АЖАЖА

Боря Юрасов стоял на кладбище, подтягивая воротник куртки против колючего ветра, будто сама осень не хотела, чтобы он здесь задерживался. Памятник отца — массивный, серый, с выбитыми буквами, уже слегка тронутыми временем, — казался холоднее, чем всё вокруг. Он присел на корточки, провёл ладонью по граниту, ощущая шершавость под пальцами, и поставил у основания «Беломора» — батя почивший в 2012 году, всегда предпочитал крепкие, с махрой. «Ну чё, пап…» — начал Боря, и слова повисли в воздухе, будто их ловил кто-то незримый. А потом понеслось: про работу, которая не клеится, про мать, которая всё чаще вздыхает в трубку, про то, как не хватает этих дурацких советов, которые раньше раздражали, а теперь оказались единственным, что хоть как-то направляло. Короче пришел, как положено, поговорил с надписью на куске гранита, положил сигарету на памятник. Сам тоже окурил. Голос дрогнул после нытья что денег не хватает и он продал батино ружье, стало стыдновато и он резко провёл рукавом по глазам, делая вид, что это от ветра. Перед уходом нащёлкал фото на память — могила, сигарета, своя тень в полированном камне.

Дома, заливая тоску дешёвым вином, взгрустнув Боря листал галерею на телефоне, пока не наткнулся на снимок. Сначала мелькнула мысль, что глючит экран: на граните, чуть выше дат жизни Юрия Юрьевича Юрасова, проступали символы, которых там точно не было. Может тень так упала. Он увеличил изображение, впиваясь в пиксели — и кровь медленно стекла в подошвы. Буквы. Не царапины, не трещины, а чёткие, будто выгравированные заново. Боря тряс телефон, перезагружал, тыкал в другие фото — ничего. Только это. Хоть убей, но видел надпись. Сердце колотилось так, что звенело в висках. Парейдолия? Да он знал каждый скол на этом камне! Но рациональное объяснение рассыпалось, как пепел с той самой сигареты, когда ветер унёс его с могилы. Может жене показать, она то у Бори рациональная.

Боря впился пальцем в экран телефона, тыча в размытые тени на фото, но жена лишь перевела взгляд с монитора ноутбука на его бледное лицо и вздохнула.

— Ты вообще слушаешь себя? — Катя щёлкнула жвачкой, откинувшись на кухонном стуле. — Это же просто блик, ну или царапина на камне. Ты сам говорил, что памятник старый. Что за бред про надписи?

Он хотел закричать, что видел эти буквы чётко, что они были выгравированы, но её взгляд — этот спокойный, усталый взгляд человека, который уже десять лет терпит его «загоны» — заставил проглотить слова. Вместо этого Боря судорожно увеличил фото ещё раз, пододвинул телефон к её лицу.

— Ты слепая?! Вот же, прямо здесь! Смотри, чёрт возьми!

Катя на секунду прищурилась, затем резко отстранилась, будто от чего-то заразного.

— Боря, там ничего нет. Ты либо пьян, либо… — она запнулась, но он понял. Либо ебанутый. Рекс, иди сюда, мальчик – позвала Катя джек-рассел-терьера, числившийся членом их маленькой семьи.

Он вышел на балкон, закурил, давясь дымом. За спиной слышал, как Катя звонит кому-то — наверное, своей сестре, чтобы посмеяться над «новым приколом» мужа. Холодный воздух обжигал лёгкие, но Боря не чувствовал ничего, он стоял и думал про себя, вот я же человек не религиозный и не полностью верующий в мистику. Просто интересно же что за надпись. Надо перекинуть на компьютер фото и рассмотреть там получше.

Боря сидел перед монитором, впившись в размытый снимок, который теперь казался ему единственным ключом к чему-то важному — или страшному. Он не верил в призраков, не молился с детства и смеялся над бабкиными историями о "знаках свыше", но сейчас его пальцы дрожали, когда он увеличивал контрастность изображения. Надпись, которая сначала казалась случайной игрой света, теперь обретала форму — "пöат", будто выцарапанное ногтем на камне. Славянские, но не совсем буквы, словно из какого-то древнего, забытого алфавита. Боря почувствовал, как по спине пробежал холодок. "Это просто парейдолия, — твердил он себе. — Мозг ищет знакомые узоры даже в хаосе". Но почему тогда он не мог отвести взгляд? Почему каждая буква казалась намеренной, словно кто-то специально оставил это послание — для него?

Он начал гуглить, лихорадочно вбивая в поиск "древнеславянские символы", "надписи на могилах", "значение пöат". Результаты выдавали то старославянские руны, то финно-угорские заимствования, но ничего конкретного. Боря скрипнул зубами от досады — он чувствовал, что близок к разгадке, но она ускользала, как дым. В голове крутились обрывки мыслей: "Может, это не отец? Может, это что-то древнее, что было там до кладбища? Или…" Он резко откинулся на стул, осознав, что думает как персонаж дешёвого хоррора. Но рациональность уже трещала по швам.

Боря вглядывался в экран до рези в глазах, но чем дольше он смотрел, тем меньше "пöат" походило на что-то славянское. Буквы будто искривлялись намеренно — вот этот ö, больше напоминающий айн из иврита, этот странный хвост у "т", похожий на арамейский тав. Он нервно провел рукой по лицу, ощущая, как под пальцами проступает холодный пот. "Отец был русским, как и я, — крутилось в голове. — Никаких корней, никакой мистики. Простой инженер, который пил "Жигулевское" и смотрел футбол. Схуяли тут вообще эти письмена?"

Мысль ударила с неожиданной ясностью: "А если это не надпись? А если... подпись?" Боря вдруг вспомнил, как отец, уже больной, говорил что-то странное про "старые долги", про "того, кто придет за своим". Тогда он не придал этому значения — списал на бред умирающего. Теперь же слова обрели зловещий смысл. Может, отец знал? Может, он не просто так умер в тот дождливый октябрьский вечер, глядя в темное окно больницы с таким ужасом, будто за стеклом стоял...

Рука сама потянулась к сигарете — последней пачке отца, которую Боря хранил семь лет "на черный день". Похоже, этот день настал. Боря замер с сигаретой на полпути к губам, его пальцы слегка дрогнули. "Пöat... Пьёт?" Мысль казалась одновременно идиотской и пугающе логичной. Отец действительно ушел из-за цирроза — медленно, мучительно, желтый, как пергамент, с руками, трясущимися даже во сне. Боря тогда клялся, что сам не повторит его путь, но вот он, спустя годы, с тем же "Беломором" в зубах и бутылкой дешевого вина в мусорке. "Неужели это он?.." — мелькнуло в голове. Но нет, слишком просто. Слишком... по-человечески. Та надпись, которую он видел на фото, не была похожа на упрек или послание от отца. Она выглядела древней, чужой, как будто ее процарапал кто-то, для кого человеческие слова — всего лишь грубая имитация настоящего языка.

"Хватит. Это бред. Просто мозг, ищущий смысл в случайных пятнах. Отец умер от водки, а не от проклятий. Никакой мистики. Никаких..." Его мысли прервал звук — рюмка упала со стола и разбилась. Тявкнул с испугом Рекс.

— Опять? — раздражённо вздохнула Катя из зала. — Боря, ну сколько можно? То пепельницу опрокинешь, то стакан, теперь рюмку…

Боря застыл, глядя на осколки рюмки на полу. В мозгу стучало: "Пöат. Пьёт. Отец. Алкоголь. Зависимость." Слишком уж идеально сходилось — как будто кто-то свыше (или снизу?) специально выстраивал эту цепочку.

— Ты меня вообще слушаешь? — Катя появилась в дверях. Взгляд её скользнул с осколков на Борино лицо, и что-то в его глазах заставило её сменить тон. — Что с тобой?

Он вспомнил, как вчера, после кладбища, купил бутылку вина — "чтобы снять стресс". И позавчера. И месяц назад. И... "Чёрт." Рука непроизвольно потянулась к пачке сигарет — той самой марки, что он клал на могилу отца. Ритуал. Привычка. Зависимость.

— Не кури на кухне, я же попросила тебя — Катя нахмурилась, но в голосе уже прокрадывалась тревога. — Боря, выйди в подъезд. И собери потом осколки, а то Рекс поранится.

Но он лишь резко закурил, отворачиваясь, будто осколки на полу и её вопросы жгли его одинаково больно. В голове всплыли обрывки воспоминаний: отец в больнице, с желтыми глазами, бормочущий: "Не повторяй, сынок... не повторяй..." Боря тогда думал, что это просто бред умирающего. А теперь? Тело покрылось мурашками. Он обошел Катю и подошёл к зеркалу в прихожей — и на секунду ему показалось, что вместо своего отражения он видит его: осунувшееся лицо, землистую кожу, тусклые глаза алкоголика. "Это же я через десять лет. Если продолжу."

Когда Боря вышел на лестничную клетку, раздался звонок по смартфону. Боря вздрогнул. На экране стояла надпись Санёк, его старый собутыльник.

— Чё, Борь, грустишь? Давай развеем! – заголосило в ухе.

Боря вдруг понял.

— Знаешь, Сань... Я, пожалуй, пас.

Боря начал пить в восемнадцать — как все, «за компанию». Сначала пару бутылок пива после ПТУ, потом стопка «для храбрости» перед свиданиями, затем — просто потому, что вечер пятницы. Отец молча наливал ему рюмку за рюмкой, будто передавая эстафету: «Мужик должен уметь пить».

К тридцати годам Боря уже знал все сорта дешёвого вина в ближайшем магазине. «Пить в одиночку» стало ритуалом: включить футбол, налить «Ягодкин», затянуться «Беломором» — и вот он, кайф, когда мир наконец перестаёт давить. Утро начиналось с трясущихся рук и мысли: «Сегодня бросаю». К обеду он снова стоял в очереди за бутылкой.

Последний звонок прозвенел на похоронах отца. В морге Боря увидел его лицо — жёлтое, сморщенное, с синими губами. В тот вечер он напился так, что его вырвало на могильный венок. «Я не такой», — убеждал он себя, пока алкоголь разъедал печень. Но фото с кладбища показало правду: «Пöат» — это не предупреждение. Это диагноз.

Боря стоял на кухне с веником и совком в дрожащих пальцах. Боря резко опрокинул осколки в мусорное ведро. Стекло звонко стукнуло о пластик.

— Ладно, пап... Я понял, — прошептал он, глядя, как алкоголь исчезает в сливе.

∗ ∗ ∗

Боря шел по серпантину и перебирал в памяти тот день на кладбище, и теперь, спустя неделю когда он снова туда шел, детали всплывали с пугающей четкостью.

Да, голова действительно раскалывалась, когда он шел от могилы к машине — не обычное похмельное давление, а будто кто-то сжимал виски железными пальцами. Он тогда списал это на эмоции, на душный воздух перед дождем.

Кладбище встретило Борю тяжёлым пропитанным запахом прелой листвы и холодного камня. Он шёл между рядами, сверяясь с картой на телефоне, но ветхие таблички с полустёртыми фамилиями только сбивали с толку. Сердце ныло от странного чувства — будто он не просто ищет могилу отца, а бредёт по лабиринту, где кто-то невидимый наблюдает за его метаниями. В какой-то момент Боря сдался, плюхнулся на покосившуюся лавочку между двумя старыми захоронениями — семейной парой Беловых — и, запрокинув голову, пробормотал в пустоту: «Господа Беловы, я папу потерял... Дайте знак, куда идти, а?» Голос прозвучал неестественно громко в этой давящей тишине.

Ровно через десять секунд с высокой сосны над его головой с глухим стуком упала шишка. Она отскочила от гранитного угла, чуть не задев Борю по колену, и покатилась по дорожке — будто указывая направление. «О... Ну, понятно», — хрипло рассмеялся он, чувствуя, как мурашки побежали по спине. Это могла быть случайность, конечно. Боря встал и пошёл туда, куда укатилась шишка — вперёд, мимо рядов покосившихся крестов.

Боря брел между могил, нервно перешагивая через поросшие травой бордюры, когда взгляд его зацепился за странное надгробие. Оно было невзрачное, серое, с углами, стертыми временем, но эпитафия бросалась в глаза сразу:

«Я ЛЕЖУ НЕ ОХАЮ — МНЕ ТЕПЕРЬ ВСЁ ПО-ХУЮ»

Боря замер. Где-то в глубине сознания кольнуло — то ли от нелепого юмора, то ли от внезапного осознания, что кто-то ушел из жизни с таким вот последним словом. Он даже представил себе этого человека — наверняка балагур, циник, может, даже местный алкаш, которому было плевать на условности. "Папе бы понравилось", — мелькнула мысль.

Через двести метров он наткнулся на отцовскую могилу. Памятник стоял чуть в стороне, почти скрытый разросшимся кустом сирени, и Боря начал ломать ветки сирени, придя сюда уже второй раз. Чтобы сфотографировать надгробие отца и получить новое слово.

На следующий день после кладбища Боря притащился на работу с трясущимися руками и фото в телефоне, которое жгло карман как уголь. В перерыве между клиентами он ткнул экраном под нос Игорю — своему коллеге-консультанту, который, помимо продажи полусинтетики, заканчивал филфак заочно.

— Игорь, ты ж языковед, — Боря хрипло кашлянул, перебивая собственное дрожащее дыхание. — Вот тут, на камне... что за хрень?

Игорь, щурясь через очки с толстыми линзами, склонился над экраном. Его лицо сначала выразило учёный интерес, потом сменилось на лёгкое недоумение, а затем — на странную смесь испуга и дикого веселья.

— Борь... Тут чётко написано "ЙОПТ", — он фыркнул, но сразу спохватился, увидев, как у того белеют пальцы, сжимающие пачку "Беломора". — Ну, то есть... если точно, это древнескандинавский корень "йопр", означающий... э-э-э...

Боря выхватил телефон обратно, чувствуя, как гнев подкатывает к горлу.

— Какой нахуй древнескандинавский?! — он прошипел, показывая на дату смерти отца. — Батя русский был, из деревни, максимум — "адидас" да семечки любил!

Тишина повисла густо, как машинное масло в ведре на складе. Игорь вдруг побледнел.

— Слушай... а ты точно это сам сфоткал? — он медленно провёл пальцем по экрану, увеличивая изображение. — Потому что... вот тут, в углу...

Боря наклонился — и увидел тень. Не свою. Не Игоря. Длинную, с неестественно вытянутой рукой, будто бы держащую что-то над памятником.

— Что... что это?..

— По-моему, — Игорь проглотил комок, — это кто-то наливает...

В этот момент в магазин вошёл клиент, и свет от двери упал на экран. Тень исчезла. Но слово осталось.

ЙОПТ.

Боря заехал к матери после работы и сидел на кухне, уставившись в телефон, пока мать хлопотала у плиты. Он перевернул слово в голове снова и снова: "ЙОПТ... ЙОВТ… ТВОЙ..." А ещё вопросительный знак складывается чуть выше головы Бориного отца. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из клетки ребер. Если учесть знак вопроса, то это уже отдаёт какой-то жутью и ответом от чего-то иного.

— Ма, — голос Бори дрогнул, — а папа точно мой отец?

Кастрюля грохнула о раковину. Мать медленно обернулась, вытирая руки о фартук. Лицо ее было бледным, но не от злости — скорее, от какого-то странного облегчения, будто она ждала этого вопроса годами.

— Боренька... — она тяжело вздохнула. — Ты уже взрослый. Если тебе так важно... Ты же неспроста в семье Юрасовых Борис. Все Юры да Юрии. А ты Борис. Чувствовал Юрочка все-таки...

Она подошла к старому серванту, достала пожелтевшую фотографию. На ней — молодой отец в трениках "Адидас", с сигареткой в зубах, обнимал беременную мать. А сзади, чуть в отдалении, стоял другой мужчина — высокий, в такой же спортивной куртке.

— Это Володя. Они с отцом... — мать замолчала, глядя в окно, — пили вместе. Пока один не завязал. Боря почувствовал, как пол уходит из-под ног.

— Он жив? Этот Володя?

Она покачала головой, не поднимая глаз.

— ДТП. Володя был за рулем. Выпивали с компанией. Юрочка наш тогда уснул на заднем сидении, да всю аварию то и проспал.

Боря посмотрел на фото в телефоне. "ЙОПТ" — "ТВОЙ". Теперь он знал, от кого послание. Вернувшись домой Боря застыл посреди гостиной, ища глазами Катю, пока та разгребала груду его грязных носков в ванне.

— Ну смотри, — он ткнул пальцем в стекло, голос дрожал от нервного возбуждения, — тут же чётко "ЙОПТ", а если задом наперёд...

Катя бросила носки и подошла, пахнущая средством для мытья постельного белья и раздражением.

— Борь, давай без этого, — она вздохнула, — ты уже неделю как психуешь с этими фото. Там тень, блик, царапина...

Но Боря уже лихорадочно писал в воздухе пальцем:

— Й-О-П-Т... Т-В-О-Й! Понимаешь?! Это же...

Катя внезапно схватила его за запястье. В её глазах мелькнуло что-то странное — не смех, а почти испуг.

— Ты реально веришь, что твой покойник-отец, который даже смс отправить не мог, вдруг взял и закодировал тебе послание в каком-то "йопте"?

Тишина повисла густо в трехкомнатной квартире спального района, что даже джек-рассел-терьер Рекс затих, ожидая прогулки.

∗ ∗ ∗

Боря, бродя между могил, вдруг застыл перед семейным участком — с одной стороны аккуратный памятник "Блиновым", с другой потрёпанный крест "Масловым". "Ну конечно, — фыркнул он, вытирая пот со лба, — Блиновы и Масловы. Жили душа в душу, а теперь лежат, как последний блин да под масляный крест.

Боря, уже в третий раз за месяц, стоял перед памятником отца, впервые замечая детали, которые раньше казались незначительными. Поверхность камня была испещрена микротрещинами и выщерблинами — не просто от времени, а будто кто-то намеренно царапал его чем-то острым. Верхний слой покрытия местами облупился, обнажив пористую структуру, впитывающую грязь и влагу.

— Ты права, — пробормотал Боря, проводя пальцем по граниту. — Это не мистика. Это грязный, потный, реальный мир.

Памятник был из габбро-диабаза — не элитного гранита, а бюджетного варианта, который со временем "плывёт". Дождевая вода, перепады температур, а главное — соли с дорожек, которыми зимой посыпали кладбище, разъели покрытие.

— Вот и "лица", и "буквы", — Боря тыкал в тёмные разводы. — Просто химия и эрозия.

Боря осмотрел соседние могилы.

— Вот же, блять...

На одном памятнике синей краской было выведено "ЛОХ", на другом — чёрным маркером — "2007". А на детской могилке... отпечаток ладони в зелёной краске.

— Кто-то просто баловался, — прошептал Боря. — Может, и на папином...

Но когда он протёр место, где видел надпись, оказалось — никакой краски. Только потёртость. Боря сделал снимок. Он увеличил яркость, потом инвертировал цвета — и вдруг... Чёткие, ровные буквы:

А Ж А Ж А

— Что за хуйня?.. — Боря протёр глаза.

— Что думаешь, Ивановна, ажажу милок то словил? А то зачастил то на могилку ходить.

Услыхав это Боря не сразу повернулся. Старческий скрипучий говор раздавался далеко, но и из-за кладбищенской тишины все было прекрасно слышно. По звуку шли две бабки и прошли уже Блиновых с Масловыми.

Боря притворялся, что начал дергать сорняки с могилы отца, пока две старушки в платках, похожих на крылья ворон, перешептывались возле ограды могилок в поле зрении Бори.

— Ну и дурак же ты погляди, — цокала языком одна и перелезла через оградку какой-то могилы, начав поправлять поминальную ленту с надписью: «Лучшему другу». — Сторчался, да так, что даже памятник себе кривой поставили. Глянь-ка, Надь, тут же не «ПÖAT», а «PÖAT» — с двумя точками! Боря замер, чувствуя, как мурашки побежали по спине.

— Это ж с латышского «СКОРО», — продолжала вторая, закусывая пряник с маком, подобрав его с могилки.

— Мой покойный свекор, царство небесное, из Риги был, так он такое на заборах писал, когда война началась...

— А там гляди, Никитична, ИОАТ у свеженького поступило – воскликнула бабка, перелезая обратно.

— Ой, я без очков не вижу, сейчас надяну подожди. Да чей ты брешишь, ОАТ тут написано.

Боря не выдержал и шагнул к ним:

— Бабушки, вы на каком языке то блять, разговариваете? Эсперанто штоле?

— Ажажный это сынок – ковырялась в зубах заушником от очков бабка, доставая кусочки пряника - На нём все покойники бухтеть начинают.

— Твой батя с тобой только на нем и говорит. – подбежала к Боре другая бабка - ОАТ — когда бухло в горло пошло. ИОАТ — когда в жопу полезло. ПОАТ... –высмаркалась бабка в платок -...когда обратно выходить начало.

— Пиздец... – прошептал Боря.

— Аминь, сынок. – одновременно промолвили бабки и перекрестились левыми руками - Теперь ты тоже скоро заговоришь.

— Бабушки, а что значит «скоро»? – побелел Боря, держась за ограду.

Боря вдруг понял, что первое что было неестественно в эти бабках - они не моргали.

— А все, сынок, назад пути нет, — ответила та, что с пряником, и её голос вдруг стал слишком молодым для морщинистого лица. — Раз ты это увидел — серые ангелы уже идут.

Боря замер, впитывая каждое слово старух. Их голоса стали гулкими, будто звучали из пустого колодца.

— Серые ангелы, деточка, — прошептала та, что с пряником, обнажив желтые зубы, — это не то, что ты думаешь. Они не с крыльями и не в белых одеждах.

Вторая бабка, поправляя платок, кивнула и продолжила, будто читала его мысли:

— Они — те, кто стоят на грани. Ни живые, ни мертвые. Ни ангелы, ни демоны. Они серые, как пепел, как туман над болотом на рассвете. Они видят тех, кто еще не умер, но уже начал уходить.

Боря почувствовал, как холодный пот скатился по спине.

— Как их узнать? — выдавил он.

Старухи переглянулись и засмеялись почти беззвучным старческим смехом..

— Они приходят, когда ты ближе всего к краю», — сказала первая. — Ты их не увидишь, но почувствуешь.

Воздух станет гуще. Тени — длиннее. А в ушах зазвучит тихий звон, будто кто-то бьет в стеклянный колокол.

— И если они обратят на тебя внимание... — вторая бабка дотронулась до его руки, и Боря вздрогнул от прикосновения — ...значит, твой выбор уже сделан.

— ЙОАТ! ИÖAT! ПÖАТ! ПОАТ! ЙОПТ! – заклокотала внезапно и так громко на все кладбище бабулька, что

Боря просто пустился бежать подальше от всего этого кладбища и этих странных бабулек.

На следующий день во рту Бори начал появляться привкус пепла, после обеда уже меди. После работы Боря зашел в магазин рядом с домом, купить пельмени им с Катей и корм для Рекса.

— С вас 580 ажажарублей. Картой? – равнодушно сказал продавец.

— Вы... вы сейчас сказали "ажажа"? – моргнул Боря в ужасе, на что продавец просто пожал плечами.

Стараясь не создавать очередь Боря расплатился и побежал домой, скурив по дороге сигареты три. Боря конечно был реалист, но нет это все не случайность. Дома Боря честно не знал что делать, так как он теперь бросил пить. Может интернет в помощь, что с ним происходит и что такое «ажажа».

— Опять ты в телефоне копаешься, Боря! – раздраженно проворковала Катя, придя на кухню, начав мыть посуду. - Может, ажажа наконец мусор вынесешь?

Боря медленно оторвал взгляд от экрана, пальцы непроизвольно сжали телефон крепче.

— Ты... ты сейчас тоже сказала «ажажа»?

Катя замерла с грязной тарелкой в руках, брови поползли вверх.

— Что?

— «Может, ажажа вынесешь» — повторил он, и голос дал трещину. — Раньше ты так не говорила.

Она закатила глаза, швырнула губку в раковину:

— Борь, хватит. Ты после этой своей кладбищенской хрени совсем дурачком стал.

За спиной у Бори хрустнул пол. Они обернулись одновременно — Рекс сидел посреди кухни, уши торчком, и скулил, глядя в пустой угол.

— Вот и пес ажажа с тобой заодно, — фыркнула Катя, но вдруг смолкла.

Потому что Боря уже не смеялся. Он смотрел туда же, куда и собака — в тот самый угол, где теперь, в закатном луче, медленно кружилась пыль, складываясь в знакомые буквы:

Й-О-А-Т

На следующий день на работе Боря сидел за своим столом, пытаясь сосредоточиться на накладных, но цифры плыли перед глазами. В ушах стоял назойливый звон — будто кто-то бил в хрустальный стакан.

— Ну ты даёшь! — ржал Игорь, шлёпая молодого стажёра по плечу. — У меня от смеха чуть ажажа не выпала!

Боря резко поднял голову.

— Ты... Ты сейчас сказал "ажажа"?

Игорь замер, брови поползли к волосам.

— Что? Нет, ты переработал, Борь.

Стажёр покосился на Борю, потом на Игоря, неуверенно хихикнул:

— Ахаха, ну да, ажажа... то есть... э-э-э...

Он замолчал, покраснел и потёр переносицу, будто пытаясь стереть непонятное слово. Боря медленно встал, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

— Вы оба это сказали.

— Боря, ты в порядке? — Игорь нахмурился. — Ты выглядишь, будто...

— Будто что?

— Будто ажажа видел.

Боря, написав заявление на внеплановый отпуск, рванул дверцу машины и рухнул на сиденье, запыхавшись. Ключ дрожал в пальцах, не попадая в замок зажигания.

— Чёрт... чёрт...

Он воткнул ключ, дёрнул стартер. Радио взорвалось треском помех: «...а теперь сводка погоды. Ажидаем ажажа дождь к вечеру...» Боря врезался кулаком в панель.

— НЕТ!

Боря ворвался в вагон метро, едва успев перед захлопывающимися дверями. Сердце колотилось так, что пульс отдавался в висках. Он прислонился к холодной стенке, закрыв глаза, пытаясь успокоить дыхание.

Вдруг громкий, механический голос разнесся по вагону:

— Осторожно, ажажа закрываются.

Боря вздрогнул, глаза раскрылись широко. Он огляделся — пассажиры спокойно уткнулись в телефоны, никто не заметил ничего странного.

— Вы... вы это слышали?! — выдохнул он, хватая за рукав стоящего рядом мужчину.

Тот отстранился, брезгливо сморщившись:

— Что слышал?

— Ажажа! Там было ажажа!

Мужчина покачал головой, отодвинулся подальше.

— Мужик, тебе к психиатру надо.

Боря сжал кулаки, чувствуя, как реальность расползается под ногами.

Когда Боря вышел из метро, он получил текст от матери. «Приезжай в воскресенье, пирог с ажажой испеку» Боря замер посреди тротуара. Пальцы сжали телефон так, что хрустнуло стекло. Он трижды перечитал сообщение, но буквы не менялись.

— Мам... ты сейчас написала "с ажажой"? – напечатал он в ответ.

Три точки набрасывались долго. Потом: «Ой, сынок, опечатка! С капустой, конечно. Автозамена» Но Боря знал — мать никогда не пользовалась автозаменой.

Над головой закаркала ворона. Он поднял глаза — стая птиц сидела на проводах, выстроившись в зигзаг, словно руны. А на асфальте под ногами, в разлитой луже бензина, отражалось небо. В кармане у Бори телефон снова завибрировал. Пришло новое сообщение: «Сынок, что-то я теряюсь... А что такое "ажажа"?»

Лифт в подъезде захлопнулся с глухим стуком. Лампочка над головой моргала, отбрасывая на стены рваные тени. Боря прижался к стене, когда сосед — дядька Петя, вечно пьяный сантехник — шагнул внутрь, пахнущий перегаром и дешёвым одеколоном.

— Ты ажажа квартиру не топил? — хрипло спросил сосед, ковыряя в зубах спичкой. — У меня ажажа холодно!

Боря не дышал.

— Вы... — голос сорвался в шепот. — Вы тоже это говорите.

Дядька Петя посмотрел на него. Правый глаз — мутный, с лопнувшим капилляром. Левый — неестественно чёрный, будто зрачок расширился на весь белок.

— Говорю чё?

Лифт остановился. Двери распахнулись — в пустую лестничную клетку где находилась квартира Бори. Лифт закрылся. Боря остался один перед своей дверью. В скважине — что-то шевелилось. Боря распахнул дверь квартиры, захлебываясь тишиной.

— Кать?

Только эхо ответило ему из коридора. Рекс лежал на полу возле дивана, не виляя хвостом, не поднимая головы — просто смотрел на него глазами, в которых не было привычного блеска.

— Где... Катя?

Собака тихо заскулила, отвернулась. Боря набрал номер на телефоне.

— Кать, ты где?!

Пауза.

— Я... не могу больше, Боря.

Её голос был плоским, безжизненным, как гранит на могиле отца.

— Что?..

— Я ушла. Навсегда.

— Ты что, блять, несёшь?!

— Ты сходишь с ума, Боря.

— Нет! Это не я! Это...

— Ты видишь буквы на могилах, слышишь слова какие-то... Ты даже псу своему теперь кажешься чужим.

— Кать... — его голос сорвался в хрип. — А ты разве не слышишь?! Это везде! Везде, блять!

Пауза.

— Что везде, ажажа? — ответила Катя, и её голос звучал слишком ровно, слишком спокойно, будто читала по бумажке.

Боря замолчал.

— Боря, ты даже не понимаешь, как звучишь.

Тишина.

— Я забрала Рекса.

— Что?!

— Но он...

Пауза.

— Он не захотел идти.

Боря опустил телефон, посмотрел на пса. Рекс лежал, уставившись в пустоту, как будто видел что-то, чего не видел Боря.

— Кать...

— Прощай, Боря.

И ещё один оказался в трубке голос — хриплый, знакомый:

— Сынок... ажажа... ты уже дома?

Катя засмеялась. Но это был не её смех. А на экране телефона мелькнуло уведомление: «1 новое голосовое сообщение от: ПАПА (2012)»

∗ ∗ ∗

Боря стоял у прилавка пивнухи, пальцы нервно сжимали купюру.

— "Жигулёвское", — пробормотал он и положил деньги в монетницу.

Взяв от продавца холодненькую бутылку, он тут же открыл и направился к выходу. Сделав три глотка на крыльце пивнухи, Боря вытер губы и глянул ненароком на этикетку: « ПИВО АЖАЖАСКОЕ»

— Блядь...

Боря уже осознал, что стал проводником «ажажного» — и теперь не может от этого убежать. Идя до дома, Боря спустился в подземный переход, осушив бутылку. Темнота перехода сжималась вокруг Бори, как мокрый мешок. Внезапно — резкий толчок в спину. Боря грубо прилетел лицом в кафельную стену, бутылка разбилась о пол.

— Боренька — шелестящий голос прямо в ухе.

Боря замер. Он не видел никого. Но чувствовал — холодное дыхание на шее. Слышал — мокрый хруст суставов, будто кто-то ломает пальцы прямо у него за спиной. И неподвижность своего тела, будто его кто-то или что-то прижало к стене в подземном переходе.

— Ты думал, это просто тень? - голос растекался по подземке, отражаясь от стен, смешиваясь с каплями воды, падающими с потолка. — ОАТ — это не просто буквы. Это твой билет. Как у меня... Как у всех...

У Бори из глаз полезли слезы и больше не от того, что его все сильнее вдавливали в кафель, а то что он услышал нотки знакомого голоса, который не слышал с 2012 года.

— ИОАТ — это не надпись... — шипело в ухо. Что-то скользнуло по его спине — длинное, холодное, как лезвие. - Это приговор. Изнасилованный... Отброс... Адские Тени... Они уже смотрят на тебя, сынок. Ты следующий в очереди.

Боря задрожал. Он не мог пошевелиться. Не мог закричать. Только слышал, как что-то капает на пол. Кровь? Слюна? Или слезы?

— ПОАТ — Пометка. Навсегда, - Голос приблизился, стал громче, резче, будто рвал барабанные перепонки

— Ты думал, я просто умер? Нет... Меня забрали. И теперь они хотят тебя... Холодный нож провел по спине, оставляя невидимый шрам. Затвор фотоаппарата щелкнул где-то сзади.

Боря резко обернулся — и тут же что-то уперлось ему в шею.

— Стой, падаль, не дёргайся... - голос сдавленный, прокуренный, с хрипотцой.

Запах дешевой махры, пота, крови. Множество рук, как от детских, так и от взрослых, впились в плечи, резко дернули.

— Ты думал, просто так фото делаешь? Это не тебе снимок... Это нам на память.

Тряпку с затхлым запахом затолкали в рот. Брюки Бори резко спустили до колен. Где-то рядом хихикали — их было несколько.

— Папаша твой был ажажа... И ты теперь наш. Милости просим в семью, сучка.

Еще один щелчок затвора. Вспышка. Боль.

— Вот и всё, петушок... Теперь ты — живая метка. ПОАТ. Пиздёныш Опущенных Арестантов Тюрьмы – в ушах Бори была уже не речь, а многомерный звук, где голоса вибрировали в самой ткани реальности, вызывая дикий ужас.

Последнее, что услышал Боря — смех и тот самый хриплый голос, теперь уже прямо в ухо:

— Сфоткали, родной... Как папу твоего. Теперь везде будете вместе.

Яркий свет фотовспышки ослепил. Темнота. Тишина. Пустота. Боря, подтянув штаны, рванул с места, не разбирая дороги. В ушах стучало: «Ажажа, ажажа, ажажа» — будто кто-то бил в барабан изнутри черепа. Надо прийти и освободиться.

Боря ввалился в подъезд, спотыкаясь о каждую ступеньку. Его рваная футболка прилипла к спине, смешивая пот с кровью от царапин. Добрался до квартиры. Надо ажажнутся решил Боря, твердо и четко.

— Гав-ажажа-гав! – гавкал Рекс в прихожий, такой же ненужный Кате как и Боря.

«Эх, Катя Катя. Ушла ты от меня, назвала сумасшедшим, и забрала последнюю нить нормальности», печально мыслил Боря. А отец его тоже молодец, чья смерть стала отправной точкой этого кошмара, поговорил с ним через наддгробие молодец, напомил, что, Боря обречен повторить его путь. Но метка в подземном переходе превратило Борю в "опущенного" и в глазах мира, и в собственных. Он стал ходячим трупом, и смерть — лишь формальность. Борино тело уже сдалось. Даже если "серые ангелы" — галлюцинации, боль реальна: разбитые руки, кровь на губах, трясущиеся пальцы.

-Я вам суки по управляю мной! – кричал Боря в пустоту и прикусил губу, как жаль что ружье то отца он продал.

Боря решил перехватить контроль над собой, тем что убьет себя. Они не дадут ему жить, но и не дадут умереть случайно. Самоубийство — последний выбор, который у него остается. Ажажу он словил, все верно бабки кладбищенские сказали. Боря начинал понимать язык мертвых, а значит он уже мертв, просто еще дышит.

Боря ковырялся в ящике комода, выгребая старые ключи, скомканные чеки, ржавые скрепки — весь тот хлам, что десятилетиями копился в углу. И тут пальцы наткнулись на заляпанный, с тусклой костяной ручкой — перочинный нож отца. Тот самый, что он точил по вечерам, сидя на кухне с бутылкой. Боря замер. Он не брал его с тех пор, как разбирал вещи после похорон. Тогда нож пропал — Боря думал, его выбросили вместе с остальным хламом алкоголика. Но вот он. Боря разжал клинок — ржавый скрип прозвучал, как стон из прошлого. На лезвии — выцарапанные буквы: «Ю. Ю.» Юрий Юрасов. Отец. Тот, кто начал это. Тот, кто теперь зовёт.

Полазив по антресолям Боря только наткнулся на молоток, да и патрон от батиной двухстволки. Боря стоял на кухне, молоток в руке казался непомерно тяжелым. Рекс ажажвкал все время, наматывая круги около табуретки, на которой стоял Боря. Боря положил патрон в карман штанов и спустился с табуретки.

— Прости... — прошептал Боря. Голос его сорвался, превратившись в хрип.

Боря сжал рукоять молотка, кость пальцев побелела и замахнулся. Рекс рефлексивно закрыл глаза. Удар был точным. Один. Кость хрустнула, как сухая ветка. Тельце дёрнулось — последний рефлекс — и затихло. Кровь растекалась по линолеуму, сливаясь с тенями.

Боря стоял перед кухонным столом, перочинный нож отца в его руке блестел тускло в свете одинокой лампочки. На полу застыло тело Рекса, уже холодное, уже тихое.

Он провел лезвием по дереву стола — первая буква "А" вышла кривой, неровной, будто вырезал ее не он, а кто-то другой, кто водил его рукой. Стружки падали на пол, смешиваясь с высохшей кровью.

— А... Ж... А... Ж... А...

Каждая буква давалась тяжелее. Каждая царапина в дереве звучала как стон. Когда последняя "А" была закончена, Боря отбросил нож — он звякнул о плитку, отскочил и закатился под холодильник.

Затем Боря достал из кармана патрон и положил его на темечко. Боря решил сделать по-хитрому: он ударит по патрону, тот сдетонирует и разорвет ему голову, которая просто уже разрывается изнутри. Боря повертел в руках молотком. Тяжелый. Ржавый. Тот самый, что размозжил голову Рексу. И замахнулся. Патрон покачнулся и упал, покатившись по полу. Молоток уже летел вниз. Тяжелый. Неумолимый. Как судьба.

∗ ∗ ∗

Следователь Скувский презрительно осмотрел место преступления и усмехнулся. Он всегда знал кто преступник в детективах с первой страницы. Итак, что у нас здесь. Труп мужчины на кухне.

— Патрон от двустволки, но нет самого оружия – проговорил монотонно судмедэксперт – Собака если что убита молотком... Странно, не правда ли?

— Молоток в руке трупа – но рана на голове – объявил Скувский - Как он ударил сам себя молотком по затылку? Это физически невозможно с достаточной силой.

— Собака убита молотком – зачем? – не унимался судмедэксперт - Чтобы скрыть лай? Или... чтобы имитировать нападение? Но тогда почему патрон тут лежит?

— Это фальшивая постановка, - уверенно заявил Скувский, шагая по кухне – Оружие находилось у погибшего, и он его применил, когда к нему вломился преступник. Мотив ты видишь на полу. Он ненавидел его собаку, она может укусила его ребенка или часто гадила возле двери. Тот ругался ругался и решил действовать наверняка, пришел домой к погибшему с молотком, чтобы припугнуть. Тот вытащил ружье, случилась драка. Мужик получил по кумполу, откис от первого удара. Собаку уже добили потом. Положил в руки молоточек типа сам себя бахнул. Ну а ружьишко прихватил, 12-калибр. Патрон в суматохе и выпал.

К сожалению, после такой тирады никто в квартире не захлопал, но Скувский не ради этого криминалистику заканчивал. Его зацепила надпись на столе.

— Дружище, – подозвал Скувский судмедэксперта – а что такое АЖАЖА?

— А хуй его знает, - лишь пожал плечами судмедэксперт.

См. также

• Ухряб (Виктор Пелевин)
• Прям как в той истории...