. Да, с некоторых пор они оставались его единственной истинной страстью. Но в данном случае дело было не только в этом, не только в ощущении дискомфорта, зудящей неудовлетворенности, вызванной чем-то незавершенным, чем-то нераспутанным, неупорядоченным, нет. Дело было в том, что кубик обещал. Невысказанное обещание, едва уловимое, но оттого более правдоподобное. Боже, он сходит с ума.

Да, все-таки нужно звонить Красину и пытаться узнать про вещь все возможное.

– Виктор Анатольевич, добрый день… Скажите, получится посмотреть на одну крайне любопытную вещь?.. Головоломка. Очень необычная… Это хорошо… Нет, не в ломбард, в больницу… Нет, ничего серьезного, не беспокойтесь… Да, она… Да, можно сегодня, если успеете… До встречи.

Обычный разговор, но до чего же мерзкий старик. Ехидные нотки даже в самых простых фразах. Каждый раз.

Под ритмичный сигнал аппарата и пульсирующий бег потоков крови в голове, Марк засыпает. Во сне к нему вновь приходят они. Такие же прекрасные, такие же радостные, как и в тот день, любимые, целые, живые. Потерянные. На их телах ни единой царапинки, ни единого фиолетово-черного синяка. Тонкие бледные губы жены расплываются в легкой, едва заметной улыбке. Она целует его. Он ощущает все так явственно, будто это происходит наяву. На шее смыкаются маленькие руки сына. У самого уха он слышит его заливистый звонкий смех.

А затем наступает ночь. Резко и бесцеремонно, погружая человека в беспросветный фиолетово-черный мрак. Слышится звук стремительно приближающегося автомобиля, все громче и громче. Машина ревет как обезумевший от ран зверь. Ослепительная вспышка света из пары яростных желтых глаз. Резкий удар по тормозам, отвратительный визг резины и скрежет металла. Чей-то вскрик за пределами сознания.

Абсолютная пустота бетонной комнаты, погруженной в издевательский полумрак. Совсем крохотной, словно это тюремная камера. Из-за толщи бетонных стен слышен непрестанный скрежет медных шестерней, лязг железных цепей и бронзовых решеток. Раньше этот человек не бывал здесь. Существо сидит на полу, совершенно голое. Его молочно-белая кожа густо усеяна узорами струпьев. Из-под тонкой оболочки проступают длинные и острые отростки позвоночника. Существо занято. Его руки движутся, в возбужденном раздражении и трепете пытаясь собрать что-то. Человек почти сразу понимает что именно. У существа не получится. Не получится, даже если оно проведет за этим занятием тысячи тысяч и тысячи тысяч лет, от рождения и до самого конца миров. У него нет необходимой искры, необходимого ключа. Но оно может купить их. Оно может заплатить желанную цену. Оно предлагает ее человеку.

Лицо существа, если у того оно есть, медленно поворачивается к нему. Он пытается отвернуться, чтобы не смотреть. Движения выходят дерганными, расплывчатыми, голова, отказываясь подчиняться, возвращается в изначальное положение. От напряжения начинает страшно болеть шея. Он пытается зажмуриться, чтобы не видеть. Нет, не выходит. Существо оборачивается и мир вспыхивает сияющим белым пламенем.

– Маркуша, привет, мой хороший.

Выхваченный из своего кошмара, Марк силится открыть глаза, ослепленные мертвым светом больничных ламп. Красин громко роняет стул рядом с его постелью.

– Извини, что разбудил, родной, вырвался к тебе, как только смог.

За окном чернеет ночь, оттеняя чернотой черные силуэты города. И откуда приходит вся эта тьма?

– Ночь ведь, как Вас пустили?

Красин махнул рукой.

– Да я договорился, умоляю тебя. Что стряслось-то, Маркуш? Как ты?

– В общем-то нормально. Ничего серьезного.

Старик сокрушенно качает головой, заискивающе глядя Марку в глаза.

– Марк, опять за старое, а? Ты же не пил уже.

Иди нахуй, тварь.

– Я не пил, Виктор Анатольевич.

– Мне с твоей конторы-то охрана рассказала, что случилось. Марк, ну держаться надо. Надо держаться ведь.

Иди. Нахуй.

– Виктор Анатольевич, я Вас позвал не для этой чепухи, а для работы. Если хотите мне нотации какие-то читать, так оставьте желание при себе, серьезно. За наставления я не плачу.

Старик вновь покачал головой, а затем снова махнул рукой, и вправду оставив при себе какие-то слова, так и оставшиеся невысказанными.

– Ну давай тогда, рассказывай, что там у тебя за находка… О!

Пораженный, Красин аккуратно принял кубик блестящего зеленовато-черного металла в правую руку и, надев почти комично толстые очки, принялся внимательно рассматривать предмет. Больничные часы, поддерживаемые сигналами датчиков и бурлящими реками крови, отбили множество минут, прежде чем он, наконец, закончил. Кубика из рук старик не выпустил, что очень не понравилось Марку.

– Ну, прежде всего, Маркуш, поздравляю. Не могу тебе пока сказать точно, но штука действительно стоящая, на аукционе выручишь очень хорошие деньги, если, конечно, решишь продавать. Европа очевидно. Век эдак шестнадцатый или семнадцатый скорее. Действительно головоломка, ага, в отличном состоянии, рабочая, Кубик Рубика, только до создания такового. – он хохотнул. – И не для детей.

– Что не для детей я и сам понял.

– Да и не для каждого взрослого, я тебе доложу. Знаешь, судя по фрагментам, даже если вот этого солдатика одного взять (сам собрал, а?), – Красин издевательски подмигнул, – я бы сказал, что предмет-то для оккультных занятий.

– Подробнее получится выяснить?

– Все получится, были б деньги. Бумаги как надо выправим. Такса тут выше будет, сам понимаешь, ты с этой вещи все-таки ой как наваришься.

– Идет, договоримся.

– Где-то месяц мне дай и все сообщу. Кубик с собой возьму под расписку.

– Нет.

– Нет?

– Нет.

– Маркуш, ты чего, родной? Столько лет друг друга знаем, работаем вместе и тут ты мне доверять перестал?

– Виктор Анатольевич, сфотографируйте со всех сторон хорошенько. На руки не дам.

С недовольным видом старик медленно вернул кубик на место. Зеленовато-черный металл издал легкий пронзительный звон, опустившись на выкрашенную белым деревянную поверхность тумбочки.

\\\*

Марк подписал отказ от лечения через несколько дней, как только окончательно пришел в себя и смог самостоятельно передвигаться. Врач, к его облегчению, даже не стал спорить, вдаваясь в бессмысленные и пустые убеждения, угрозы и уговоры. Хороший доктор, правильный в кои-то веки.

Он вернулся в свою пустую квартиру под вечер, закупившись крупами, макаронами, консервами и тушенкой на месяц или два вперед. Несколько банок дурнопахнущего кофе, два блока ментоловых сигарет и с десяток бутылок недорогого коньяка. Нет, он не любит выпивать, просто так легче. Всего лишь утешение.

Темные беззвездные вечера и ночи, тронутые огарком бледного солнца утра и дни, что не приносят никакого облегчения, но все же приближают к избавлению и, возможно, к хоть какому-нибудь искуплению. Усиливающиеся боли в животе, такие, что порой Марк просто лежит на полу и плачет, в бессильной злобе пытаясь разорвать давно нестриженными ногтями собственное брюхо. Страшно вздувшееся, приобретшее какой-то странный, черно-лиловый оттенок, будто прорываемое изнутри. Бесконечная, едкая, кислотная рвота, бурая кровь в унитазе. Редкий пьяный сон не приносит успокоения. Не дает его и хмельная бессонница.

Марк пьет. Когда коньяк заканчивается, он заказывает еще. И еще. Ноги соседского ребенка целыми днями оттаптываются по его несчастной голове, раскалывающейся от этого грохота, будто спелый мясной орех.

Единственное утешение, единственную надежду он находит в кубике, в зеленовато-черных узорах и переливах. Он все время пытается собрать его, воссоединить разделенные части тел и образов. Иногда, когда слишком пьян, он бесцельно крутит и переворачивает квадратики, разделяя собранные грани и разрывая уже соединенные фигуры. Жуткие твари глядят на него ехидно, посмеиваясь про себя его горю и слабости. Их глаза поблескивают мистическим зеленым отливом. Он сдерживается. Он старается. Он верит. Существо из сна обещало заплатить желанную цену. Богатое существо. Могущественное существо. У Марка была необходимая ему искра, был необходимый ключ. Иногда звонили клиенты, но он не хотел тратить на них драгоценного времени. Оставшегося времени.

Свои попытки собрать головоломку он неизменно начинал с яростного Воина и его бритвенно-острой сабли. Холодный металлический кубик каждый раз подрагивал от прикосновений Марка, будто бы в едва сдерживаемом предвкушении, в томительном ожидании. Затем следовал рогатый Пан со своей искривленной щупальцеподобной флейтой. Человек мог бы поклясться, что каждый раз при воссоединении фигуры козлоподобного божества, слышал цокот тяжелых копыт, неразборчивый шепот и едва уловимый смех, раздававшиеся в его собственной голове. Глубже глубин разума и сознания. Следом собирался крылатый падальщик, отвратительная птица-трупоед, для чего требовалось на время расчленить две уже готовых фигуры. Когда Марк был пьян, ему нравилась мысль о жестоком убийстве этих ехидных мерзавцев. Ему нравилась эта мысль.

Для того, чтобы после трех успешных манипуляций сложить арлекина, язвительного и злонравного, человеку понадобился далеко не один день и множество мучительных мыслей о возможных комбинациях и хитростях. Нет, все-таки эта игрушка была устроена гораздо сложнее, хитрее и уж куда более страннее обычного Кубика Рубика. Марк думал о ходах и конфигурациях даже лежа в луже растекшейся блевоты, сотрясаясь всем телом от страшных, почти нестерпимых и невообразимых для здорового человека болей; он думал о головоломке и способах ее решения, испражняясь густой черной кровью; думал в почти бессознательном пьяном бреду; думал, когда два маленьких ножичка беспардонно и беспрерывно вонзались в мясистую плоть его головы. Арлекин смеялся своим скрипучим металлическим смехом. Существо из снов обещало, каждый раз призывно поворачивая к нему свой сияющий лик. Его целовали нежные губы любимой жены и обнимали руки его дорогого сына.

Секрет шута безжалостно и непреклонно лишил Марка остатков сна, заставляя выть и стонать в бессильной беспомощности. Разумеется, не могли помочь ни сотни инструкций по сборке Кубика Рубика, ни тысячи отдельных советов со специализированных сайтов и форумов. Мерзостная конфигурация, игрушка обещаний и пыток. Зубы стали совершенно черными от бесконечных сигарет. Сердце стучало так, будто механизм докручивал последние обороты. Он терял сознание, а когда приходил в себя, снова брался за кубик. Он завесил все зеркала и зашторил все окна.

Прошло, должно быть, месяца полтора, когда шут наконец-то был собран. Понадобилось дважды располовинить и дважды провернуть стороны. Решение нашлось почти что нечаянно, было, можно сказать, счастливым случаем, удачей – понять его логику Марку так и не удалось. А затем позвонил Красин.

– Маркуш, думал лично к тебе в контору зайти, а там закрыто и говорят, что уж очень давно. Ты чего, а? Нормально все? Может давай я к тебе домой заскочу и лично все обсудим, а?

– Виктор Анатольевич, все в порядке, не нужно ничего. Удалось по моей вещи что-нибудь разузнать?

– Ха, дорогой мой! Еще как удалось, еще как! Правда, не по самой вещи – она-то как раз штучный экземпляр, чрезвычайно мастерски, должен тебе сказать, выполненный шедевр. После аукциона можешь до конца дней забыть о работе и просто наслаждаться жизнью, ни в чем себе не отказывая.

Какая же сволочь.

– А вот гравировка на игрушке это что-то действительно невообразимое, Маркуш. Нашел полные подобия, с которых, голову ставлю, и делались рисунки на твоем кубике.

– И что это?

– Как я и предполагал, оккультное баловство.

Марк пристально поглядел на кубик, поблескивающий в тусклом желтом свете лампы. Он попытался сфокусировать взгляд на фигуре шута, но тот, будто отплясывая издевательский танец, двоился, троился и расплывался, стремительно покидая пределы зрения.

– В общем, мне коллега подсказал порыскать по некоторым гримуарам и оказался чертовски прав. Его, Маркуш, тоже хорошо было бы отблагодарить, да. Короче говоря, есть книжечка такая, называется «Шесть печатей Царства Мертвых» Филиппа Аврилакского. Тринадцатый век, между прочим, и всего две рукописи, ага. Обе, к нашему с тобой счастью, оцифрованы. Слушаешь?

– Да, да, говорите.

– Так вот там как раз пять миниатюр как с твоей вещицы, просто один в один.

– Известно, что обозначают?

– Ха, Маркуш, да тут все как раз таки, не сказать, что мудрено, но страшно интересно. По трактовкам и интерпретациям этих миниатюр тоже книжечка есть – я тебе кратко для документации и представления на аукционе набросал, скину сейчас, посмотри. Бред, конечно, тот еще, но увлекательно.

– Хорошо, спасибо.

– Маркуш, родной, по деньгам за работу тоже напишу – сильно, сам понимаешь, не уди…

Марк завершил звонок, не дав Красину удовольствия закончить. Вскоре на электронную почту пришел текст. В начале значилась сумма, слишком внушительная даже по красинским меркам. Мерзкий старик подождет. И ждать, вероятно, придется долго. Эта мысль изрядно повеселила Марка. Да, мерзкий старик подождет. Он погрузился в чтение, словно древний монарх водрузив левую ладонь на подрагивающий металл кубика.

Воин. Яростный воин, вооруженный остро отточенным клинком. Фигура сочетает в себе одновременно две ипостаси – Защитника и Убийцы. Его сабля символически (и, кстати, вполне практически) отделяет Царство Живых от Царства Мертвых («мост острейший края отточенной меди»). В мистериях Востока фигура Воина несет Искупление и Воздаяние, что старше самих богов. В традиции Филиппа Аврилакского, Воин – тот, кто дерзнул взглянуть в Бездну и встретиться с чудовищами.

Великий бог Пан. Не просто бог пастухов, но олицетворение самой Природы, цикла Рождений и Возрождений. Его флейта призывает к возвращению, от зим и осеней к веснам и летам. Пан – мост между плотью и духом. В «Шести печатях Царства Мертвых» это божество описывается как олицетворение телесности, сладостной и ужасающей, искушения, призывающего к звериному, дикому экстазу. Это неконтролируемая, нарушающая любые законы и заветы сила, которую человечество тщетно силится предать забвению.

Безликий бог. Безликий, Великий Спрут, Плетущий Нити и тысячи иных божественных (или все-таки демонических?) форм и имен. Вечно ускользающий, находящийся где-то на грани разума и безумия, скрывающийся в тенях солнечных лучей (бред, но до чего же поэтичный, правда?). Безрассудные почитатели запрещенных и, ко всеобщему счастью, уничтоженных еще в глубокой древности культов считали это существо одним из проявлений знаменитого Ньярлатотепа, принося ему жертвы, похоже, слишком кровавые, чем принято даже среди людей. Он – посланник безумных богов, их вестник и главный распорядитель. Он тот, кто был до форм и образов. Его щупальца – пути, ключи и проходы, простирающиеся сквозь пространство и время, явное и сомнамбулическое. В ряде оккультных учений его именуют Холодной Бездной или Тихими Водами, из тела которых вырезана сама вселенная. Он – воплощение Глубин, что не знают различий между Богом Ликующим и Червем Триумфатором. Там, где Пан призывает к земле, Безликий зовет к бездне. Это беспредельность, лишенная смысла, но не силы. Это зеркало, отважившись заглянуть в которое, ты услышишь грохот барабанов и монотонный вой демонических флейт. (Прелестно, правда?).

Птица. Знамение. Птица-вестник, несущая в клюве человеческую (у Филиппа Аврилакского – божественную) плоть. Указание на то, что вестник ныне питается телом своего хозяина. Мотив смерти и предательства, утраты сакральной иерархии, когда священное и тайное попадает к мелкому и недостойному, когда земное пожирает небесное, а плоть клюет дух. Небеса позабыли о своей чистоте, святость извращена, а мерзость – священна. Грех и Откровение отныне неразделимы.

Шут. Чрезвычайно распространенный и понятный образ, но в «Шести печатях Царства Мертвых» обладающий своими особенностями и атрибутами. Чернокнижник утверждает, что Шут – последний пророк в мире, где смеются над Истиной. Его смех это яростный крик вселенной, на мгновение осознавшей собственное безумие, и, более того, если говорить об алхимической традиции, это Prima Materia и Хаос под личиной человеческого существа. Он смеется, этот демон-балагур, несущий ужас и поругание. Он смеется, этот человек, узревший Истину, выживший и превратившийся в посмешище. Считается одним из проявлений Ньярлатотепа, чей жребий – развлечение безумных богов.

Шестая печать. Все страницы, предположительно содержавшие упоминание и изображение шестой фигуры, из обоих рукописей труда Аврилакского Чернокнижника вырваны, уж не знаю, к сожалению это или к счастью. Должно быть, шестая фигура как-то связана с «Откровением Иоанна Богослова», черт его знает, честно говоря. Так или иначе – загадка. Отсылаю к «Апокалипсису»: «И когда Он снял шестую печать, я взглянул, и вот, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь. И звезды небесные пали на землю, как смоковница, потрясаемая сильным ветром, роняет незрелые смоквы свои. И небо скрылось, свившись как свиток; и всякая гора и остров двинулись с мест своих. И цари земные, и вельможи, и богатые, и тысяченачальники, и сильные, и всякий раб, и всякий свободный скрылись в пещеры и в ущелья гор, и говорят горам и камням: падите на нас и сокройте нас от лица Сидящего на престоле и от гнева Агнца; ибо пришел великий день гнева Его, и кто может устоять?»

Живот и голова Марка болели все сильнее с каждой прочитанной фразой, горели мучительным пульсирующим пламенем. Почему-то весь этот бред, который раньше он бы использовал исключительно для того, чтобы создать предмету красивую легенду и максимально выгодно продать мистически настроенным простофилям и не считающимся с тратами коллекционерам-фанатикам, теперь казался ему чрезвычайно важным. Существо из снов обещало. Оно ждет. И оно жаждет.

Под его ладонью кубик издает едва слышный металлический вздох. Будто обрывок дыхания. Марк вздрагивает. Он прислоняет холодный металл к уху и прислушивается. Вздох. Едва уловимый, едва различимый вздох. Воспоминания пробуждают непрестанный скрежет медных шестерней, лязг железных цепей и бронзовых решеток. Оно ждет. И оно жаждет.

Человек вновь берется за решение головоломки, игнорируя боль, тошноту и скорый приход смерти. Из глаз катятся крупные капли слез. Некоторые падают на зеленовато-черный металл, напоминающий панцирь майского жука, и растекаются по резным желобкам крохотными солеными реками. Зрение множится и расплывается. Щелчки при каждом повороте граней отдаются в голове протяжным гулким эхом. Щелк… Щелк… Щелк… Кубик хочет, страстно желает быть собран. Щелк… Щелк… Щелк…

Движения Марка, резкие и дерганные, одновременно с тем медлительны, даются будто бы через силу. Каждый новый поворот сторон кубика требует все больше и больше энергии и концентрации воли. Пальцы петляют по лабиринту головоломки, через замысловатые узоры и хитросплетения конфигураций. Ему жарко. Ему не хватает воздуха. Он поднимает свое неестественно вздувшееся тело и, не выпуская кубика из рук, тяжело шагает к окну, открывает его. На улице глубокая ночь. Редкие желтые островки фонарного света и ни единой звезды на небе. В отдалении кто-то тихо посмеивается в темноте и до Марка доносятся обрывки этого смеха. Паутина липкого холода опутывает его лицо, но легче не становится. Он ходит из комнаты в комнату, так быстро, как только позволяет больная плоть, распахивая настежь двери и окна, раскрывает металлический проход своего жилища. Он падает на пороге, выблевывая содержимое желудка. Желтое, черное, красное.

Щелк… Щелк… Щелк…

Рациональность действий сменяется слепой верой, надеждой на желанную награду, что послужит воздаянием в той же мере, что и искуплением. Это не его мысли. Кто-то нашептывает их ему, последовательно, убедительно, раз за разом. Лица утерянной семьи, лицо жены, лицо сына. Козлоподобное лицо Пана. Лик без лица. Шут. Ужасная птица. Злобный оскал. Воин. Лицо сына. Лицо жены. Пан. Пульсирующая боль. Воин. Боль, разрывающая плоть. Боль. Падальщик. Шут. Жена. Безликий. Пан. Воин. Сын. Сын. Сын. Ослепительная вспышка света из пары яростных желтых глаз.

Щелк… Щелк… Щелк…

Кубик бешено пульсирует в руках человека, предвкушая открытие, готовясь выпустить в мир свое содержимое, своего пленника. Впервые за век. За весь этот долгий век.

Воин.

Пан.

Птица.

Шут.

Щелк… Щелк…

Половина аморфного спрутоподобного тела Безликого.

Щелк…

Вторая половина – почти точное отражение первой. Нет, завитки линий и концы щупалец несимметричны. Кубик злится и становится холоден как лед, обжигающий горящие от температуры пальцы Марка.

Щелк… Щелк… Щелк…

Каждый щелчок как удар молота.

Щелк…

Части Безликого соединены на разных концах головоломки.

Щелк… Щелк… Щелк…

Марк лихорадочно вертит кубик в дрожащих руках, силясь сфокусировать зрение на блестящих, переливающихся изображениях. Его снова вырывает. Сгустки желтого, черного, красного. Воин. Пан. Птица. Шут. Безликий. Шестая фигура.

Напрасно он силится разобрать хоть что-то на шестой грани кубика. Каждый квадратик – сплошное месиво линий, узоров, символов, умопомрачительных и иррациональных фигур. Сверху без устали бьют тысячи барабанов, а снизу доносится разрастающийся вой флейт и свирелей. Человек почти вдавливает кубик в собственные глаза, отчаянно вращающиеся, изучающие каждую деталь, стремящиеся упорядочить отдельные фрагменты, соединить их в целую картину. Приступ резкой боли заставляет его кричать. На нем трещит мокрая от пота одежда, разрываемая невероятно разросшимся животом. Трещат натянувшиеся до предела кожа и мускулы, хрустят распираемые изнутри кости. В кровавом мареве зрения он ищет, ищет, ищет шестую фигуру. Побагровевшие глаза, затянутые сетями полопавшихся сосудов, кажется, в любое мгновение готовы выскользнуть из орбит от страшного напряжения.

Шестая грань множится и расплывается, крутится в безумном хороводе узоров и линий, все быстрее и быстрее, заполняя собою весь мир, расходясь во все стороны концентрическими кругами, скручиваясь и раскручиваясь, уподобляясь пожирающему самого себя змею. Рисунок пульсирует. Он пышет яростным ледяным пламенем, белым огнем звезд, неизменно чужих и непостижимо далеких. Хаотичные стрелы линий выгибаются и пересекают одна другую под непредставимыми углами.

И внезапно Марк понимает. Он разражается глубоким горловым смехом, хохотом, отдающимся ужасной мукой в каждой клеточке умирающего тела. Ему не нужно собирать шестую сторону. Шестая сторона, шестая грань, шестая печать есть Первозданный Хаос, дикий и отвратительный, бурлящий и переливающийся, вечный. Ползучий Хаос, нашептывает ему существо.

Он видит, как линии вспыхивают ослепительно ярким фиолетово-черным светом, сплетаясь и перемешиваясь с темно-зеленым металлом кубика. Огонь разрастается и голос существа обращается к Марку из пламени. Оно выполнит свое святое обещания. Человек, отворивший проход, плачет от счастья, он позабыл о страданиях своей плоти. Кого же взять вместо тех, желанных? Дитя и взрослый, жизнь за жизнь. Марк отвечает не задумываясь: мерзкий ребенок и мерзкий старик. Существо из холодного пламени принимает плату. Оно шепчет в ухо человеку, рассказывает о том, что необходимо для открытия прохода. Все так просто.

Все так просто.

Напрягая последние силы, все, что еще остались, он ползет на кухню.

Удерживаясь за край стола и опираясь на стул, он подтягивается, приподнимая тело, и встает на колени.

Он берет со столешницы нож для мяса, большой, бритвенно-острый, прекрасно заточенный.

Марк улыбается.

Острие ножа легко входит во вздувшуюся плоть, высвобождая потоки крови, слизи и лимфы. Желтое, черное и красное хлещет мощным потоком, заливая пол и стены кухни. Марк надавливает сильнее, погружая нож в себя по самую рукоять. Сильнее, плавно опуская лезвие вниз, ниже и ниже, вспарывая собственное брюхо до самого паха. С хлюпающим звуком, обдав лицо темными брызгами, на затопленный пол падают трубки кишок. Последним усилием Марк вырывает нож из раны и отбрасывает его в сторону. Голова кружится и он падает на спину, окунаясь в багровое озеро собственных внутренностей.

Он ждет. Выгибая голову, смотрит на разверстые врата своего тела и ждет. Ждет, пока еще пребывает в сознании.

И оттуда, из самых глубин, медленно поднимается рука, бледная и тонкая. Прекрасная кисть его жены. Хватаясь за неровные края его истерзанной плоти, женщина выбирается наружу, вся покрытая кровью и слизью, словно новорожденная. Она смотрит на него с благодарностью и сожалением. Следом восстает его сын. На нем нет ни царапинки, ни единого синяка. Его тело не переломано в сотне мест, он не кричит от страшной боли. Он улыбается отцу улыбкой чистой и искренней, той, на которую способны лишь дети.

Глаза Марка закрываются и он, абсолютно счастливый, проваливается в колодец вечности. Среди бездонной черной пустоты серебряным светом сияют мириады звезд.