Чудеса, явленные Паоле
Эта история была написана участником Moonbug. Пожалуйста, не забудьте указать источник при использовании.
Ангел поселился в квартире Паолы Андреевны, кажется, в феврале, точной даты она уже не помнила. Женщина сидела в зале, когда периферийное зрение уцепило нечто массивное и округлое, бесшумно проплывшее через коридор в сторону спальни. Был полдень и ее жилище освещали лучи умирающего зимнего солнца. Она и сама умирала, хотя вовсе не была похожа на великое и, как ошибочно утверждали прежде, вечное светило. По правде сказать, она и не придала значения мимолетному видению, списав все на нервы и возникшие из-за новых таблеток галлюцинации. Однако неприятное чувство не желало более покидать пределов ее разума и чертогов ее чувства.
Когда вечером она зашла в спальню, хранившую, пожалуй, слишком много воспоминаний о прежней, давно прожитой жизни, в которой, конечно, было много горечи, но было также и много счастья, ангел находился там. Огромное тело-шар повисло невысоко над старой кроватью с видавшим виды выцветшим и грязным постельным бельем. Семь маленьких кожистых крылышек с мягким шорохом мерно вздымались и опадали, поддерживая существо в воздухе. Десятки глаз разных форм и расцветок безразлично уставились на нее. Глаза коров, коз, кошек. Глаза свиньи. Глаза человека. Гигантское око с маслянистым радужным зрачком, казалось, вырисовало контур ее фигуры, прежде чем скрыться за молочно-белой пеленой.
Кричать она не стала. Не захотела или не смогла, в конце концов это было не важно. Лики святых на крохотных карточках глядели с нескрываемым отвращением. Позже она разорвет их в клочья и сожжет в грязной раковине. Их пепел унесут канализационные трубы, куда-то вниз, все ниже и ниже.
Какое-то время они оставались в таком положении, старая женщина в дверном проеме и ангел Господень над ее кроватью, друг напротив друга.
– Пришло мое время? – почти беззвучно, словно маленькая девочка в дурном сне, спросила она. Такие сны никогда не заканчиваются чем-то хорошим. Не могут.
– «Нет» – безмолвно ответил ангел. – «Пока еще нет».
Эту ночь, как и все последующие, множество бессонных, ужасных и счастливых ночей, она провела в зале на старом, неудобном для сна диване. Не смыкая выцветших глаз, она наблюдала за молочно-бледным ликом Луны, едва трепыхавшейся на зимнем ветру, среди разорванных в клочья темновато-серых облаков. Она слышала мерный шорох крыльев из хозяйской спальни. Они вздымались и опадали, вздымались и опадали. Затем наступило, как и множество раз после этого, утро и ангел вновь проплыл по коридору величественным и страшным кашалотом. Радужным, сверкающим как отблески золотого света на утонувших на дне речных камешках. И как только он вмещается в этих стенах, в бессонном полубреду подумалось ей.
– «Это никогда не было вопросом размера» – чинно ответствовал ангел.
Дни он проводил паря за окном кухни или в дверном проеме зала, в зависимости от того, где в данный момент находилась Паола Андреевна. Безразличный взгляд десятка разномастных глаз наблюдал как она ест, разжевывая остатками зубов и обсасывая бескровными деснами черствый хлеб с дешевым маслом и пьет горький вонючий чай с четырьмя ложками сахара. Безразличный взгляд десятка разномастных глаз был безразличен к бесконечным вереницам безвкусных телепередач и сериалов, в своем царственном безразличии уделяя внимание лишь старой женщине. Когда она запиралась в туалете, стены которого плотной хваткой сжимали старушечье тело, грозя вот-вот, вот сейчас расплющить, оставив лишь влагу, которую, в действительности делая одолжение, всосет унитаз, она чувствовала взгляд ангела. Жгучий. Пугающий. Радостный. Как звон тысяч колоколов. Как сияние тысяч настоящих солнц. Этот взгляд блуждал и плясал по ней как солнечный лучик, пробивавшийся через листву в пору юности.
Спустя несколько дней Паола Андреевна заметила еще кое-что. К чувствам неудобства, смущения, страха и благоговения добавилось еще одно. Давным-давно позабытое, стертое из памяти, будто никогда и не существовавшее, и не испытываемое прежде. Чувство, заставившее испытать стыд. Чувство томящего, сладкого возбуждения. Одной ночью, слишком холодной для старушечьего тела, слишком бурной, слишком зимней, слишком мертвящей, слишком бледнеющей безразличием, страшным серпом луны, она почувствовала приток жизни, растекшейся между ее ног, разлившийся внизу живота, расцветший сладким зудящим огненным цветком. Она осторожно опустила руку под ночную сорочку и почувствовала на пальцах эту сочащуюся прямо из нее липкую сладкую влагу. Слишком много, слишком мокро. Шершавые старушечьи пальцы проникли чуть дальше и к жгучему чувству стыда примешалось пылающее чувство удовольствия. Она вспомнила своего Анатолия, такого сильного, такого красивого, так рано сгоревшего, так скоро, так внезапно. Несправедливо. Ей толком и не дали им насладиться. Стыд, удовольствие, ненависть. Слишком много ненависти, готовой заместить все остальные чувства, затопить ее всю, зарыть, закидать могильной землей.
Из полумрака дверного проема на нее смотрит ангел Господень. Маленькие кожистые крылышки с мягким шорохом мерно вздымаются и опадают.
– «Доведи дело до конца» – велит он и она безропотно подчиняется.
И она доводит. Тело пронзает мощный электрический разряд, беспощадная, обессиливающая волна удушающего удовольствия погребает ее под собственной тяжестью. За первым оргазмом последовал второй. И третий. Казалось, она не испытывала ничего подобного за всю свою долгую жизнь. Руки легко потряхивало, ноги онемели, внутренняя поверхность бедер была липка от растекшейся влаги, мысли в голове перепутались, уносясь прочь, искрящиеся радужными искрами. Паола Андреевна тяжело дышала, силясь успокоить трепыхавшееся сердце. Стыдливая улыбка скользнула по старушечьему лицу, выплывшему из полумрака. Ей было хорошо. Слишком хорошо. Восторг, удовольствие, ужас на самой грани.
Запоздалый взгляд благодарности ангелу не застал того в дверном проеме, а идти к спальне не было никаких сил.
– Спасибо, – прошептала она, – спасибо.
Той ночью она спала удовлетворено, сном тихим и глубоким, словно морская пучина, темная, всепоглощающая, возвращающая к древней молодости мира, могучей, полной сил неиссякаемых и диких.
Утром она заглянула в замызганное зеркало ванной. Нет, показалось. Или. Да нет же, старая дура, глянь. Неужели? Боже милостивый. Из совершенно гладкой, холодной, будто лед, глубины зеркала на нее смотрела молодая Паола. Лет тридцати, не более. Смотрела удивленно, не веря собственным глазам. Будто с той стороны отражение видело в своем отражении Паолу Андреевну, безобразную, мерзкую, больную старуху семидесяти двух лет. Удивленно и с отвращением. Не криви лица, милая, это ты. Да, это ты.
В дверном проеме парил ангел, глядя на нее множеством разномастных глаз. Взгляд, будто стадо свиней, рвущихся в пропасть. Каждый глаз в возбуждении резко подергивался тысячей мельчайших движений. Белки были красны, будто ангел проплакал всю ночь, испещрены сетью красных сосудов, будто разбившиеся вдребезги тарелки. Она испугалась.
– «Посмотри на себя» – велел ангел и она выполнила приказ.
Казалось, молодая Паола тоже видела его – ее красивое лицо с почти идеальной белой кожей и большими влажными воловьими глазами глядело с тревогой. В зазеркальном дверном проеме не было и тени.
– «Посмотри на себя» – требовательно, будто господин, ибо кем же еще является слуга и посланник Господа, он повторил свое повеление.
Непослушные, трясущиеся старушечьи пальцы принялись, с трудом хватая крохотные, разболтавшиеся на прогнивших ниточках пуговицы, расстегивать ночную сорочку. С легким шуршанием она упала на грязный, почерневший от плесени кафель, явив наготу обоих женщин миру ванной. Паола Андреевна знала, что большие, полные груди ее молодой сестры, с темными набухшими сосками, не были ее собственными грудями, давно высохшими, сморщившимися, безжизненно свисшими почти до самых бедер. Красивое женское тело. Тело, которое заключал в свои объятья лишь Анатолий. И только он.
Почти.
Она вспомнила, хотя очень хотела забыть и почти забыла. Вспомнила холод чужих рук и холодный, липкий ужас, охвативший ее в тот момент. Вспомнила она и все остальное. Холодная, белая жидкость, вытекающая из ее лона. Горячая ярость мужа. Кровь. Вздувшийся живот. Хотелось заплакать. От нахлынувших воспоминаний хотелось завыть, зарыдать. Но ангел Господень строго настрого запретил ей проливать слезы. Ангел открыл Паоле Андреевне истину: она избрана среди праведников, а порождения греха, особенно же главное из них, должны быть принесены в жертву. Ее наградой станет вторая жизнь, выздоровление, преображение, возможность вновь прожить свою судьбу, прожить так, как это было в действительности задумано их Господом. Не в силах удержать горячих слез радости она пала на колени перед прекрасным существом.
От ангела веяло неземным холодом, веяло вечными льдами и смертельными морозами Коцита. Где-то там, в мясных серовато-бурых, синевато-фиолетовых и красновато-черных массах плоти ангела, прямо под пылающим радужным глазом, вибрировавшим мелкой дрожью возбуждения, что-то зашевелилось. На коже вздыбился бугорок, из которого пророс и зацвел мясной цветок, самый красивый в целом свете. Из него медленно, осторожно, будто новорожденный, выполз гигантский пенис, блестящий от студенистых выделений, подрагивающий от возбуждения. Пурпурная головка оказалась прямо перед лицом Паолы Андреевны. Пенис пах мускусом и пряностями. В следующее мгновение он исторг мощную желто-красную струю и женщина со вздохом ликования и блаженства подставила лицо под горячую и липкую влагу.
\\\*
Виктория была уже, наверное, немолода по общим меркам, но совершенно точно все еще вполне привлекательна. Годы если и не обошли стороной ее тела, то, во всяком случае, лишь обтерли бока. Большие груди были все еще полны, широкие аппетитные бедра призывно виляли при ходьбе, пусть уже и не так изящно как раньше. Широкое лицо с крупными чертами, однако, многим казалось привлекательным, несмотря на множество уже достаточно глубоких и длинных морщин. Пухлые губы все еще полнокровны и горячи. Мягкие глаза плотоядной лани. Во всяком случае именно такой она виделась себе в зеркалах реальности и зеркалах своего воображения. Соответствовало ли это действительности? Кто знает?
Не то чтобы к своим сорока семи годам она мечтала разносить пенсию старикам, но жизнь и тысячи принятых в ней решений, ею или же кем-то другим за нее, разместили Викторию именно на этой роли. Угасание, вот подходящее слово. Неосуществленный потенциал, вот подходящее словосочетание. Сгнившие мечты. Изъеденные червями чаяния.
Прямо как эта ветхая, гнилая деревянная дверь квартиры очередной старухи. Паола Андреевна, кажется. Крохотная пенсия, нищая, явно недостаточная для хоть сколь-либо приемлемого существования. С этой все проходит быстро. Испуганный, но радостный, что плохо скрывается, взгляд, деньги, подпись, никаких приглашений к чаю, уход из пропахшего чем-то мерзко-старушечьим жилища. Еще несколько адресов, еще несколько старух и рабочий день подойдет к концу. Быть может, в этот раз навсегда? Нет, она знала, что нет, зачем врать самой себе.
Мерзко жужжит агонизирующий звонок. Ледяной отблеск умирающего солнца в замызганном окне подъезда. Время останавливается всего на мгновение. Затем мир снимается с паузы и стук сердца восстанавливается.
За хлипкой гнилью двери слышатся суетливые шаркающие шаги, трясущиеся от возбуждения старушечьи руки, все в лиловых пятнах и вздувшихся венах, с облезшей, как у ящерицы, кожей, открывают простой замок с одним оборотом, щеколду, цепочку. Лихорадочные желтые глаза сияют в туманном полумраке. Отчего бы им сиять? Смотрят безумно и торжественно, зазывая ее в эту нору. Серый язык возбужденно облизывает пересохшие серые губы. Подрагивающий уголок рта запачкан чем-то засохше-белым.
– Ох, Виктория, проходите, дорогая, проходите скорее, я Вас так ждала.
В квартире очень холодно и сильно воняет всем старушечьим. Грязные гнилые тряпки, протухшая еда, мерзкие выделения, лекарства, пыль. И еще какой-то запах. Очень странный. Впрочем, не отталкивающий. Животное, большое и сильное. Самец. Запах мускуса и пряности. Он заинтересовал Викторию. По телу пробежала судорожная волна возбуждения. В голове возник образ могучего льва, сотканного из слепяще-яркого света. Низ живота заполнялся призывным жгучим пламенем.
Старуха стояла в проеме кухни, приглашая ее следовать за собой. В грязное окно бил грязный и тусклый свет, которого едва хватало даже на то, чтобы осветить эту крохотную комнатушку, где с трудом умещалось два человека. Старуха предложила ей облупившийся табурет и она села, безуспешно пытаясь скрыть отвращение и презрение к месту, мебели, хозяйке. Вскоре дело было сделано и она собралась уходить.
Когтистая, неожиданно сильная лапа старухи вцепилась в ее запястье. Оскалившись лунатичной улыбкой безумцев и пророков, та приблизилась к ней и дохнула зловонием. Она прошептала доверительно, будто ближайшей подруге.
– Виктория, я хочу Вам кое-что показать. Показать Вам. Это настоящее чудо.
Господи, только этого не хватало. Она попыталась высвободить руку, но это не удалось.
– Паола Андреевна, еще столько работы, еще столько людей ждут, правда. Правда, я бы с радостью, но давайте в другой раз, уже нужно бежать.
Лапа ящерицы вкогтилась глубже, больно царапнув кожу. Во взгляде блеснула истерика. Она не примет отказа.
– Всего минуту.
С неожиданной силой старуха повлекла ее за собой, протащив из кухни через темный узкий коридор к двери в самом конце квартиры. Запах усилился и Виктория никак не могла понять, какое чувство доминирует сейчас в ее теле: возбуждение, тревога, страх? Воистину могучий триумвират.
Старуха поставила ее перед облупившейся белой дверью, густо замызганной какими-то желтыми и коричневыми пятнами и подтеками. Ну не может же она быть совсем чокнутой, чтобы измазывать собственную квартиру испражнениями. А почему, собственно, нет? Черт. Старуха стояла сзади, преградив путь к отступлению. Резко повеяло холодом и их обоих затрясло мелкой дрожью.
– Войдите. – полуумоляюще, полуповелительно произнесла она.
Что-то, что находилось внутри, также потребовало от Виктории открыть дверь и войти. Потребовало, будто господин, будто повелитель, всемогущий тиран и сюзерен, владыка всего сущего, существенного и несуществующего. И она не смогла противиться. Ладонь легко легла на шершавую и липкую поверхность, надавила и отворила проход.
Виктория увидела существо почти сразу, но на осознание потребовалось время, теперь стремительно подходившее к концу. Исполинское сплетение глаз, мускулов, мяса, лоскутов кожи, кости, каких-то не в такт пульсирующих органов, переливающееся и всеми цветами радуги, и цветами незнакомыми и совершенно невообразимыми. Этот радужный зверь, этот кадавр смотрел на женщину десятками разномастных глаз. Его крохотные кожистые крылышки с мягким шорохом вздымались и опадали. Вздымались и опадали. Виктории захотелось зажмурить глаза. Ей не удалось.
– Ангел Господень. – торжественно-дрожащим голосом, будто языческая жрица, будто великая пророчица древности, представила существо старуха.
Нет, подумала Виктория, нет, ангелы выглядят не так. Совсем не так.
Это была последняя мысль, в страхе скрутившаяся в глубинах ее черепа прежде, чем его целостность нарушило проникновение чего-то твердого и холодного, навечно впустившего ледяную пустошь с завывающими в ней пронзительными ветрами в ее бедную голову.
\\\*
Ангел пожрал преподнесенную ему плоть за каких-то несколько часов, постепенно заглатывая тело, впуская его в себя сантиметр за сантиметром. Он начал с густых черных волос и к ночи из разверстого отверстия, которое вряд ли можно было назвать ртом, виднелись только грязные мозолистые пятки. Вскоре с чавкающим звуком исчезли и они. Кровь играла в голове Паолы Андреевны самую прекрасную мелодию из всех возможных. Обручальную песнь золота и багрянца. Должно быть, именно такая музыка звучит в Раю, подумалось ей. Именно такая. Целую вечность.
Она вновь чувствовала это мистическое, неземное, экстатическое возбуждение и легла на кровать прямо под парящим ангелом. Вспомнился ее Анатолий. Такой сильный, такой красивый. Думая о муже, Паола вновь полезла в то место, что было сокрыто меж ее одряхлевших ног. Она закрыла глаза. Мерные движения кожистых крыльев заставили ее улыбнуться. Именно она была избрана среди праведных.
Внезапно из тьмы выплыло другое лицо. Лицо, не принадлежавшее ее мужу. Лицо другого мужчины, уродливого и жестокого. Он вновь хотел надругаться над ней. Кривая улыбка, гнилые коричневые зубы, сильный запах водки и табака. И чего-то еще. Чего-то ужасного, тайного. Загадки, которой ей не суждено разгадать до самого конца. Звериное лицо мужчины резко сменяется разъяренным лицом Анатолия. Страшно вздувшийся живот принимает удар за ударом и она вновь ощущает ту жуткую боль. Продолжающуюся и продолжающуюся. Вечное страдание. Вечная мука. Кажется, это пытка самого Ада, способная вечно сводить ее с ума, изводить ее тело и разум. По сухой щеке потекла холодная слеза, оставив на коже глубокую красную борозду и застыв на подбородке сверкнувшей во мраке соленой льдинкой. Она так и не простила его. И никогда не простит. И еще тысячу раз сделала бы с ним то, что сделала.
Что-то зашевелилось в ее животе, призывно зацарапало по его мясным стенкам, задергало за жилы и тончайшие ниточки нервов. Боль на грани удовольствия. Что-то непредставимое.
В кровавой дымке, застлавшей ее приоткрытые глаза, Паола Андреевна увидела как массивный член существа проникает в нее. Сначала очень медленно, робко, будто впервые, а затем все увереннее, все быстрее и быстрее. Слишком большой, чтобы поместиться в ней.
– «Это никогда не было вопросом размера».
Она откинула назад голову и, приоткрыв рот, выдохнула в потрескавшийся потолок облачко густого красновато-сиреневого тумана.
\\\*
Анечка опаздывала. До экзамена оставалось минут сорок, не больше. Дорога займет в лучшем случае час. Однако выходить за дверь она не торопилась. Вместо этого Анечка смотрела в дверной глазок, дожидаясь пока сосед уберется с лестничной клетки.
Она снимала эту квартиру уже полгода и никчемный мужичок из квартиры напротив, смотревший на нее со своим унылым вожделением и пытавшийся время от времени заговорить своим прокуренным булькающим голосом, вызывал сильное раздражение. Хуже всего было, когда он пытался угостить ее чем-нибудь из кулинарного набора холостяцкого повара-неудачника. Дурно пахнущие котлеты из странного мяса, пирожные из дешевого печенья и сгущенки, присыпанные сахаром. Господи, даже отвратительные на вид и запах макароны с фаршем, в который, кажется, ушли годовые запасы лука. Бедные дети, к которым этот географ наклоняется, чтобы поговорить об их успеваемости.
Он стоял и стоял, курил и курил, с тоскливым вожделением глядя на ее дверь. Боже, у него что, привстал? Какая гадость. Анечка была красивой девушкой и привыкла ко многим проявлениям мужских идиотизма и мерзости, но этот тип. Этот тип просто бесил ее и заставлял все тело холодеть в ледяном отвращении. Когда в голову пришла мысль, что по ночам, а может быть и днем, он передергивает, представляя ее, Анечку чуть не вырвало прямо в прихожей. Ну же, съеби.
И, будто повинуясь приказу, он резко докурил, вздохнул и заполз обратно в свою нору, словно желтый могильный червь.
Вперед!
Стоп! Не следит ли он в глазок?
Ну, это уж слишком! Просто пошлю его нахуй.
Она резко открывает дверь, в груди распаляется задор, закрывает замок длинным и толстым ключом. Какой-то винтаж. Ей очень нравится. На брелоке звонко, будто умеет смеяться, позвякивает маленькая Минни Маус. Анечка сбегает по выщербленным ступенькам, цокая фиолетовыми туфельками. Шестой этаж, пятый, четвертый, третий…
– Анечка!..
Она оборачивается на последней ступеньке и видит в приоткрытой двери мило улыбающееся ей старушечье лицо. Оно будто плывет в полутьме дверного проема, отдельно от остального тела, оставшегося в ветхом дырявом кресле, уставившись (чем же?) в древний телевизор.
Хорошая женщина, что странно для ее возраста и положения. Несколько месяцев назад Анечка помогла ей с уколами (заодно попрактиковалась) и с тех пор они, можно сказать, сдружились. Старушка даже как-то одолжила студентке денег. Небольшая сумма, но тогда очень выручила. Все равно опоздала. Ничего, время еще есть.
– Да, Паола Андреевна? Здравствуйте.
Старушка поманила ее желтым пальцем, длинным и острым, вынырнувшим из сумрачной глубины, будто удочка рыбы-удильщика.
– Анечка, детка, зайди на минуту. Пожалуйста, не откажи, милая.
Цокая фиолетовыми туфельками, девушка возвращается вверх по выщербленным ступенькам и входит внутрь. Как же у нее холодно. И этот запах.
\\\*
Сон, приснившийся Виктору Александровичу, был в высшей мере странным. «Странный» – слово, будто специально созданное для описание привидевшегося ему. Радужный сон. Сотканный из радужного, разноцветного, разномастного ужаса. Какая-то фантасмагория с гигантскими чудовищами, говорящими стенами подъезда, тиграми, пакетами с мясом, самостоятельно складывающимися в гротескное подобие его брата. А еще Страна Червей. До чего же жуткое название. Его аж передернуло.
Потом он подумал про Анечку, представил ее во всех подробностях, представил даже то, что никогда не видел и что, к сожалению, он осознавал это слишком ясно и твердо, никогда не увидит. Внизу все набухло и он немного поласкал себя прямо на кухне, повернувшись к сероватым бледным лучам отживающего свой век солнца. Желтовато-белая жидкость закапала на пол. Виктор Александрович сделал глубокий вздох и открыл глаза, вновь впустив в них непреходящую убогость своего жилища и своей жизни.
– Tempora mutantur… – задумчиво пролепетал он и снова отправился в подъезд, чтобы выкурить очередную сигарету, несчетную среди этих несчетных дней. Впрочем, последнюю в мятой красной пачке.
\\\*
Паоле Андреевне очень не нравилось то, что ангел Господень делал с бедной девушкой. Она была глубоко убеждена, что та не была грешницей. Во всяком случае, даже если за Анечкой и водились небольшие грехи, свойственные молодости, те, которых мало кому из людей удается избегнуть в силу отсутствия должного опыта и глубины веры, такого наказания она совершенно точно не заслуживала.
Женщина смотрела со все возраставшим негодованием, но ни уйти, ни возразить не смела и не могла. Ее спальня превратилась в извращенную бойню и даже пульсировавшие в голове райские звуки, и даже набухшая зудящая промежность не могли изменить этой жуткой картины.
Девушка была жива и этот факт более всего поражал Паолу Андреевну. Она опустила взгляд, несколько мгновений рассматривая свой старый засаленный халат с танцующими Микки Маусами, до тех пор, пока ангел не заставил ее поднять глаза и продолжать смотреть.
– «Никогда не отводи взгляда своего от злодеяний Ада» – настаивал он с легкой иронией.
– В чем… – у нее пересохло в горле. «В чем ее вина?» хотела спросить женщина, но не решилась пробудить гнева этих яростных глаз, способных сжечь ее дотла.
Девушка была жива. Она висела на дальней стене спальни, будто пойманная в паутину муха. Она была жива. Несмотря на разверстый живот, из которого в разные стороны, словно щупальца, протянулись, колыхаясь в воздухе, мясистые трубки кишок. Несмотря на раскрытую грудную клетку, из которой на ее плечи были возложены легкие, трепыхавшиеся теперь, будто кроваво-красные крылья, будто прекрасный багряный плащ. Несмотря на кровавый нимб голого мозга, венчавший ее голову. Несмотря на гигантскую лужу сверкавшей темно-бордовой крови и мерзостных вонючих нечистот (она ела кукурузу на ужин), разлившихся под ней. Да, несмотря на все, она была жива. Девушка тяжело дышала и из приоткрытого рта вырывались стоны удовольствия, все учащающиеся и учащающиеся по мере того как существо все глубже проникало в остатки ее раскуроченного тела.
Нет, в момент озарения поняла Паола Андреевна, это не жалость. Это ревность. И все встало на свои места. С каждым мгновением этой сладкой муки, с каждым срывающимся на крик сладким стоном грешницы она чувствовала как сила и молодость наполняют ее тело, обновляют и воскрешают то, что умерло и готовилось умереть. Она ощутила как напитываются соками ее груди, как расправляются складки морщин на натягивающейся, наливающейся красками коже, как густеют волосы и полнеют губы. Язык стал сладок как спелая вишня. И внезапно железная хватка болезни, несколько лет сжимавшей все ее внутренности, не просто ослабла, но исчезла безо всякого следа. Перестала нестерпимо болеть поясница, прекратили ныть суставы, кровь стремительным горячим потоком заклокотала в венах.
Паола вновь была молода. Она вновь посмотрела на сцену терзания, вдохнула полной здоровой грудью и поняла, что сейчас ей нужно только одно. Мужчина.
\\\*
Курение было для Виктора Александровича не просто привычкой, оно было настоящим увлечением. Страстью. Даже собственный вялый член он порой сравнивал с сигарой, чрезвычайно льстя самому себе. Когда пачки пустели, он в некотором нетерпении отправлялся за новыми, почти сбегая по выщербленным, раскрошившимся ступеням подъезда. Сигареты были для него почти что частью тела. Удовольствием, медленно сжирающим его изнутри и снаружи. Как и любое удовольствие, философски замечал он, продолжая с энтузиазмом скармливать продолговатым, похожим на белых червей друзьям части того тела, которым владел.
Докурив последнюю сигарету, он бросил окурок на заплеванный пол и отправился вниз. Он торопился, чувствуя себя голым и беззащитным без красной пачки в кармане. Казалось, порой лишь она одна защищала его от всех ужасов и невзгод окружающего мира. Нет, не казалось. Лучше мамкиной сиськи. Лучше родной утробы, которую он делил и символически продолжал делить с братом.
На третьем этаже его взгляд зацепился за приоткрытую дверь. И, обратив на нее внимание, он услышал эти звуки. Чьи-то стоны, чьи-то сладостные стоны и ритмичные, влажные, чавкающие звуки. Сначала он невольно улыбнулся. Сконфуженно, с сожалением. Но все же улыбнулся. В таком возрасте? Даже она, серьезно? Затем он учуял запах. Мускус и пряности. И что-то еще, отталкивающее и притягательное одновременно. Запах манящего страха, величественного ужаса, будто во сне, в том сне, где понимаешь, что не стоит заворачивать за угол. Что не стоит входить в приоткрытую дверь. Но всегда входишь. И он вошел.
Ветхая деревянная дверь жалобно скрипнула на проржавевших петлях: «Не ходи!». Ударивший в нос резкий гнилостный аромат почти сшиб Виктора Александровича с ног, но его пряный собрат вкогтился в ноздри, потянув вперед.
Он приближался и сомнения слабели с каждым шагом: в квартире старухи занимались любовью. «Секс» – почти что мистическое слово. Магическое, недоступное ему действо. Виктор Александрович остановился перед замазанной чем-то желто-коричневым и буро-черным дверью и прислушался. Влажные ритмичные движения, возбужденные вздохи и мычание женщины. Нет, двух женщин!
Не задумываясь ни на миг, он толкнул дверь и очутился в самой бредовой сцене из всех возможных, в кошмаре, который мог происходить разве что на самых глубоких, сокрытых от демонов-обывателей, уровнях Ада. Ниже озера Коцит, ниже мозолистых лап Люцифера.
Среди царившего в комнате алого туманного полумрака он увидел Анечку. Увидел больше, чем когда-либо рассчитывал увидеть. Увидел каждую частичку ее тела, не скрываемую ничем, кроме алой и белой плоти. Увидел гораздо глубже, чем кто-либо и когда-либо. Пригвожденная к стене, девушка цвела багрово-красной розой всех возможных оттенков крови и внутренностей, пульсирующих, извивающихся будто спаривающиеся змеи, будто трупные черви в разложившемся на летней жаре котенке. Ее глаза судорожно блестели тем особым отливом, который бывает у людей, испытывающих либо сильную муку, либо неимоверное наслаждение. Она, кажется, испытывала и то, и другое одновременно. Кроваво-красная валькирия, протыкаемая гигантским пульсирующим копьем существа, осознание вида которого вызвало у Виктора Александровича помутнение. Более всего оно напоминало ветхозаветного ангела, но нет, нет, нет, нет, нет, не являлось им.
Десятки сверкающих голодной яростью глаз устремились на мужчину, мышцы бешено засокращались, словно сердце атлета, устремившегося к финишу, сотни острых костей с шипением вылезли из плоти, будто иглы на теле ежа или дикобраза. Таких ежей не найти и в целом Аду.
Перед совокупляющимися стояла другая девушка. Она обернулась к мужчине и ее глаза блеснули светом лихорадочного желания. Она улыбнулась ему, прикусив губу. Он сразу понял, что означает этот жест, этот символ, древний, смысл которого известен каждому человеческому существо. Даже несчастному слюнявому дебилу. Он понял, хотя никогда раньше такового к нему не обращали.
Безвкусный, засаленный, большой не по размеру халат с танцующими Микки Маусами с тихим шорохом скользнул вниз, обнажив идеальную белую кожу, плечи, красивые полные груди с вишенками сосков, живот, широкие бедра, идеальные ноги, ложбинку мягких светло-рыжеватых волос ниже пояса. Таких мягких. Таких мягких, в которые так хочется погрузиться лицом и уснуть. Уснуть мурлыкающим тигренком в этих сладостных зарослях.
Паола сделала шаг навстречу мужчине и обвила его тонкую гусиную шею прекрасными белыми руками, будто саваном, будто сплетшимися змеями-альбиносами. Его не пришлось ни уговаривать, ни убеждать. Он был ее. Целиком и полностью. Сплетенная химера ужаса и желания.
Ангел неотрывно наблюдал за их совокуплением, подрагивая каждой клеточкой своего чудовищного тела. Анечка жадно следила за каждым действием и каждым движением своими влажными коровьими глазами, безуспешно пытаясь протянуть к нестерпимо зудящему месту, где некогда цвела промежность, отсутствующие руки.
Удовольствие сменялось болью, а боль удовольствием до тех пор, пока оба чувства не переплелись и не слились в общее море, волны которого набегали на берега плоти Паолы. Лежа на полу, придавленная тяжестью мужского тела, горячая и потная под горячим и потным, она вспомнила мужа. Вспомнила как Анатолий избил ее, беременную, беззащитную, обесчещенную, несчастную, ищущую свет среди этой беспроглядной ночи навечно поселившегося в ней ужаса. Вспомнила цвет и запах той жидкости. Мужчина страстно поцеловал ее, до крови прикусив губы, и улыбнулся. Улыбнулся желтыми гнилыми зубами, испачканными каплями ее крови. Паола почувствовала как сердце ее пропустило удар, глаза округлились, а дыхание камнем застыло в легких.
Виктор Александрович кончил уже трижды. Член болел, голова сильно гудела, руки ослабли, а ноги дрожали, но женщина все не выпускала его из своих удушающих объятий. Ему страшно хотелось курить. Сейчас он отдал бы все свои впечатления от первого секса, отдал бы свое место на этой красотке за одну единственную сигарету. Во рту чувствовался металлический привкус крови. Когда она наконец ослабила хватку, мужчина приподнялся, чтобы сказать любовнице, что пора заканчивать.
Алый туман любви медленно рассеялся перед его близорукими глазами и навстречу выплыло лицо. Лицо отвратительной, мерзкой старухи с глазами, пышущими всей ненавистью Ада. Эта тварь плюнула в него чем-то буро-коричневым, когтистые старушечьи пальцы больно впились в щеки. Откуда-то сбоку послышался сдавленный смех десятка глоток. Старуха что-то причитала и проклинала его охрипшим голосом. Как же хочется покурить.
Виктор Александрович вскочил на ноги, оставив в пальцах дрожащей старой твари куски своей окровавленной кожи. Лежащая на полу старуха дергалась и извивалась, словно перевернувшийся на спину жук. Бежать, бежать, бежать прочь из этой квартиры. Позвонить в полицию, вызвонить брата со смены, кричать, разбудить соседей, бежать, бежать, бежать, запереться, бежать. Ватные ноги сами несли его прочь, заплетаясь в густом воздухе, будто в воде, будто в болотной грязи, будто в атмосфере дурного сна. Ноги несли его прочь, но глаза, не вняв никаким предупреждениям, коих было слишком много, глаза посмотрели в сторону. В ту сторону, где на маленьких кожистых крылышках с мягким шорохом мерно вздымался и опадал ангел. Тысяча глаз, людских, звериных, птичьих и рыбьих, глаз неведомых существ из самых глубоких бездн земли и неба, сфокусировалась на нем. Каждый вскипел тысячей радужных искр, стремительным вихрем заполнивших пространство и время. В этот самый момент Виктор Александрович понял, что проклят, понял, что надежда на спасение, если оно и было для него возможно, теперь утеряна навсегда. Он выбежал из квартиры, голый, потный, плачущий, преодолевая за раз по три-четыре радужные ступени, переливающиеся и искрящиеся под ногами. Где-то внизу весело зарычали тигры.
\\\*
Паола Андреевна лежала на грязном, исполосовавшем ей спину шершавом ковре свой спальни, голая, обессиленная, старая и больная. Сначала она плакала, затем беззвучно выла, затем снова плакала, пыталась бить и царапать себя, но тело не слушалось. Она умирала. Ангел все это время висел сбоку, безразлично наблюдая за ее агонией. Возможно она лежала так несколько часов. Возможно дней. Кто знает? Квартиру затопила густая черная тишина, нарушаемая лишь блеском десятков глаз и мерным шорохом крыльев.
Кто-то настойчиво забарабанил в дверь. Грубый мужской голос требовал открыть. Прямо как тогда, вспомнилось ей. Прямо как тогда. На черном нагромождении плоти ангела прорезался огромный рот с толстыми лоснящимися жиром губами. Он широко улыбнулся Паоле Андреевне тысячью гнилых зубов. В улыбке этой не было ничего хорошего.
– Ты уходишь? – шепчет она почти беззвучно, словно маленькая девочка в дурном сне.
– «Я взял все, что ты могла дать мне, женщина».
Плоть существа начинает мерцать едва уловимым алым свечением. Она извивается, чтобы распасться на десятки, сотни и тысячи змей и червей, общим потоком устремляющихся к выходу из ее жилища.
Она чувствует, что стара. Она чувствует, что обманута. Обида и злость придают ей сил и она медленно поднимается. Сначала на четвереньки, а затем на обе ноги, как то и положено человеку. Человеку, пусть даже и женщине, мерзкой старухе семидесяти двух лет. Через мрак своей квартиры, через узкий коридор, напоминающий кишку сожравшего маленькую девочку чудовища или же проглотившего древнего пророка кита, она идет к входной двери, наступая босыми пятками на мерзких гадов, извивающихся под ногами. Те шипят и кусаются. В дверь барабанят все настойчивее, голоса становятся все громче и раздраженнее. Наконец она открывает.
Вспышка ослепительного белого света подобна сиянию тысячи могучих солнц. За распахнутой настежь дверью ее взору предстают безграничные ледяные владения Ада. Белые снега, тянущиеся до самого горизонта. Белые снега под свинцовыми небесами, подпираемыми бритвенно-острыми ледяными пиками. Белые снега и вечное завывание пронзительных и злых ветров.
В ужасном и величественном трепете, в полном осознании своей жизни и своего посмертия, Паола Андреевна преступает студеный порог Преисподней.
См. также
- Dies iris – печальный конец Виктора Александровича
- Письмо писательнице – другая история противоестественной любви женщины с могущественным хтоническим существом