Яблоневая ночь
Эта история была написана участником MiolMorr в рамках литературного турнира. Пожалуйста, не забудьте указать источник при использовании.
Я вам говорю: лучше бы мы тогда не пошли гулять на Хэллоуин [1]. Мы – то есть я, мой лучший друг Э́йдан, с которым мы с первого класса за одной партой сидели и все яблоки у дяди Патрика оборвали, Ко́рмак, который за два дома от меня и Эйдана жил с суеверной бабкой, Эбби – лучшая девочка в нашей школе – и Сла́йне, её подруга. Мы друг за дружку держались как могли – у нас, кроме друг друга-то, никого и не было: меня в школе обижали за то, что заикаюсь, Эйдана – потому что у него отец с матерью не просыхали и без синяков он в школу не приходил, Кормака – за то, что был толстым и всего боялся, Эбби – за то, что приезжая, а Слайне – уж и не помню, за что. Что-то вроде тайного братства у нас было, как в книжках пишут, да... Но обо всём по порядку.
∗ ∗ ∗
Вышли мы тогда, значит, гулять на Хэллоуин.
В деревне уже и костры разжигают, как у нас на этот праздник заведено, и подношения сидам [2] делают, и гадания устраивают, и на каждом доме – по тыкве или репе с ехидной рожицей, а мы собрались на гайзинг [3]. Собрались, а Эбби и спрашивает:
– А где Эйдан?
Она, видите ли, тогда нарядилась Галадриэлью – даже рыжие кудри, веснушки и зелёные глаза не слишком выбивались из образа. Я и залюбовался на неё украдкой.
– Он же говорил, что не будет с нами. Он хотел на Хэллоуин пойти поискать сестру, – отвечает Кормак и поправляет костюм: он тогда оделся призраком, а на животе балахон не сходился.
А надо сказать, что младшая сестрёнка Эйдана, Ифе, исчезла как раз за год до того, на предыдущий Хэллоуин. Он в ней души-то не чаял и ещё долго после этого ходил везде её искать.
– Куда искать? – озадаченно спрашивает Эбби.
– В холмы. Ну которые недалеко от нас. Он же до сих пор думает, что её похитили… ну, эти, – из всей нашей компании Кормак был самым трусоватым: вон как ему не хотелось называть тех, кто живёт в холмах.
Эбби, значит, глаза-то закатила, а Кормак добавляет:
– А кто же ещё! Недаром возле их дома в тот день видели большого чёрного пса [4]…
– Наверное, просто дворняга, – это Слайне отвечает, которая нарядилась ведьмочкой. Я к ней приглядываюсь – и по всему видно, что ей всё ещё нехорошо. Недавно на уроке у неё вдруг разболелся живот: она возьми и выбеги в туалет – а на её стуле потом обнаружили кровавые пятна. А Эйдан после этого возьми и подерись с мальчиками, которые над ней из-за этого смеялись.
Пришли мы, значит, к холмам за деревней искать Эйдана: Кормак, знай, сжимает в руке маленький железный крестик. Смотрим – а Эйдан бредёт где-то далеко впереди.
– Эйд! – это Эбби к нему подбегает и берёт его лицо в ладони. – Мы понимаем, что тебе тяжело, но, пожалуйста, не надо: так ты делу не поможешь…
– Вы не понимаете, – хрипло отвечает Эйдан. – Она где-то здесь. Я слышал, как она пела…
Эбби, видно, хотела что-то сказать, но тут у неё словно дыхание перехватило. Мы все слышим песню.
А потом я вдруг чую запах яблони – вот знаете, как по весне, когда она только цветёт.
А вдалеке появляется маленькая белая фигурка.
∗ ∗ ∗
Подходим мы, значит, ближе и убеждаемся: это Ифе. Но что-то в ней теперь совсем другое.
Она совсем-совсем седая, а по фигуре напоминает скорее маленький скелетик – понимаете ли, будто ничего не ела много месяцев подряд. Она ничего не говорит – как будто не узнала нас: только и делает, что свою странную песенку поёт, в которой слов не разобрать, как я не пытался.
– Ифе, сестрёнка! – кричит Эйдан и к ней бросается, а Ифе вдруг в сторону отбегает – к ближайшему холму.
Эйдан, значит, за ней – и пытается ухватить её. А она рукой-то как взмахнула – я и увидел, что у неё на руке почти половина пальцев словно бы укорочена: большой, указательный и мизинец – как у всех людей, а средний и безымянный – короче и меньше раза в два…
– Эйд! – кричит Эбби, которая наравне со мной бежит за Эйданом. А сзади нас, значит, пытаются нагнать Слайне и Кормак: Эйдан бежит за Ифе, а мы все – за ним.
А как Ифе добежала до ближайшего холма – я сначала глазам своим не поверил: ни с того ни с сего появилась в склоне холма большая чёрная дырища, в которой как будто бы огонёк мерцает. Хотел я уже остановиться и поворачивать назад, но что-то словно огрело меня по голове.
∗ ∗ ∗
Вижу – лежу я на земле, а вокруг темно-темно. И голова раскалывается. Поднимаюсь и смотрю – вокруг стены и потолок выложены камнем, словно в пещере или тоннеле.
Слышу сзади шелест: поворачиваюсь – а там Эбби отряхивается и смотрит на меня, а глаза испуганные. Видно, тоже только поднялась с земли.
– Как ты думаешь, где это мы? – спрашиваю я, хотя ответ-то – вот он, крутится на языке.
– Я только помню, как мы бежали за Эйданом и Ифе к холму, а потом как будто по голове что-то ударило, – говорит, пожимая плечами. – А где все остальные?
Идём мы, значит, по длинному узкому коридору и осматриваемся вокруг. Теперь-то я не сомневаюсь – в холме мы, в холме. Но вот что странно: снаружи-то можно было за полчаса пройти от одного его края к другому, а здесь мы идём, идём – а он всё никак не кончается.
Смотрим – прямой туннель кончился, а дальше развилка. Стою я, думаю, куда идти, а Эбби вдруг толкает меня локтем и в правое ответвление развилки показывает: видим – дверь. Обычная такая деревянная дверь, только выбита в камне туннеля.
Эбби впереди меня прошла, дверь эту открыла – и аж присвистнула от удивления. Я из-за её спины смотрю – комната как комната: как будто это не в пещере, а у кого-то дома. Кровать стоит застеленная, стол письменный, рисунки какие-то на стенах.
– Это же комната, где я жила в Лимерике. До переезда к вам, – тихо говорит Эбби, заходя внутрь. – Всё, как я помню…
Села она на кровать, осматривается вокруг. Потянулась к столу – и вдруг сбила локтем стопку каких-то фотографий.
– И это тоже мои фотографии, – удивлённо произносит девочка: заметила, что я к ней подошёл и через плечо смотрю. – Вот я совсем маленькая, вот пошла в первый класс… о, а это я с бабушкой… она, правда, уже давно умерла… я, правда, не пойму, кто сзади…
Она вглядывается в фотографию с бабушкой – и вдруг резко отбрасывает фото: я только и успел заметить, что за спинами маленькой Эбби и её бабушки на фотографии стоит кто-то очень высокий, длинный, несуразный.
– Эбби, с тобой всё в порядке? – кричу я: она-то вся посерела, будто её мутит. И так перепугана, словно мёртвого увидела.
– Всё… хорошо, – говорит. – Пойдём отсюда поскорее: надо найти остальных.
∗ ∗ ∗
Заходим мы за поворот – и натыкаемся на Кормака со Слайне. Эбби сразу на шею к подружке бросилась, а та как будто бы и не рада: позеленела вся, схватилась за живот да и сползла вниз по стене. Мы с Кормаком переглянулись: женское это дело, не наше.
Эбби возле неё присела и приобняла. Ждём мы, значит, когда Слайне полегчает. Как вдруг чувствую: откуда-то там, из туннеля перед нами, – лёгкий, едва заметный запах яблони.
И тихий одиночный лай послышался – где-то далеко-далеко. Но холодом сразу повеяло – аж волосы дыбом встали.
Кормак мне в руку вцепился, а сам весь побелел и слова не может выговорить. Слайне голову в сторону лая повернула, а глаза у неё большие-большие.
Слышим – второй лай, уже ближе. Кормак не выдержал и пустился наутёк, а Слайне за сердце схватилась и начала по стене вниз сползать.
И тут Эбби как закричит мне:
– Помогай!
И к подруге бросилась.
Послышался третий лай. Совсем близко.
Словно тёмно-зелёная молния откуда-то из глубины туннеля налетела и раскидала нас с Эбби в разные стороны. Я к стене отлетел и головой крепко приложился: немногое успел увидеть, но того, что увидел, не забуду до самой своей смерти.
Поднялись мы с Эбби и видим – нет больше Слайне нигде: только пыль кругом, словно пронёсся здесь кто-то очень большой.
∗ ∗ ∗
Эбби на меня смотрит – а глаза огромные: видно, что вот-вот заплачет. Я её обнял, а сам никак в себя прийти не могу.
Звали мы Слайне, звали – никто не отзывается. Нашли только железный крестик Кормака: видно, потерял его, когда убегал.
Пошли мы дальше. Эбби то и дело шмыгает носом, будто у неё насморк.
Мы-то идём по проходу, а я смотрю – по сторонам то и дело попадаются двери. Приоткрытые – и видно иногда, как внутри кто-то ходит или шевелится что-то странное. Я сперва поглядывал искоса на Эбби – не напугает ли её там что-то, но понял, что она туда старается даже не смотреть: после первой двери ещё, видно, не отошла.
Заворачиваем мы за очередной поворот – и видим… Кормака: идёт он к нам вразвалочку, а на правую ногу словно бы прихрамывает.
– Как ты здесь оказался? – спрашиваю. – Ты же в обратную сторону убежал, должен быть далеко позади.
– Нашёл обходной путь. Покороче, – говорит Кормак, а у самого голос какой-то странный: как будто после ангины.
Смотрю я на него – и что-то мне в нём не нравится: а что именно, сказать не могу. Как вдруг Эбби меня толкает локтем, а глаза у неё огромные. И на своё лицо куда-то показывает.
Я присмотрелся и вижу – нет у Кормака одной брови.
А он, видно, понял, что его раскусили: лицо пуфнуло и поплыло. Левая щека потекла куда-то вниз по плечу, словно лёд по весне.
А сам он вдруг сделался высоким-высоким, до самого каменного потолка. И руку вытянул на добрых три фута [5] – да к Эбби.
Она как завизжит – и наутёк, а рука тянется следом за ней: всё длиннее и длиннее становится. А я и вспомнил, что у меня в кармане до сих пор лежит Кормаков железный крестик: схватил его да изо всех сил к этой руке и приложил.
Завизжал Кормак – и исчез, будто провалился сквозь землю.
∗ ∗ ∗
Тут уж Эбби не выдержала и зарыдала навзрыд. Я кое-как её успокаиваю, а у самого сердце так и бьётся.
И тут мы слышим тихое-тихое пение.
Поворачиваем за угол – а там, в глубине коридора, белеет маленькая тонкая фигурка: Ифе. И вся она словно бы светится: тощая, костлявая, а лицо – словно череп.
И что самое плохое, из ниши в стене перед нами выходит Эйдан – и прямиком к ней.
– Эйд! – кричит вдруг Эбби, а голос-то у неё срывается. – Остановись, она не настоящая!
Эйдан к нам поворачивается, а лица его во тьме не разобрать.
– Настоящая, настоящая, – говорит, а в голосе его такая боль, какой я давно уже у него не слышал. – Просто они её сломали. Поигрались и сломали, как куклу, которыми она в детстве играла. Но я смогу её оттуда вернуть, не волнуйтесь.
– Эйд! – кричит Эбби и бросается к нему.
А он говорит:
– Прощайте!
И в считаные секунды добегает до Ифе.
Тут послышался такой жуткий грохот, что я на какую-то секунду подумал, что это обвал туннеля: повалил Эбби на землю и голову руками закрыл. А когда всё затихло – видим: нет больше ни Ифе, ни Эйдана.
Давно я не видел, чтобы Эбби так плакала: признаться, и сам не сдержался.
Прошли мы ещё немного: я Эбби на всякий случай придерживал у талии – боялся, что вот-вот упадёт. Как вдруг видим – впереди белеет маленькая светлая точка. А свет, как от луны.
∗ ∗ ∗
Выбегаем мы с Эбби, значит, из холма – и тут я снова отчётливо чую, как пахнет яблоней.
Мне сразу так страшно стало: я и побежал впереди неё, а крестик-то у меня.
И вдруг слышу, как Эбби мне кричит:
– Бран, Бран!
Оборачиваюсь – а вокруг неё стоят они.
Вот представьте себе: высокие, как дерево, и худые-прехудые, а когда на них смотришь – то глаза начинают болеть и всё как будто бы плывёт, словно ты на солнце посмотрел. Видно только, что одеты в какие-то хламиды – белые и зелёные, а лица у них так и сияют, словно в огне, – и ничего на них нельзя разобрать.
Один из них будто почуял, что я на них смотрю, и давай медленно поворачиваться. А мне так до одури жутко стало: понял, что если он на меня сейчас посмотрит и я лицо его увижу – не бывать мне уже таким, как раньше. Так жутко стало, что и о маме родной бы позабыл – не то что о Эбби.
Я и пустился бежать со всех ног. Только и слышу, как Эбби сзади кричит дико. А потом взял и навернулся об какую-то корягу: так и покатился кубарем со склона…
∗ ∗ ∗
В этот День всех святых я снова зажигаю свечи [6].
Я их каждый год зажигаю и ставлю на окно – понимаете ли, с тех пор, как меня на Хэллоуин нашли без сознания у Банрионского холма. По одной свечке для каждого: для Эйдана, Кормака и Слайне. И для Эбби.
И на Хэллоуин я с тех пор из дома никуда не выхожу. Хотя иногда мне кажется, что лучше бы я тогда остался вместе с ними.
Впрочем, знаете ли, в этот раз я всё-таки выйду: за окном я вижу Эбби – всё такую же рыжую девчонку, которая за эти годы будто бы вообще никак не изменилась. И рукой мне, видите, ли машет.
Вот только даже в вечерних сумерках видно, что рука у неё достаёт до самой верхушки нашего старого клёна.
Но знаете что? Мне всё равно.
Выйду-ка я.
Будь что будет.
- ↑ Хэллоуин возник в результате попытки церкви заместить христианским Днём всех святых древний языческий праздник Самайн (Samhain, нынешнее ирландское произношение – «сáунь»), праздновавшийся кельтами Британских островов – предками нынешних ирландцев и шотландцев. У кельтов Самайн знаменовал начало зимы, а также был связан с нечистой силой и мёртвыми: считалось, что на него приоткрывается грань между миром людей и кельтским иномирьем – миром духов, а гости, пришедшие с той стороны, в этот период особенно активны и опасны.
- ↑Сиды (ирл. «sídhe», «sí») – человекоподобные существа из ирландского фольклора, отличающиеся необыкновенной красотой, долголетием (по другой версии, бессмертием) и огромной колдовской силой, а также крайне неоднозначным моральным обликом: в легендах говорится о необычайной мстительности сидов, об их жестоких выходках по отношению к людям, об их склонности к похищениям человеческих детей, равно как и приглянувшихся им взрослых, и так далее. Места обитания сидов помещали, в частности, в холмы и курганы, которые в народе также именовали сидами и которые таким образом выступали одним из проявлений мира духов у ирландцев. Яблоня считалась деревом, связанным с миром сидов. Также их связывали с мёртвыми: иногда они воспринимались как буквальные мертвецы – обитающие в древних курганах духи предков, а иногда – как своего рода хозяева неупокоенных душ. Полагали, что сиды, как и все духи, на Самайн особенно активны и опасны, поэтому им делали подношения, стараясь задобрить: этот обычай перенёсся и на Хэллоуин. Как и от других духов, от них можно было защититься святыми символами, а также железом, которое они терпеть не могли. В более широком толковании под сидами могут подразумевать и других существ из ирландского фольклора. Современное ирландское произношение этого слова – «ши»; вариант «сид», часто употребляемый в русской академической литературе и тому подобных источниках, можно считать устоявшимся, хотя и неточным, переводом
- ↑ Гайзинг (от «guise» – «маска») – старый ирландский и шотландский обычай, от которого происходит нынешний западный обычай «trick-or-treating»: он заключается в том, что на Хэллоуин дети и молодёжь, переодетые нечистью, ходят по домам и декламируют стихи или угрожают устроить пакость, собирая таким образом орехи, яблоки, деньги и т. п.
- ↑ Имеется в виду Ку-Ши (от ирл. «cú» – «пёс» и «sí» – «сид», «ши») – демонический пёс из ирландского фольклора, представляющий большую опасность для людей: пёс сидов. Считалось, что он особенно опасен для женщин, находящихся в лиминальных, переходных состояниях (для беременных, невест, кормящих матерей, которых он забирает в холмы, чтобы те выкармливали детей сидов, и т. п.), а появление Ку-Ши предвещают три громких лая.
- ↑ Фут – мера длины, равная примерно 30 см.
- ↑ В Ирландии вплоть до недавнего времени сохранялся обычай ставить в этот период зажжённые свечи на окно в каждом доме, чтобы потерянные и блуждающие души могли прилететь на огонёк, обогревшись и поев.