Валяшка

Послеобеденное солнце палило нещадно. Валентин Андреевич в нарушение всех курортных правил пролежал на пляже с утра и до полудня, а затем, отобедав в уже изрядно приевшемся за неделю отпуска кафе, отправился к торговым рядам с сувенирами.

— Магнитики, ракушки, браслеты, подходим, молодой человек!

— Парео, шляпки, очки недорого, две пары берёте, третья в подарок!

Десятки одинаковых палаток и столов пестрели таким же одинаковым ширпотребом: косые деревянные статуэтки, убогие безвкусные панно из камней и рапанов, кислотного цвета брелоки, открытки с морскими видами, сувенирные тарелки, кружки и ложки, похабного вида открывашки с голоторсыми русалками, и так далее, и так далее.

Валентин Андреевич поморщился. Все предыдущие дни он намеренно откладывал покупку сувениров из отпуска — ну в самом деле, что с этих югов везти? Коллеги, отдыхавшие по Таиландам и Мальдивам, поднимут его на смех за кружку «Лермонтово 2025». А магнитик с пластиковым дельфином на фоне галечного пляжа и вовсе будет каждый божий день напоминать, что ничего он, сорокадвухлетний лысеющий мужик, за свою жизнь ничего не добился. Выбрался вон впервые за пять лет на море, и то живёт в гостевом доме, к пляжу ходит с полкилометра, питается в одной и той же сомнительной кафешке, спасибо, что без отравлений.

И тем не менее, потребность купить хоть что-то присутствовала. Валентин Андреевич, выросший в типичной советской хрущёвке и заставший бесконечные сервизы и статуэтки за стёклами серванта, собирающие пыль ажурные салфетки на каждой обозримой плоскости, аляповатые ковры и цветастые дивандеки, искусственные розы в пузатых вазочках и выцветшие открытки в семейных альбомах, понимал: душа его не успокоится, пока не будет приобретена хотя бы какая-то новая безделушка. В идеале — уникальная в своём роде, но где такую найти среди курортных сувенирных лавок?

Голова разболелась не на шутку. Он уже немало жалел, что решил в последний день, что называется, дать жару, и проваляться на пляже пять часов кряду. Кожа зудела, сильно хотелось пить. Торговые ряды слева и справа сливались в одинаковые пёстрые полосы, зазывающие голоса продавцов неприятно давили на слух.

— Решено, — подумал он, — вот сейчас сверну на последний ряд, быстро пройдусь, и, если глаз ничего не выцепит, пойду отлёживаться в комнату. Может, загляну вечером или завтра утром перед поездом.

Валентин Андреевич решительно направился направо, как вдруг произошло сразу несколько событий. Во-первых, он почувствовал сильный толчок в плечо. Толчок был такой силы, что устоять на ногах не удалось — мужчина неловко повалился вперёд. Во-вторых, как из ниоткуда там вместо прохода оказался стол с расставленным на нем барахлом. В-третьих, приземление произошло частично на землю, а частично на этот самый стол — Валентин Андреевич почувствовал, как под руками разбегаются в стороны какие-то камешки, досочки, тарелочки, статуэточки… С мерным грохотом покатились цветастые шарики, забряцали брелоки, зашелестели платочки.

— Вот те на те! — раздался громогласный окрик. В ту же секунду отпускник понял, что он исходит откуда-то сверху и принадлежит, по-видимому, продавщице этого хлама. — А чего это мы тут развалились? Встаём-встаём, а не выпивши вы у нас часом?

— И-извините, — промямлил Валентин Андреевич, неловко поднимаясь. — Я вам тут сейчас все верну как было… Меня толкнули, понимаете, я сам не понял, как… — и принялся сгребать с земли упавшие безделушки.

— Да оставьте, Господи Боже, неровен час и дальше мне тут все разнесёте! — продавщица произнесла это как будто и не особо зло. Взглянув на неё, Валентин Андреевич понял, что она вроде даже развеселилась. Лицо сияло снисходительной улыбкой, а голос, секунду назад ещё казавшийся недовольным, теперь как будто звенел. Или это звенело у него в ушах после падения?

Мужчина отряхнулся и ощупал себя. Руки-ноги целы. Наплечная сумка на месте. Замки закрыты. Секундный страх, что его могли толкнуть с целью ограбления, отступил так же быстро, как и пришёл. Значит, просто кто-то не в меру резвый промчался мимо, не заметив его и как следует припечатав. Неприятно, но за годы пользования общественным транспортом встречал и не такое.

Тем временем продавщица, оказавшаяся пухлой женщиной средних лет, не по возрасту проворно собирала и расставляла, раскладывала безделушки по прежним местам. Валентин Андреевич, решивший во что бы то ни стало принести ещё раз извинения, переминался с ноги на ногу. Наконец, хозяйка точки закончила и, сложив руки на груди, воззрилась на мужчину.

— Покупать-то будем?

— Я… — мужчина снова замешкался, шаря глазами по неказистому выбору. Ассортимент сувениров ничем не отличался от всех предыдущих киосков. — Вы меня извините ещё раз, Бога ради, что доставил вам неудобство.

— Лучшее извинение это что? — продавщица заговорщицки подмигнула. — Правильно, это покупка! И вам приятно, и мне бальзам на душу! — и расхохоталась, как будто это была самая остроумная шутка в её жизни.

Валентин Андреевич ощутил укол вины. В самом деле, какая там уже разница, что покупать из сувениров. Он сам решил, что надо взять что-то на память? Сам. Сам решил сюда свернуть? Сам. Так ли ему хочется повторять подобный променад повторно? Навряд ли. Ну, стало быть…

— А есть у вас… — взгляд, лихорадочно блуждавший по прилавку, наткнулся на именные брелоки с закатанными в эпоксидку ракушками… — Есть у вас брелок с именем «Валентин»?

— Ва-а-ля, ха! — продавщица почему-то расхохоталась. — Нет, ну каково совпадение! — дородные телеса аж потряхивало от смеха, щеки раскраснелись, и их не сильно успешно прикрывали пухлые ручки в обрамлении разномастной бижутерии.

Мужчина растерялся.

— Я сказал что-то смешное?

— Да нет, но просто вы же Валентин, Валя! — продавщица вмиг посерьёзнела. — Не понимаете, да?

— Честно говоря, нет. — Валентин Андреевич и правда не понимал, и внутреннее чувство неловкости достигло в нем уже совсем запредельных значений.

— Ну вы В-а-л-я! И что вы тут у меня делали минуту назад? Правильно: в-а-л-я-л-и-сь! — продавщица произнесла это с упором на каждый слог. — Понимаете, да? Валя. Валялся. Умора!

Мужчина попытался изобразить подобие улыбки. Ну да, каламбур вышел. И что с того? Он же не сам валялся, его толкнули! Как бы между делом оглянулся: сцену разглядывало несколько пар любопытных глаз. Давно они смотрят? С тех пор, как он упал? Что они думают о нем? Небось насмехаются. Или жалеют? Так, надо как-то это все уже кончать.

— Так значит, брелока такого у вас уже нет? — это уже было сказано с нескрываемой надеждой. Зачем он вообще ей представился? Взял бы уже первый попавшийся магнитик, да и дело с концом.

— Да есть, есть, не боитесь! — бодро откликнулась продавщица и полезла в какие-то баулы под прилавок. — Найдём мы вам брелочек! Так, где у меня тут… Не то, не то… А, вот! — на стол шлёпнулся полупрозрачный брусок с металлическим колечком. Продавщица тем временем продолжала копаться в сумках. Они там совсем необъятные, что ли?

— Так, ну, я плачу? — Валентин Андреевич покосился на ценник и полез в сумку. — Четыреста, верно?

— Да погодьте вы, подарок вам ещё будет! — закончив возиться под столом, женщина поднялась, держа в руках какой-то кусок цветного пластика. — Вот, уникальный, можно сказать! Для особого клиента!

Мужчина застыл с купюрами в руке. Она решила подарить ему детскую игрушку?

Рядом с брелоком продавщица водрузила куклу. Куклу-неваляшку. Не было сомнений, что это именно она: шар тела, шар головы, два шара рук. Улыбающееся лицо, глаза навсегда застыли во взгляде направо. Валентин Андреевич отлично помнил такие куклы, их ещё называли ваньками-встаньками, потому что из-за центра тяжести, расположенного внизу округлого тела, они всегда «вставали», как их ни наклони. Эта же неваляшка покорно лежала на спине, точно её наконец удалось уложить спать.

И зачем ему это?

Словно прочитав его мысли, продавщица пустилась в очередные каламбуры.

— Заметили, как она лежит, да? Идеально вам подходит. Вы, Валя, валяшка, и она валяшка! Должна была быть неваляшкой, но что-то пошло не так, и она оказалась пустой, вот, смотрите, отверстие!

Продавщица повертела в руках куклу, и правда — на спине красовалась дыра, через которую просматривалось полое нутро. Валентин Андреевич поёжился, эта неваляшка (валяшка?) казалась странной, неправильной. Неправильной казалась и идея пойти в эти торговые ряды, и это внезапное столкновение в толпе, и появление этого прилавка из ниоткуда, и продавщица с её странными шутками.

С другой стороны, а не он ли хотел привезти из поездки что-то уникальное? Неваляшка, которая валяется, точно будет поуникальней именных брелоков, кружек и магнитов. Ладно!

— Спасибо большое за брелок и подарок. Извините ещё раз. Возьмите! — мужчина шлёпнул по столу четырьмя сотенными купюрами, схватил брелок, куклу и развернулся восвояси.

— А что, пакетик не надо? — донеслось вслед.

∗ ∗ ∗

Валентин Андреевич проклинал свою идею напоследок провести столько времени под открытым солнцем. Его знобило, мутило, кожа чесалась, и он весь извертелся на простынях. В голове как будто стучал набат, и два запитых минералкой «анальгина» нисколько не улучшили положение.

Он, конечно, всегда тихо завидовал красивым загорелым коллегам, прибывающим из поездок в далёкие страны. У тех как будто был иммунитет к солнечным ожогам, они просто уезжали на две недели и возвращались идеально бронзовыми, счастливыми, с ворохом отпускных историй. Они катались на гидроциклах и забирались в горы, они занимались сёрфингом и плавали с черепахами. Они воспринимали «ол инклюзив» как нечто само собой разумеющееся и не понимали, как это — занимать местечко на галечном пляже старым полосатым полотенцем. А кое-кто из «удалёнщиков» мог и позволить себе «зимовку» с видом на океан.

— А вы в этом году нигде не были, Валентин Андреевич? Даже просто на пляже поваляться?

— Работы у вас, наверное, валом, Валентин Андреевич!

— Ну нельзя же так, вы совсем себя завалили!

Этот отпуск Валентин Андреевич как будто затеял им всем назло, хотя в душе отлично понимал, что заведомо проиграет. Всего неделя, черноморское побережье в самый пик спроса, на пляже не протолкнуться, из доступного жилья — гостевые дома с минимальными удобствами, а экскурсии и прочие развлекательные поездки уже совсем не вписывались в бюджет.

Мнительность не позволила мужчине полностью отдаться солнечным лучам — на пляж ходил только с утра и вечером, не более полутора часов за заход, и активно пользовался солнцезащитным кремом.

А сегодня с утра взглянул на себя — жалкое зрелище. Едва розовое рыхлое тело, руки, ноги, такое же розовое совершенно невыразительное лицо, — и вот таким он заявится в офис уже через три дня? Минутная злость на себя самого и на весь мир дала свои плоды: Валентин Андреевич решил во что бы то ни стало поймать напоследок побольше солнца. Проигнорировав тюбик солнцезащитного крема, он решительно отправился на пляж в 7 часов утра и мужественно пролежал там до полудня, попеременно перекатываясь на полотенце со спины на живот.

В результате сгорела и спина, и живот. Сгорели и руки, и ноги, и лицо. Мужчина подозревал, что солнечный удар начался уже в тот момент, когда он решил пойти в торговые ряды, и далее развивался только быстрее. Как иначе объяснить его желание во что бы то ни стало купить сувенир? — он ведь особо и не хотел. Или хотел? А даже если и хотел, то зачем пошёл искать что-то особенное? Упал на прилавок этой тётки, купил какой-то брелок, который мог найти где угодно, зато в довесок унёс с собой нелепую поломанную куклу-неваляшку. И куда её теперь?

Валентин Андреевич скосил глаза на тумбу, и что-то внутри черепа тут же отозвалось острой болью. Может быть, стоит спуститься к хозяевам и попросить льда для компресса? А вдруг они расщедрятся и каким-то кремом для обожжённой кожи?

Зрение сфокусировалось обратно: вот они, лежат. Отсюда брелок кажется какой-то странной угловатой каплей, вздувшейся над потёртой тумбой. Кукла-валяшка лежит боком и видится двумя красными сферами. Между нижней и верхней видна ещё белая сфера — рука. По кромке верхней сферы проходит ажурный чепец, из которого выдаётся аккуратный носик, чёрный чубчик, два холмика щёк. Валентин Андреевич не видит глаз куклы, но готов поклясться, что они направлены на него.

— Валентин! Валя! Валяшка! Опять прилёг, валяешься?

Этот голос звучит как будто отовсюду и из ниоткуда одновременно. В нем — звонкий хохот продавщицы, в нем шелест волн, многоголосье людей на пляже, шум в кафе, грохот колёс поезда, перешёптывания коллег, вопрос институтского экзаменатора двадцать лет назад: «вы же понимаете, что мне ничего не стоит вас завалить?»

Комната кружится и полнится цветами и криками, пространство скругляется, давят стены, давит потолок, давит что-то внутри черепной коробки — отчаянно, горячо, отдаваясь яростной пульсацией во лбу, в глазах, в висках.

— Валяшка! Валяшка! Спорим, не встанешь?

— Прекратите! — орёт Валентин Андреевич в пустоту и сам пугается своего голоса. Это отчаянный крик, непохожий на человеческий, крик раненого животного, загнанного в угол. Когда он позволил себе стать таким? Или он всегда был таким?

Он перекатывается на бок и садится на кровати. Резкая боль отзывается во всем теле, но очередной крик удаётся подавить. Хватит, довольно. Этому надо положить конец.

Кукла-валяшка ложится в ладонь так правильно, как будто это предначертано свыше. Пальцы ощупывают полость внутри. Действительно, никакого утяжелителя. Никакой сердцевины. Ни-че-го. Он кладет куклу обратно на тумбочку. Окно открыто, где-то далеко плещет море.

∗ ∗ ∗

Ломать кисть не больно — больно только от того, как обожжённая кожа стёсывается о края отверстия в кукле. Предплечье проскальзывает внутрь как по маслу — и Валентин Андреевич успел бы даже удивиться, как ловко сминаются лучевая и локтевая кости, как ловко втягиваются мышцы, но это только начало, и не время предаваться рассуждениям.

Плечо втягивается внутрь с гулким хлюпаньем, и тут же закручивается внутри в тугую спираль по внутренней поверхности сферы. К счастью, места внутри ещё в избытке.

Голову просунуть сложнее — Валентин Андреевич чувствует, как цепляются за края отверстия особенно пострадавшие от солнца уши, как сдавливает и без того пульсирующий болью лоб, как раздувает глаза, как хрустит нос. Внезапно отверстие как будто становится шире — или он сам податливей? — и вторая рука втягивается внутрь без особых проблем.

Но ведь ещё торс и ноги! В голову сразу приходят воспоминания, как положено ползти по-пластунски, и Валентин Андреевич, ворочая изломанными локтями, напрягая надорванные мышцы и сухожилия, аккуратно пробирается ещё глубже. Приходит осознание: он поместится, потому что это место создано для него. Он должен быть именно здесь.

Таз, бедра, колени, правая стопа. Валентин Андреевич прислушивается к ощущениям, хотя заведомо знает, что это бессмысленно. Кости и мышцы не болели изначально. Обгоревшая и разодранная кожа не болит, потому что нет больше никакой кожи. Привычные чувства ему больше ни к чему, потому что это лишняя информация, которая больше никогда не пригодится.

Внутри валяшки тепло и спокойно. Он, конечно же, не может вспомнить чрево матери, но уверен, что там было так же. Со всех сторон обволакивает что-то мягкое и красное. Остаётся последний шаг.

Валентин Андреевич осторожно втягивает в чрево валяшки левую стопу, и вся конструкция тут же приходит в движение. Его куда-то подкидывает, качает, шатает из стороны в сторону. Он ничего не видит, но в то же время понимает, как где-то снаружи — потёртая поверхность тумбочки, угол комнаты, снова тумбочка, кусок занавески, тумбочка, и наконец он — вид на море.

Рядом на тумбочке валяется ненужный именной брелок. Рядом со стулом — скромный чемодан с вещами и документами. Они уже без надобности. Валентин Андреевич чувствует, как впервые в жизни победил.