Швы

Эта история была написана участником  в рамках литературного турнира. Пожалуйста, не забудьте указать источник при использовании.

Все черные нити, рано или поздно, превращаются в петлю

С Лёхой Кольцовым жизнь меня сводила трижды – его отец, тренер по профессии, руководил командой моего старшего брата по баскетболу, я часто тусовался в спортшколе со старшаками, а Лёха, будучи совсем маленьким, бегал хвостом уже за мной. Однако, мой брат завязал со спортом, и тусовки прекратились. Во второй раз мы пересеклись восемнадцать лет спустя, в одной айти-компании, где не сразу опознали друг друга, лишь спустя три месяца после Лёхиного прихода, на корпоративе, мы вдруг разговорились и выяснили, что уже знакомы. Несмотря на разницу в возрасте, мою нелюбовь к дружбе на работе и разный род занятий (я – пресейл, он – внутрянщик), мы сблизились. Местная молодёжь даже ревновала его ко мне, постоянные подколы в духе – «как ты общаешься с этим тридцатилетним старпером?» не прекращались. Помимо выигрыша в генетическую лотерею, подкреплённого наличием папы-тренера, Лёха был ещё и неотразимо обаятельным, «душа компании» и не скажешь, больше пошло бы «Харизма» с самой большой «ха» или «Секс» с не менее большой «эс». Все девушки в компании от школьниц в обзвоне до предпенсионерок в бухгалтерии, да и несколько парней неэфермерно пускали слюни лишь только Кольцов начинал свой традиционный утренний обход наших извилистых коридоров. Я же нашёл под голливудской смазливостью и брендовым шмотьём неожиданную глубину и недюжинный интеллект – признаюсь, я одновременно и получал давно позабытое удовольствие от общения с умным собеседником, причём на любые темы, и периодически невольно завидовал щедрости Вселенной в отношении Лёхи. Ему самому, похоже, так же не хватало человека, с кем можно было бы обсудить Штайнера или Бардона, либо без планирования выбраться на лекцию о модульных синтезаторах, либо… В общем, моя хромая левая нога начала болеть уже круглосуточно, коллеги перестали меня сторониться, я перешёл из разряда «этот страшный хмырь» в «этот странноватый тип», а потом и в «ну, ты, оригинал», и впервые за много-много времени я убедился, что иметь друга – это невероятно приятно.

Тем больнее мне было, когда Лёха исчез. Недели три перед исчезновением, он стал часто хмуриться, цветущий вид несколько поблек, он выглядел уставшим, даже болезненным, но на любые вопросы только отшучивался, кивая на трендовые вирусы. А потом просто не вышел на работу. Пару дней никто не мог до него дозвониться, я через брата вышел на Кольцова-старшего, но отец так же ничего не знал, через неделю в офисе объявилась полиция, но что кто мог сообщить? И больше никаких новостей. Был человек и нет. Я потом пытался звонить Лёхиному отцу, но общаться со мной он не пожелал.

Мой пузырь снова схлопнулся, наверное, я даже переборщил с мизантропией – даже мой сосед по кабинету вечный оптимист Славик Ковшов бросился в ноги руководству, и меня отправили на выселки – в самый дальний пустой кабинет за архивом, где я и пребывал в гордом одиночестве, что меня совсем не беспокоило. Всё одно – Лёху никто не мог бы заменить, сколько он значил для меня, я понял только тогда. Вероятно, это можно было бы назвать платонической любовью, или началом просто любви, чёрт знает.

Чем гуще стала моя замкнутость в следующие полгода, тем неожиданное было сообщение в мессенджере от А.Кольцова.

Ровно тридцатого октября, вечером в четверг, накануне моего дня рождения.

«Я зайду к тебе завтра?» - охренеть, как просто, будто кто-то и не пропадал без вести на полгода.

«Да, конечно! Я после работы дома».

Мошенник? А смысл? Да и адреса респондент не уточнял. К тому же, я сразу уверился в то, что это именно Лёха, поэтому даже не посмотрел в глазок вечером в пятницу, когда в мою дверь позвонили. Просто открыл.

На лестничной клетке густой завесью плескалась чернильная темнота, старый дом, чего вы хотите? Я сам уже забыл, когда кто-то убирался в подъезде или вкручивал лампочки.

Лёха появился из темноты разом, словно вынырнул из чёрной заводи, и без того тусклая лампочка в коридоре заморгала.

Мы молча обнялись, и он по-хозяйски пошёл в комнату, не разуваясь. Подвинув стопку книг, он сел на диван, а я стоял и смотрел на него, ожидая чего-то. Наверное, объяснений.

- Смотрю у тебя пополнение, – на журнальном столике лежал мой подарок на день рождение от меня же - Cthaat Aquadingen, - неужели подлинная? Ты кого-то ограбил?

Голос был Лёхин, но как и его бледное до прозелени осунувшееся лицо, сильно изменился. Стал ниже, вкрадчивее, с неестественными дикторскими медовыми обертонами и нарочито правильно выговариваемыми словами, и старше, будто говорившему не двадцать три, а хорошо за сорок.

- Нет, конечно, - я подвинул кресло и сел напротив, стараясь унять начавшуюся вдруг дрожь, - это копия с копии, и только Аспект Ньярлатхотепа. Не так уж и дорого.

- М-м, - бледное лицо скривилось в какой-то неестественной гримасе, словно резиновую маску потянули в разные стороны, - ты, несомненно, хочешь узнать, где я был?

Я молча кивнул, убирая салфетки с чайника и тарелок.

Стараясь не смотреть ему в глаза, почему-то ставшие разного цвета.

Лёха заговорил, и временами мне казалось, что его голос двоится, откуда-то со стороны раздаётся прежний молодой Кольцов.

∗ ∗ ∗

- Я тебе рассказывал, что отец с матушкой наконец отдали мне бабушкину квартиру, отпустили-таки в свободное плавание, хоть и сопротивлялись столько лет. Хоть даже квартирантов не пускали. Хлама было немерено, мебель и вещи все остались от Ба, никто ничего так и не выкидывал.

Я нашёл её в старом комоде, глубоко за коробкой с бабушкиными платками - фотографию, которой никогда не видел раньше.

Чёрно-белая, даже не из другого времени – из другой реальности

На ней — бабушка, но не высохшая старуха с прозрачными руками, которую я помнил больше детским трепетом перед комнатой с затхлым воздухом, пропитанном запахами аптеки, лаванды и тлена, а женщина средних лет, статная, с яркой броской внешностью, похожая на актрису из советских фильмов, в, наверняка, ярком платье в крупный цветок пиона. Фото сделано у окна, вместо стёкол – что-то вроде витража с абстрактным рисунком (у нас дома такого точно не было). Бабушка стоит в пол-оборота, её лицо искажено светом, прошедшим через цветное стекло, расплывается, потеряв резкость. Одна рука опирается на подоконник, вторая - в странном жесте обращена ладонью к камере, словно запрещая фотографировать. И на этой ладони отчётливо виден шов – ладонь была разрезана почти от основания среднего пальца чуть не до запястья, а потом грубо сшита толстыми чёрными нитками.

Я долго рассматривал фото, силясь понять, где оно могло быть сделано, и мой взгляд постоянно задерживался на уродливом шве. Даже для совка это было перебором, казалось, что зашивали не в больнице, не хирургическими нитками.

На обороте была надпись, перьевой ручкой, расплывшаяся, но читаемая: «Не вскрывай. Он внутри.»

Ни даты, ни указания места. И почему я решил, что это бабушка? Может быть знакомая или просто та самая старинная криповая фотка, непонятно кем сделанная с неизвестными… Нет. Я снова вгляделся в лицо женщины на фотографии – это точно была бабушка, и отец, и я, и сёстры пошли в неё, даже размытые и нечёткие черты складывались в нашу породу, аристократия помойки, как всегда шипела мать, пытаясь лишний раз уколоть отца и нас заодно в моменты дурного настроения.

Короче, повертел я её, подумал, а потом положил обратно и сразу же забыл. Провозился весь день, и решил заночевать там же, чтобы не мотаться. Заснул сразу, как убитый, а ночью – в два часа – просыпаюсь, будто меня кто-то толкнул. И слышу стук - из стен. Сначала подумал, что соседи буйные, а потом вспомнил, что соседей точно нет – одна пустует давным-давно, а из второй только выселили квартирантов со скандалом.

А стук изменился, и начал перемещаться - как будто ходит между перегородками. А потом я почувствовал запах, тот самый, что был у бабушки - лаванда, лекарства, ещё этот… нафталин, и что-то кислое, как простокваша. Но сильнее.

Гнилостнее.

Я встал. Обошёл квартиру, а потом пошёл в ту комнату зачем-то.

Комод открыт. Фотография лежит на полу. Лицо бабушки ещё больше смазано, будто кто-то теребил пальцем изображение. Рядом - игрушка. Медведь. Его звали Мишка, как ни странно. Мой медведь из детства. Бабушка его сама сшила для меня, а после её похорон он куда-то делся. А теперь лежит - один глаз вырван, ухо оторвано, на груди – стежки, грубые, чёрные толстые нитки, и под ними - что-то пульсирует.

Я его поднял, а он тяжёлый, и тёплый, как будто ребёнка в руках держу. Стою держу медведя и слышу. Не голос даже, шелест, шелест по ткани, хе-хе, будто изнутри плюша: «Она шила.

Всю жизнь.

Не ткань.

Не одежду.

Дыры.

Чтобы Он мог проходить».

Меня как передёрнуло. Я бросил медведя, выскочил из комнаты, закрыл дверь, даже на замок, сел в кухне, и так и проторчал до рассвета.

Утром решил, вдруг, что надо выбросить, раз убираюсь.

Захожу в комнату, а медведь сидит на комоде, глаза – оба на месте, ухо пришито, а на животе поверх старого – новый шов, крест-накрест. Я взял ножницы с комода и разрезал этого медведя по шву.

Разрезал. Внутри ни разу не вата.

Нить. Толстая. Чёрная.

Не кончается.

Тянется вниз, в щель между полом и плинтусом.

Я потянул.

Из-под плинтуса выползло ещё больше.

Как кишки.

Лёха вдруг мерзко захихикал, а я понял, что замёрз, в квартире было реально холодно, чуть ли не пар изо рта.

Мой гость отсмеялся, и продолжил совершенно чужим, незнакомым мне голосом, раскатистым басом, от которого у меня свело внутренности.

- А потом - тишина. Я стою, тяну эти нитки, а у меня в голове голос – даже не голос, а воспоминание -

Ты видел, как она шила?

По ночам.

У окна.

Без света.

Иголка - в плоть.

Нитка - из пальца.

Она не шила одежду.

Она зашивала тебя.

Чтобы Он не пришёл раньше времени

Я заметался по комнате, подбежал к шкафу.

Открыл. А там - не вещи. Там - дверь. Такая маленькая, игрушечная, и обтянута тканью с пионами, как на платье бабушки на фото. Пионы красные, кстати.

Я потянул ручку, дверца открылась, и меня туда буквально затянуло.

Комната. Большая, почти пустая. Без окон.

На полу пыль ковром, и следы, маленькие, явно детские, а рядом – от босых ног, только не человеческие, пальцев то ли три, и длинные, на динозавра похоже.

А прямо в середине – швейная машина с педалью и Бабушка собственной персоной, будто и не хоронили. Сидит себе, у швейной машины педаль сама качается, игла ходит вверх-вниз.

Но не по ткани, по коже.

Я подошёл ближе – у неё на коленях большой кусок плоти.

Не человеческой. Живой. Я ещё уставился – сосуды пульсируют под кожей, толстенные, и нитки кругом, чёрные, толстые. Она шьёт и шьёт.

∗ ∗ ∗

Глаза разного цвета упёрлись мне в лицо, как рентген. Я судорожно выдохнул и почувствовал, как на меня накатила волна возбуждения, до щекотки в животе. Я был готов сорваться с места и пуститься в пляс. Или бежать по стенам вверх. Или вырвать себе глаза, чтобы быть готовым к Пути Виллема. Лёхина фигура расплылась, моё зрение расфокусировалось. Будто мы были под водой, и новый голос, совсем молодой, чуть надтреснувший тенорок продолжил:

- Это был я. Маленький я. Сплю, а она пришивает ко мне чужую плоть, как заплатку, понимаешь? Шила, не поднимала головы, только сказала: «Ты вернулся, хорошо. Пора заканчивать - Он почти готов. А ты - последний шов».

Я стою столбом, не могу даже двинуться. А она наконец подняла глаза.

Нити - из уголка рта. Бабушка улыбается, машинка стучит дальше.

«Не бойся. Я любила тебя, и сейчас люблю. Именно поэтому тебя и выбрала. Ты – самый лучший материал, мягкий, податливый, полный».

Я, вроде бы, закричал. Но сам своего голоса не услышал.

Только стук машинки.

И пришло ощущение, как что-то внутри меня начинает двигаться.

Что-то вшитое давно.

Что-то, что ждёт, когда последняя нить будет затянута.

Так я и стоял там, пока она работала. А потом…

Лёха встаёт с дивана. Я смотрю на него снизу – резкость зрения разом возвращается, вообще всё возвращается, ощущения, звуки, я кожей, нутром, всем существом чувствую, как пространство начинает меняться, растягиваться, проседать под тяжестью свечения моего гостя. Всё было не напрасно - все годы ожидания, все жертвы, даже изуродованное тело – всё было не зря.

- Ну, а потом, я очнулся в комнате, стою себе напротив шкафа, в зеркале отражается мальчик, а я чувствую ваш континуум со всей полнотой чувств.

Я неловко встаю с кресла и тут же падаю на колени. Боль в колене – ничто. Сейчас уже всё - ничто.

Лихорадочно пытаюсь вспомнить формулу, потом плюю на это, и просто протягиваю к нему руки и шепчу:

- Всё, во что я верил – ложь. Я не молюсь Тебе, я признаю Тебя.

Посланник улыбается и кладёт руку мне на голову.

Я. Получаю. Благословение.

- Всё-таки я столько времени провёл в его теле, с её швами. Ты был единственным человеком, к которому мы испытывали привязанность оба. Да и встретилисьмы не случайно. Вставай.

Я поднимаюсь. Легко. Ещё не видя себя, но понимая, что изменился. Посланник идёт к окну, темнота за которым расцвечивается. Я вижу небо - багровеющее небо и слышу отголоски Музыки Азатота. Кто бы мог подумать, что Пришествие начнётся вот так просто, без апломба и помпезности большого Культа?

Хотя, что может быть достойно Нъярлотхоте́па, ступающего во плоти?

Йя, Посланник Без Имени, чьих мириады лиц, чьё тело – лабиринт...