Во имя спасения
Лампы в коридоре едва-едва светили, на лестницах не горели совсем. Из-за гермодверей не доносилось ни звука. Этаж спал. Моргала умирающая лампочка в конце коридора. Из темноты лестницы вышел человек в капюшоне, надвинутом на лицо по самый респиратор.
Подобных ему в Гигахруще встречали редко. Считалось, что больше всего о них знают ликвидаторы, обязанные бороться с этой отравой коммунистического общества. На деле же выходило наоборот. От ликвидаторов общины успешно скрывались, зато охотно выходили на связь с простыми жителями, которым было что выменивать. Их балахоны, подсумки и непроницаемые морды – маски-респираторы с чёрными окулярами на месте глаз – пугали и притягивали. Для одних жителей эти люди были сбродом отступников, символом скверны и хаоса, для других – надеждой, глотком свободы и источником благ.
Человек остановился в центре коридора – у доски объявлений. «Починю приёмник», «Налажу бионет», «Куплю табак», «Ищу женщину для совместного быта», «Продаётся ликвидаторский противогаз. Неношеный». Проглядев доску наискосок, ночной визитёр нашёл свободное место и, порывшись в недрах балахона, достал печатную листовку. Сорвал плёнку на обратной стороне, прилепил, разгладил. Осмотрелся.
В коридоре по-прежнему было пусто.
Отступник двинулся дальше, к концу коридора, где зиял мрачный пролёт лестницы, уводившей в другие сектора Гигахруща. Сверился с голографической картой из наручного браслета – к ближайшему переходу между строениями подниматься семьдесят этажей. Впереди ещё много дней пути. Ему предстояло очистить один блок от скверны. Очень важный блок.
А в полуосвещённом коридоре этажа фосфоресцировала свежая листовка. На ней значилось: «Обмен. Семена, овощи, табак. Блок ВБ-176ж, приветствуется наличие биоматериала. Спросить Зелёных. Внимание! Вам могут отказать в торговле без объяснения причин!». В углу листовки красовалась эмблема – соцветие «зонтик». Борщевик.
– Ольга Михайловна, вы у нас человек не последний, вам здесь самое место! Вашего ума нам все эти годы категорически не хватало! После вашего ухода всё едва не посыпалось, если бы у нас не появился ещё один гений… Но об этом позже, – полноватый пожилой мужчина со щеточкой седых усов рассыпался в комплиментах своей спутнице – женщине лет тридцати, с нежностью взирающей на ряды стеблей по левую руку от себя. – Очень, очень рад видеть вас снова. Невероятно удачное стече…
– Что? – ледяным тоном бросила Ольга. Сверкнул в розовом свете ламп тёмный хвост волос. – В каком смысле «удачное»?
– П-простите. Виноват, – замотал головой мужчина. – Я не то хотел сказать… Словом, вы очень нужны Агрокомплексу, так что мы вас мигом восстановим на той же должности. Младший научный сотрудник – а старшего получите через цикл-другой. А насчёт мужа приношу свои соболезнования. Но он всё-таки погиб как герой.
– Спасибо, Степан Алексеич.
– Да что вы!
Теплое чувство охватило Ольгу ещё пять минут назад, едва она переступила порог Теплиц. Она медленно шла, осторожно ведя ладонью вдоль пластиковых парников с табаком и льном. Приятно было вновь после шести лет отсутствия вернуться в этот храм жизни, который она так любила за этот приглушённый розоватый свет и необычайно чистый воздух. На неё снизошёл покой. Впервые за много дней душевная боль поутихла и превратилась в лёгкую светлую грусть.
Она всё ещё помнила дорогу в свою обитель. Заведующий шёл рядом и молчал, лишь придержал перед ней дверь с табличкой «ЛПУ-1. Посторонним вход воспрещён». Лаборатория повышения урожайности. За этой закрытой дверью хранилась главная тайна Агрокомплекса.
Настоящие овощи. Маленькие парнички на пару десятков кустиков, оборудование для генных модификаций, рабочая почва для выращивания партий картофеля и помидор. Ольга могла часами разглядывать их цветки, гладить пальцами ядовитые зелёные ягоды картофеля и глотать слюну. Это была блаженная пытка – выращивать деликатесы, которые нельзя было есть.
Пока урожайность была низкой, талоны на овощи давали только работникам Партии. Однако работа в ЛПУ была мечтой, ради которой стоило терпеть эту пытку. Мечтой о том, что когда-нибудь самый последний мусорщик сможет есть картошку на ужин и солить помидоры.
– Между прочим, вам, Ольга, полагается премия, – всплеснул руками заведующий. – Благодаря нашему новому светилу нам удалось повысить выживаемость растений. Теперь работники науки тоже получают премиальный картофель! Дальше на очереди ликвидаторы… Я вам в честь возвращения внеочередную выпишу, подойдите после смены. А пока что пойдём познакомим вас с коллегой.
Ольга представила себе юного гения в очках и с растрёпанной шевелюрой. Скорее всего, назначенного сразу после института. В голове пожар идей, передовые знания и неугасающая страсть к науке и лучшей жизни. Она сама была такой же. Ольга грустно вздохнула, пока заведующий открывал перед ней дверь в экспериментальную.
– Я занят, – раздался глухой низкий голос. – Выйду через несколько минут.
Ольга вздрогнула, увидев сидящего к ним спиной за микроскопом мужчину. Он был совершенно лыс, жилистую шею и голову покрывали какие-то синие пятна, не похожие ни на татуировки, ни на синяки. Судя по сгорбленной позе, он был высок. Оттопыренный острый локоть шевелился рядом – учёный записывал что-то на листке, не отрываясь от окуляров. Заведующий указал на дверь, и они вышли.
– Вот-с. Андрей Сергеич Рудаков. Наш гений. Отныне – ваш коллега. Личность загадочная и, гм, весьма специфическая. Но очень много сделал для Теплиц. Мозг невероятный. Голова.
– А он… Ну… – Ольга провела пальцами у шеи, выразительно глядя на начальника.
– А-а, следы болезни, – махнул рукой заведующий. – Не заразно, не бойтесь. Давнее дело. Он заболел циклов пять назад, когда только у нас появился. К слову, такая загадочная история…
Дверь открылась. Вышел высокий и худой мужчина лет сорока на вид, с острыми скулами, запавшими глазами и жуткими синими пятнами на лице. Его бесстрастный взгляд скользнул по Ольге.
– Статская Ольга Михайловна, – протараторил заведующий. – Младший научный сотрудник.
Учёный протянул женщине сухую руку с длинными пальцами.
– Рудаков. Андрей Сергеевич. Страшный научный сотрудник.
– В-в смысле, старший?
– И это тоже.
Ольга растерянно пожала руку, не зная, что сказать. Заведующий нервно теребил рукав халата. После небольшой паузы на лице Рудакова прорезалось подобие улыбки. Степан Алексеевич захохотал, Ольга тоже несмело хихикнула.
– Значит, формально вы у меня в подчинении? – констатировал Андрей Сергеевич. – Пойдемте, Ольга Михайловна, введу вас в курс дела.
Ближайший перевалочный пункт был далеко. Блок ВЩ-12д – ещё около недели пути. Борщеводу пришлось заночевать в заброшенном блоке. После долгого перехода даже ему нужен был отдых. След из листовок тянулся за ним, значит, приток биомассы к братьям обеспечен. Жители многое готовы обменять на мешок курева, приправы и тем более – овощи. Сами борщеманты получали материал. Годилось всё, что могло перегнить.
Иногда к Зелёным притаскивали свежие трупы. Такого подхода борщеводы не одобряли. Хотя, и здесь были исключения: отродья Самосбора, бетоноворотчики, чернобожники, партийные крысы… Есть люди, которые могут помочь другим, только став биомассой.
Например, эти двое. Он ещё не слышал их, но чутьем ощущал дрожание воздуха: они шли по коридору, выслеживая его. Не всегда удаётся остаться незамеченным. Частенько находятся авантюристы, желающие поживиться скарбом спящего борщевода, кажущегося лёгкой жертвой. Про них говорят, что после смерти борщевод прорастает овощами. Говорят, что у них есть технологии, которых даже у ликвидаторов нет. Говорят, что у них есть уязвимые места. Никто не знает, какая часть легенд о них – правда.
Бандиты нависли над ним. Один присел на корточки, другой стоял, выставив перед собой наган. Откуда им знать, что он смотрит на них сквозь чёрные окуляры маски? Парень, сидящий на корточках щелкнул раскладным ножом, и всё произошло мгновенно.
Лежащий на рюкзаке борщевод схватил бандита за вооруженную руку, выломав её одним движением, заслонился его телом от выстрелов и вмиг вскочил на ноги. Не ожидавший такой прыти второй приплясывал на месте, пытаясь прицелиться дрожащей рукой. «Жертва» сделала неуловимое движение, и в глаза стрелку выпалила струя едкого сока мутантного борщевика, моментально разъевшая его лицо. Душераздирающий вопль разносился по заброшенному этажу, пока незадачливый бандит пытался содрать со своего лица оплавленную кожу и собрать в ладони вытекающие глаза.
Второй нападающий в отчаянии схватил свободной рукой респиратор маски и содрал его вместе с окулярами. Если не лжет легенда о том, что они не могут без них дышать…
Легенда оказалась ложью. Борщемант и не думал умирать. Глаза бандита расширились, и рот распахнулся для истошного крика, но закричать он не успел. Борщевод ткнул ему в живот электрошокером, и тот, вздрогнув, обмяк и рухнул на пол. Ближайшие несколько минут он не смог бы никак выразить безумный ужас, охвативший его при виде лица борщеманта.
На этаже стало тихо. Но нужно было уходить – мало ли кто мог услышать эхо криков и возни, гулявшее по лестницам. Борщевод открыл висящий на поясе контейнер и вынул оттуда рукой в перчатке горстку семян. Нагнувшись, он посыпал немного в разъеденное соком лицо первого бандита, вложил несколько в рот другому и остаток горсти раскидал поверх их тел. Они прорастут. В живых телах всегда лучше прорастают.
Он надел маску, подхватил рюкзак и пошёл прочь по коридору. Медленно, но верно изо рта и глаз лежащего без сознания бандита проклёвывались и выпрямлялись зелёные стебельки. Вскоре такие же стали подниматься из обожжённого месива на месте лица второго.
Если этот борщевик не сожгут через пару дней, он взломает корнями бетон, дотянется до канализации и разрастётся повсюду. Эта дрянь выживет где угодно. Для борщевика не нужны Теплицы. Теплицы нужны для другого.
Прошло несколько месяцев. Ольга понемногу привыкла к мрачной отчуждённости Рудакова, его необычному лицу и своеобразному чувству юмора. Он и правда разбирался в селекции как никто другой. Благодаря только ему за минувшие пять лет ситуация в Теплицах стала на порядок лучше, чем в годы, когда здесь работала сама Статская.
– Ольга, взгляните, – на экране компьютера развернулась модель ДНК. Андрей Сергеевич показал пальцем: – Видите этот излом вторичной структуры? Почти петля. Вылезла после встройки нашего трансгена.
– Это у нас какой участок? – Ольга вывела на свой экран генетический код, долистала до нужного места. – Ага, ГФ4, интрон… А если вырезать десяток оснований?
– ГЦ-насыщенный участок, образующий петлю, длиннее. В нем нуклеотидов сорок будет.
– И все некодирующие?
– Да. Но вырезать можно только двадцать.
Рудаков свернул модель, выделил сорок пар оснований, удалил, нажал «ввод». Модель снова открылась, в этот раз на месте излома в молекуле был разрыв. На экране вертелись две ДНК-цепочки.
– А если взять поменьше? – нахмурилась Ольга.
Рудаков повторил манипуляции, на экране показалась новая молекула. Излом выпрямился, разрыва не было. Учёный удовлетворённо кивнул.
– Так и есть, двадцать. Правда, рестрикцией не получится, – глухо бормотал он, изучая код. – Мы его перекрытием заклонируем. Но после обеда.
– И откуда вы у нас взялись такой? – вырвалось у Ольги.
Нотки восхищения в её словах, по-видимому, шевельнули что-то внутри Андрея Сергеевича, и он впервые не отмолчался и не перевёл тему.
– Очень издалека. Местное руководство даже не знает, откуда. Я пытался найти карты, но без толку.
– Это как?
– Пойдёмте в столовую, расскажу.
Когда они приземлились с тарелками пищконцентрата за столик, Рудаков провёл пальцами по лысине, испещренной жуткими синими узорами и заговорил:
– Эта дрянь меня почти сразу и свалила, после того, как я у вас появился. Пять циклов назад с небольшим. Ну, вы догадались уже, наверное. Перестройка. Был Самосбор, я спрятался в ячейке, после зачистки вышел – а коридор незнакомый. Стены вместо зеленого покрашены в синий, лампочки другие, надписи на стенах. Позвонил в руководство Партии – телефон в ячейке был, да ещё и работал. Ответили, сказали куда явиться. Я уж кое-как сориентировался, спрашивал людей. Не очень удивлялись, кстати. Человек появляется из ниоткуда – нечасто, но бывает такое. Пришёл с документами в руководство, там клерк. Спросил номер блока, где я жил, порылся в компьютере – карты Гигахруща у них там какие-то, похоже. Долго рылся, сказал, что такого нет. Похоже, слишком далеко – по отдалённым регионам у них нет данных.
– А отдалённые – это сколько?
– Четыре-пять гигациклов пути. Куда даже поезда не ходят. Где-то такой у них предел обнаружения.
– Ох, надо же… – качнула головой Ольга. – А к нам вы как попали? В Теплицы?
– Там же и определили. Спросили меня, кем работал раньше, у себя в блоке. А я под руководством отца в НИИ Флоры и Фауны ботанику изучал. Диплом, трудокнижку, научные материалы – всё показал. Меня устроили на испытательный срок в ваш Агрокомплекс. Тут-то я и заболел.
Они с минуту черпали ложкой густую белесую жижу в мисках, потом Рудаков продолжил.
– Приходили ликвидаторы и кто-то из НИИ Слизи, я так и не понял. Анализы брали, чего-то меряли, под подушкой бурую слизь искали – ничего. А я просто провалялся две недели в лихорадке и, пардон, с диареей. Потом стало полегче, продолжил работать. Следы так и не прошли, думаю – побочное от Перестройки.
– Сергей, а вы… потеряли там кого-то? – полушепотом произнесла Ольга.
– Давно, – поморщился Сергей. – Не думаю, что мой отец пережил тот Самосбор.
– Его не было в ячейке?..
– Не думаю, что такие вещи стоит рассказывать молодым женщинам вроде вас.
– Не думаю, что вы достаточно хорошо меня знаете, чтобы решать за меня. Впрочем, если вам об этом тяжело…
– Ладно, слушайте, – немного резковато бросил Сергей, роняя ложку в полупустую миску. – Мою мать и сестру убили культисты. Чернобожники. Они тоже работали вместе, только на фабрике концентрата. Не вернулись со смены. На следующее утро нас с отцом вызвали на опознание. Заброшенный этаж соседнего блока. Их трупы висели распятые на лестничной клетке. Рядом лежали отрубленные ноги и органы... всё вымазано в слизи. А на стене кровью жирная надпись: “Во имя спасения”.
Ольга положила ложку, её губа дрогнула.
–…Отец после этого тронулся. Купил у каких-то анархистов обрез и по вечерам бродил с ним по блокам в поисках этих проклятых сектантов. В такой ходке он и был, когда Самосбор перекинул меня сюда.
Ольга не смогла заставить себя доесть концентрат. Она с ужасом смотрела на невозмутимо поглощавшего свою порцию Рудакова и сглатывала комок в горле. Перед её внутренним взором стояла Лена – её пятицикленняя дочка. Ольга словно вживую увидела, как Леночка грустно возит по линолеуму сшитую мамой игрушечную крыску и тоскливо смотрит на гермодверь. Надо вечером будет погулять с дочкой.
– Извините, – только и смогла выдавить Статская.
– Ничего, – Андрей встал, поднимая поднос, и указал кивком на дверь. – За работу?
На выходе из столовой они наткнулись на озабоченного Степана Алексеича. Он подозвал их к себе жестом и тихо спросил:
– Вы Анечку не видели? Лаборантку из почвоведов?
– М-м, светленькая такая, невысокая? – припомнила Ольга.
– Точно. Уже вторую смену не выходит на работу. Думал, болеет. Нашёл телефон – дома её тоже не видели. Боюсь, как бы… – он понизил голос до шепота: – Как бы это не было делом рук борщеводов.
– Что? Почему?
– М-м, любят они такое. Нам сверху иногда предостережения поступают. В некоторых строениях Теплицы захватывают борщеманты. Хотят держать монополию на сельхозпродукцию. Так что, кто его знает…
– А почему не чернобожники? – слабым голосом произнесла Статская. – они ведь тоже людей похищают.
– А может, и чернобожники, – согласился заведующий.
У Ольги подкосились колени.
∗ ∗ ∗
Заброшенный этаж. Анечка сидела на полу, прикованная цепью к батарее. Во тьме виднелись лишь слабые очертания закрытой гермы. С потолка капало. Под ней расползалась зловонная лужа. Лицо горело, исчерканное маленькими ножевыми порезами, воспалёнными, гноящимися. Спиной она пыталась прислониться к прохладной батарее, покрытой влажной плесенью, но каждое прикосновение отдавалось болью в рубцах от плетей.
Она то проваливалась в беспамятство, то выплывала из него, разбуженная болью. Болело изуродованное лицо. Болели рубцы на спине и руках. Болело кровоточащее мясо на месте вырванных ногтей. Но сильнее всего болела правая лодыжка, сломанная мучителем в первый же час затянувшихся пыток. Приходя, он каждый раз наступал на неё и давил тяжёлым ботинком, вырывая из неё надсадные хрипы. Кричать она не могла уже давно – голос сорвался ещё в первый день заточения.
Аня пыталась вырваться из самодельных кандалов, но сработаны они были прочно. Замки, сталь, звенья – ни одного уязвимого места. Хрупкой девушке нечего было противопоставить оковам. Она пыталась кричать, звенеть цепями, колотить по батарее, но только зря тратила силы. Надежда умерла. Ее никто не найдет. Не ищи пропавшего – сам попадёшь в опасность. Этому учат с начальной школы.
Гермодверь открылась. Аня звякнула цепью, что-то прохрипела, привлекая внимание – вдруг это хотя бы бродяги из тех, кто собирает барахло по этажам? Пусть изнасилует, плевать – лишь бы сломал чёртову цепь…
Это снова был мучитель. Фигура в балахоне нависла над ней, включив лампу на столе рядом. Грязно-желтый свет упал на надпись «Во имя спасения», написанную её кровью. Анечка опустила голову, сжалась и вся превратилась в жгучий комок страха, отвращения и боли. Она почувствовала, как холодная сталь ножа упирается ей в плечо.
Надрез. Ещё один надрез. Больно. Она плакала, слыша, как садист с чавканьем слизывает с лезвия кровь. Вновь заболела сломанная лодыжка. Анечка осмелилась открыть глаза и взглянуть на неё, но увидела лишь пропитанную кровью тряпку, намотанную на колено, ниже которого уже не было ноги. Не было болящей, истерзанной переломом лодыжки. Абсолютный ужас затопил её разум. Аня взвыла от боли, глядя на тёмный силуэт, и потеряла сознание от удара тяжелым ботинком по лицу.
∗ ∗ ∗
– Оля, хм, я не покажусь бестактным, если задам давно терзающий меня вопрос? – Андрей аккуратно скальпелем срезал слой ткани у основания стебля и поместил в колбу со стерилизующим раствором. – А где вы были эти пять циклов?
– Шесть, – поправила Ольга, взбалтывая свою колбу. – Нет, Андрей, не покажетесь. Это можно назвать затянувшимся декретом. Муж служил ликвидатором, получал паёк за троих, а я следила за ребёнком. Знаете, тяжело растить детей… Но полцикла назад Дима не вернулся.
– То есть?..
– Погиб при исполнении. Ко мне пришёл его товарищ. Лицо – как пепел. Сказал, была зачистка заброшенного завода, где завелись какие-то твари. Поднимать производство же надо и все это… – Ольга вздохнула, сливая раствор и пересаживая вымытый клочок стебля на чашку с питательной средой. – По словам Ивана – ну, который мне рассказывал, – тварей оказалось слишком много. Половина взвода осталась там. Больше он ничего не сказал. Залили ли они всё огнесмесью или залили пенобетоном… Иван отказался говорить. Подозреваю, что они просто сбежали – те, кто успел.
– Соболезную.
– Да… Ничего. Уже легче, – срез с нового растения, новый раствор для следующей каллусной культуры в банк. – Доппайка по потере кормильца нам не хватало – дочка же растёт. Пришлось вернуться на работу. Хорошо ещё Степан Алексеевич помог, восстановил на старой должности. Хотя о чём я – рук всегда не хватает.
– А дочка сильно переживала?
– Вы знаете, нет. Лена ведь росла с мыслью, что у папы работа опасная. Он в любой момент может не вернуться. Можно сказать, она понимала всё это лучше меня. Я-то привыкла верить, что это не про него, что в этот раз, как и в прошлый, пронесёт… А теперь мы с ней в западне. Я всякий раз боюсь возвращаться домой.
– Почему?
– Переживаю. Ведь ребёнок же – надоест сидеть взаперти, выйдет погулять по коридору, а если Самосбор? Как шестилетний ребёнок слабыми ручками запрёт герму?
– По этой логике она её и отпереть не сможет.
– Так ведь отпирается она легко. Дёрнуть один рычаг и вентиль сам раскручивается – чтобы при случае легко было забежать. А обратно – надо за собой тянуть эту стальную пластину. Даже мне нелегко, а тут девочка.
– Да уж… А с яслями почему не сложилось? – задумчиво пробормотал Андрей.
– Да всё потому же, почему и у соседок не оставить. Жена ликвидатора. Никто из блока знаться не хочет. Диме многих приходилось уводить – чужих мужей… сыновей. Куда – не говорил. Но ведь и он же отказать не мог – тогда точно так же кто-то пришел бы за ним. И за нами.
– Дела-а…
– Зато за остальное я спокойна – Лена железно знает, что открывать дверь можно только маме.
Они закончили с пересевом. Теперь нужно было лишь поставить чашки со средой в термостат и через несколько дней получить культуры каллусных клеток для размножения. Аморфную полурозрачную массу, не разделённую на стебли и корни, но способную это делать при пересеве в почву.
Осталось на рабочих растениях-мутантах определить урожайность и, выбрав самый успешный вариант, размножить его клоны из каллусной культуры. Так и проводилась селекция в старых добрых Теплицах.
– К слову, – подумала вслух Ольга, отдавшись за окончанием работ потоку мыслей. – А откуда взялось это название – «Самосбор»? Что в нём собирается? И почему – само?
– Насколько я знаю, есть гипотеза, – Рудаков прищурился, снимая перчатки, – что оно пошло из древних времен, когда устройство Гигахруща было известно лучше. Потом какие-то архивы потерялись, НИИ позакрывались и так далее. А гипотеза в том, что Гигахрущ на самом деле ещё не достроен. И Самосбор – это процесс правильной сборки мегаорганизма Гигахрущёвки. Она как бы пытается найти свою истинную форму, в процессе перестраиваясь и очищаясь от лишнего. Как человек чихает или ходит в туалет. А когда он примет окончательный вид, выдавит всю слизь из своих бетонных пор и смоет с себя лишних людей, оставив только нужных – тогда наступит рай. Тех, кто останется, не возьмёт Самосбор, не убьют отродья, не сожжет борщевик и не раздавит бетон.
– А вы поэт.
– Нет, что вы. Я учёный, – пожал плечами Андрей. – Словом, Гигахрущ – это такая огромная теплица, в которой незримый селекционер так же скрещивает и выводит правильные сорта людей, которые ему нужны. Неудачные гибриды выпалываются, удачные – продолжают род. То, что мы ещё живы – это большая радость. Значит, нам ещё может повезти – мы окажемся в нужной ветви его непостижимой селекции.
– И как… сделать так, чтобы тебя… не выпололи? – затаив дыхание спросила Ольга.
– Нужно делать то, чего он хочет. А чего он хочет – не знает никто. Одни считают, что построить коммунизм. Другие – что засадить всё борщевиком. Для ликвидаторов золотая мечта – очистить Гигахрущ от тварей, а для чернобожников рай – это засилье этих самых тварей, вёдра крови, море слизи и веселья.
Ольга засмеялась, снимая халат. Статская привыкла к мрачному юмору коллеги, и перестала удивляться его цинизму и едким шуткам про культистов. За разговором они вышли из лаборатории и уже подходили к очереди за премиальными овощами. Она отдала талон, бережно взяла из окошка выдачи свой мешок с картошкой и хотела попрощаться, но Андрей окликнул её:
– Оля, постойте! – обернувшись, она увидела, как он забирает помидоры – редкость, положенная кроме партийских только заведующему и СНС-ам. Он улыбался, всё так же неумело и неровно, но совершенно искренне. – Возьмите. Порадуйте дочку.
– Но… я… как же… – Ольга смутилась. Что он делает? Вот так, при всех?!
– Я без умысла, – спокойно отчеканил Рудаков. – Вам сейчас тяжело приходится, а дочке – особенно. Возьмите. Мне пока не нужно. Устройте праздник.
– С-спасибо, – выдохнула растроганная Ольга. – Д-до завтра.
– До завтра, – кивнул Андрей, возвращаясь на выдачу за мешком картошки.
Она уходила. Стройная, полная сил. Волосы, осанка, талия – женщину такой породы нечасто встретишь. Он привычно проследил её путь до конца коридора, где и была её ячейка – он знал, что ей выдали жильё рядом с работой, когда она только устроилась.
Отвернулся вентиль, Статская скользнула внутрь, гермодверь медленно закрылась за ней. Рудаков зашагал, чеканя шаг тяжелыми ботинками, по переплетениям коридоров и лестниц. Он жил далеко. Но в этот раз шёл не домой.
Три пролёта пешком, пятнадцать этажей на лифте, через мрачный коридор вниз, к этажам, заросшим плесенью и мхом, покрытым чёрной слизью и кишащим двухголовыми крысами. Пахло сырой штукатуркой, тухловатым душком протекшей канализации и разложением.
«Они здесь. Они рядом. Они ждут. Они наготове», – шелестел кровожадный шёпот в ушах Рудакова. Зловонный воздух сгустился, запуская щупальца миазмов ему в мозг. Повернулся вентиль, дохнуло застарелой кровью и близкой смертью. Он шагнул к скорчившейся на полу фигуре, ощущая привычный прилив – словно тёплая волна прокатилась от горла по груди и животу и рассеялась блаженной щекоткой в чреслах.
Анечка лежала без движения. У неё не было уже второй ноги, а вместо красивого когда-то лица чернело воспалённое гнойное месиво. Её мучитель присел на одно колено. Он знал, что она слышит. Слышит и боится. У неё нет сил, чтобы закрыться руками, поднять голову или издать хоть какой-то звук. И от этого ей ещё страшнее.
Страх сочился из каждой поры её кожи, смешиваясь с болью и мольбе о смерти. Он жадно пил его, припав губами к воспалённой ране на месте её рта. Её страдания наполняли его силой. Поток видений захлестнул его вихрем картинок: сочащиеся кровью бетонные стены, десятки тел, сросшихся в единый комок плоти, раздувшиеся синеватые тела детей, роскошные цветы из мяса, растущие на кровавых могильниках затопленных слизью этажей.
«Они рядом. Они ждут. Они хотят».
Пляшущие искры на оголённых проводах. Проржавевшие балки заводов. Заклиненные гермодвери и неисправные сирены. Изношенные тросы лифтов.
«Они близко. Они везде. Они с тобой. Они ждут».
Смерть, смерть, смерть. Чернобог простирал над ними свою когтистую длань, то ли собирая жатву, то ли выпалывая сорняки. Выжить могли лишь те, кто знал. Убей или будешь убит. Так было нужно. Включись в эту безумную кровавую игру, и когда-нибудь тебя не возьмёт Самосбор, не сожжёт борщевик и не убьёт пуля. Воцарись над хаосом, если не можешь его победить. Будь готов идти по головам во имя…
Эманации боли, черноты и зла наполнили Рудакова. Он жадно втягивал их едкий запах, словно чёрный дым от догорающей огнесмеси. Ему казалось, что с каждым вдохом он становится выше. В крохотной каморке брошенного этажа стало тесно. Чужеродная мрачная сила побежала по венам. С потолка закапало сильнее – сквозь поры бетона проступали маленькие капельки густой чёрной слизи.
Вынув из сумки нож, Рудаков приставил его острием под подбородок Анечки. Чувствуя, как с каждой секундой её агонии напитывается его чёрная душа, он, криво улыбнувшись, прошептал: «Во имя спасения».
∗ ∗ ∗
– Мам, как вкусно! – восторженно вскрикнула Леночка и поцеловала Ольгу в щеку. – А можно ещё одну?!
– Конечно, родная.
Ольга осторожно отрезала ещё одно тонкое полукружие помидора. Запах свежей сочной мякоти сводил с ума. Женщина чувствовала, как скапливается слюна по бокам от языка. Лёгкая кислинка появилась на языке ещё до того, как она сама попробовала этот деликатес.
Дочка, блаженно закрыв глаза, жевала свою дольку. Статская-старшая катала влажную мякоть по языку и высасывала из неё сок. Блаженный стон сорвался с её уст. Это было невероятно вкусно. Аромат свежести и жизни никак не увязывался с видом потускневших обоев в цветочек, порезанной клеенки и выцветшего линолеума. Лежащие в жестяной миске алые дольки были детищем Теплиц – этого колоссального полумрачного пространства с розовым светом и терпким запахом влажной почвы, так не похожим на запах пыли и штукатурки.
Незаметно для себя Ольга переключилась мыслями на того, кто сделал им такой шикарный подарок. «Страшный научный сотрудник» – вспомнила она и хихикнула про себя. Рудаков своей уверенностью и интеллигентностью мало-помалу покорял её. Прошёл почти цикл со смерти мужа. Боль затупилась, стало свободнее дышать. И мрачноватое обаяние гениального коллеги стало подтачивать её холодную отстранённость.
А эти пятна… Что ж, у Димы тоже хватало шрамов. Многие ликвидаторы с гордостью носят увечья, полученные на службе. У Андрея это другое, но всё же… Такая горькая судьба. Эти следы словно были печатью ужасного прошлого. Он пережил такое и не сломался…
– Мам! А мы погуляем? – вырвал её из задумчивости тонкий голосок.
– Доча, я устала сегодня, – вздохнула Ольга. – Может, завтра?
– Ну пожа-алуйста! – взмолилась Леночка. – До фабрики и обратно!
Фабрика пищеконцентрата была недалеко, всего двумя этажами выше. Саму фабрику они никогда не видели, но развешанные по всем стенам агитплакаты: «Рабочий, старайся перевыполнить норму!», «Контроль качества – ключ к здоровью жителей!», «Увеличим витаминов в пищебрикетах!» – делали фабричный коридор излюбленным местом для прогулок с детьми. Малыши разглядывали цветные картинки на плакатах, а дети постарше учились по ним читать.
– Ладно, родная, только недолго.
– Ур-ра-а-а-а!
Спустя пятнадцать минут они уже шли по цветистой плакатной галерее. Лена останавливалась у каждой картинки и, морща лоб, по слогам читала надписи. Ольга подсказывала, когда возникали затруднения, и хвалила дочку за успехи. Внезапно её внимание привлекла необычная деталь. На одном из плакатов, закрывая фигуру одного из рабочих за станком, была налеплена странная листовка.
«Обмен. Семена, овощи, табак. Блок ДД-42а. Приветствуется наличие биоматериала, спросить Зелёных. Внимание! Вам могут отказать в торговле без объяснения причин!». В углу листовки красовалась эмблема – соцветие «зонтик». Борщевик.
У Ольги пересохло в горле. «В некоторых строениях Теплицы захватывают борщеманты. Хотят держать монополию на сельхозпродукцию», – прозвучал в её голове голос Степана Алексеевича. Она положила руку на листовку, намереваясь содрать, но замерла, раздумывая.
Скольким людям живётся намного хуже, чем ей? Сколько семей вынуждены вместо уборной ходить в бадью, чтобы потом обменять «удобрения» на еду? Даже если борщеводы и собираются захватить Агрокомплекс, то разве их остановит сорванное объявление? Скорее, напротив, разозлит.
Статская взяла себя в руки и выдавила:
– Доча, пойдём. Нам пора.
– Ну ма-ам!..
– Не мамкай! – нервно бросила Ольга, хватая дочку за руку.
А ещё эта пропажа Анечки неделю назад… Нужно будет предупредить заведующего, хотя тот, должно быть, в курсе. Нужна охрана…
Едва она сделала шаг на лестницу, как замерла, стиснув руку Лены.
Внизу на площадке кто-то стоял. Кто-то в чёрном балахоне с надвинутым низко на лицо капюшоном. Сверху не было видно ни маски-респиратора, ни чёрных очков-окуляров, но Ольга была уверена, что они есть. Она слышала в Теплицах разговоры о борщеводах и знала, как они должны выглядеть. Женщина закрыла рот дочери и на ослабевших ногах сделала шаг назад.
Фигура не двигалась.
Ольга судорожно соображала: «Что делать? Бежать к лифту? Но что, если тогда он погонится за нами и заберёт как… как биоматериал? Или идти спокойно, чтобы он подумал, будто здесь кто-то есть? Самосбор побери, почему сегодня этот коридор так пуст?!»
– Ольга? – раздался сверху знакомый голос. – Что вы тут делаете?!
Сверху по лестнице спускался Рудаков. Удивительно, как неслышно он умел ступать своими тяжелыми ботинками. Фигура пролетом ниже вздрогнула и так же беззвучно скользнула вниз. Ольга выдохнула, но все её мыщцы были всё ещё напряжены. Не сводя глаз с лестницы, она ответила:
– Гуляла с дочкой. А вас сюда как занесло?
– Ходил по делам, – задумчиво бросил Андрей, точно прислушиваясь к чему-то. – Кое-что выменивал. Теперь домой. Ух ты, а это маленькое чудо и есть Леночка?
– Я не маленькая! – пискнула девочка, прячась за мамину ногу. – А вы страшный!
– Лена!.. – строго бросила смущенная Ольга.
– Нет-нет, что вы, – горько усмехнулся синелицый учёный. Он опустил взгляд и пристально уставился в ступеньки, точно сквозь бетон провожал взглядом сбежавшего борщеманта. – Устами ребёнка глаголет истина. Однако, вы не против, если я вас проведу? Могу на небольшом расстоянии. А то после происшествия с той лаборанткой… Словом, я беспокоюсь.
– Я как раз хотела попросить, – с облегчением выдохнула женщина, и её лицо озарила усталая улыбка. – А то здесь только что… Андрей, а может, лучше на «ты»?
– С удовольствием.
– Значит, борщеманты… – бормотал Рудаков, меряя шагами жилищную ячейку. – С этим надо что-то делать. Если они правда готовят атаку, то нам крышка. Значит, я потеряю Теплицы, потеряю жатву, потеряю…
Неожиданно, он понял, что потеря Теплиц не будет такой большой утратой, как потеря Ольги. В одиночку он сможет сбежать, исчезнуть, затеряться среди этажей и найти пристанище секты, когда-то обратившей его в веру. Но он не мог оставить её с ребёнком на растерзание этим безумным травникам.
Рудаков продолжал ходить от стены к стене. Нет, конечно, он и сам убивал людей. Он пытал их, держал в застенках неделями. Но с полным осознанием того, что это закон жизни и это то, что требует от него Божество. Он получал за это силу, которой нет у простых смертных. Но цинично убивать людей, чтобы просто пустить на удобрения? Биоматериалы!..
Ольга… Это было необыкновенное существо. Она так и лучилась женским обаянием, и дело не в стройной фигуре и хорошей коже. У неё было что-то в глазах. Что-то настоящее… Человечное.
Он мог попытаться спасти её, попробовать обратить в веру и вместе с ней выживать в этой ужасной селекции. Но знал, что она ни за что на такое не пойдёт. Пытаясь представить, как глубокие синие глаза Ольги наливаются алым сатанинским огнём, он чувствовал отвращение. Никогда раньше он не был столь мерзок самому себе. Последние месяцы он разделил свою жизнь: отдельно наука, отдельно ритуалы. Он впервые в жизни столкнулся с терпением и сочувствием, с пусть неловким, но искренним женским теплом, и эта ласка пробудила сердце кровожадном сектанте-затворнике.
Впервые в жизни Рудаков маялся с такой сложной дилеммой. Он отлично помнил, что после обращения с дороги уже не свернуть. Но готов ли он был? Превратить эту цветущую молодую женщину, мать прелестного ребёнка, в такое же, как и он, полубезумное чудовище?
Он рухнул на кровать. Воспоминания завертели его разум вихрем картинок.
∗ ∗ ∗
…Андрей возвращается со второго рабочего дня в Агрокомплексе. К нему привыкли соседи, его принял на работу седой добродушный завлаб, он уже начал разрабатывать программу селекции на ближайший цикл. Отца, похоже, найти так и не получится. Он всё равно был безумен – долго бы не протянул.
Андрей разогревает безвкусный пищебрикет, ковыряет его ложкой, слушая радио. Передают какую-то чепуху из новостей: зачистки, смерти, увеличение производства. Что-то вселяет смутную тревогу. Он слышит стук в гермодверь, идёт открывать. Тревога перерастает в панический страх, но руки сами собой поворачивают вентиль и тянут пластину на себя.
На пороге стоит отец.
Ошарашенный Андрей молчит, раскрыв рот, пока Рудаков-старший, улыбаясь, мягко проплывает в ячейку и обнимает сына. Не успевает тот произнести ни звука, как взгляд отца становится колючим, радужки вспыхивают алым огнём, а липкая когтистая лапа ложится на лицо Андрею. Скользкая холодная слизь затекает ему в ноздри.
На долгие минуты пропадает всё. Остаётся запах сырого мяса, клубящийся где-то в голове фиолетовый туман и вкрадчивый шёпот: «Они ждут. Они верят. Они с тобой. Они рядом». Фантасмагорические картины плавящихся стен, кровавых бань и гниющей заживо плоти встают перед глазами. Естество чёрной души Хозяина Гигахруща пропитывает Рудакова, открывая ему глаза. Только злой бог мог создать такой злой мир. В этой чёрной почве могут прорасти лишь семена зла. И они прорастут.
Комната вновь проступает сквозь мутную красно-лиловую пелену в глазах. Фигура сидящего перед ним лже-отца размывается в бесформенную кляксу чёрной жижи, из кляксы лепится заново другая фигура – лысый старик со шрамами на лице. Он не представляется. Просто сидит на табурете у кровати обессиленного Рудакова и говорит. Он говорит, а за его спиной возникают другие лица. Одно без глаза, другое с заячьей губой, у третьего огромный лоб, у четвертого вместо кожи чешуя. На каждом из них – отметина.
– Перестройка принесла тебя сюда. Это знак, – рокочущим басом вещает старик. – Все наши братья попали сюда через Перестройку. Судьбоносная длань Чернобога привела тебя к нам. Вся твоя жизнь вела тебя именно сюда. Тебе ещё предстоит сыграть свою роль в деле достройки Гигахруща. Ты сам поймёшь, что тебе делать и как управлять силой. Чернобог поведёт тебя. Чёрная слизь, отродья, иллюзии – всё это отныне твоё. Делай наше дело, и когда-нибудь, возможно, мы встретимся снова. Во имя спасения, брат.
Кости Рудакова плавятся, горит кожа, внутренности словно стискивает колючей проволокой. Он приподнимается на локтях, поворачиваясь в сторону зеркала. В нем видит безволосую голову с проступившими на ней уродливыми синими пятнами и пылающими алым светом злобными глазами. И криво улыбается, произнося:
– Во имя спасения.
…Рудаков вырвался из плена видений. Впереди была лишь одна ночь, чтобы решиться. Действительно ли жизнь вела его все эти циклы к той зловонной каморке в глубине заброшенного этажа, к пыткам и извращенному сладострастию, или всё это – лишь наведенная культистами иллюзия? Может, следует всё же выбрать искренность и человечность? Выбрать жизнь?
Или служение Чернобогу уже подменило его человеческую природу? Неужели не испытывал он блаженство, втыкая нож в мягкую плоть своих жертв? Не возбуждался от запаха застарелой крови? Разве не…
«Они рядом. Они ждут. Они близко».
Он уже позвонил Степану Алексеевичу, повертел диск телефона и сообщил об увиденном Ольгой. Тот пообещал вызвать на смену взвод ликвидаторов для охраны. Только вот что-то подсказывало Андрею, что это едва ли поможет. Оставалось… Оставалось дать бой борщевиковой заразе. Последний бой. Всё-таки последний.
Он провалился в сон, и весь остаток ночи ему снилась усталая улыбка Ольги.
Бродившие между парниками ликвидаторы с автоматами и противогазами совершенно не вписывались в привычный антураж Теплиц. Ольга, окаменев спиной, шла мимо них, не поднимая глаз, к своей родной ЛПУ-1. «Охранников» было около полудюжины. Все они рассредоточились у входа, ещё двое дежурили снаружи.
Рудаков уже был в лаборатории. Лицо его было мрачнее обычного, а глаза запали ещё сильнее. Пока Ольга надевала халат и перчатки, он стоял у термостата с культурами, глядя в стену. Наконец, Андрей произнёс:
– Оля, я… должен кое-что сказать.
– Хм-м?
– Я обманывал тебя. Не во всём, конечно, но кое-что я не рассказал.
– Это про свой вчерашний обмен? – прищурилась Ольга. – У всех свои секреты, я всё могу понять.
– Да, но этот секрет… Он не из тех безобидных тайн вроде курения говняка или продажи борщевикам содержимого сортира. Я… живу двойной жизнью. И для меня важно, чтобы ты…
– Двойной? – Ольга вздрогнула, но до неё дошло. – Ты как отец!
– Нет! – рявкнул Андрей, ломая в пальцах карандаш. И тихо добавил: – Я хуже.
Ольга не понимала. Всё, что она знала об этом мужчине: выдающийся биолог, мизантроп, потерявший близких, ненавидящий сектантов и шатающийся вечером по этажам – складывалось только в одну логичную картину. Но очевидно, ключевой деталью было как раз то, чего она не знала.
– Со мной кое-что произошло, когда я попал сюда. То, что меня изменило. Это была не болезнь, – негромко сказал Рудаков и осторожно взял в руку ладонь Ольги. – Это было… обращение.
– Обращение?
– Ко мне пришли люди. Они сделали со мной что-то… жуткое. И я прозрел. Всё, что было раньше и кроме этого… то есть, как мне казалось… Всё было… – голос Андрея изменился, шея дёрнулась. – Он здесь.
– Что? – оторопела Статская. – Кто?
Вместо ответа он бросился прочь из ЛПУ, обратно к теплицам. Ольга выбежала вслед за ним, и увидела кошмар наяву. Они опоздали. Охрана не помогла. Теплица была захвачена.
Над парниками то здесь, то там поднимались крепнущие на глазах зелёные стебли. Жгучие листья разрастались в стороны, шапки-зонтики соцветий раскрывались, заслоняя тусклые розовые лампы. В Теплицах становилось с каждой секундой темнее. Тела почвоведов лежали у стен без движения – было неясно, живы ли они. В том же состоянии были и ликвидаторы, лишь под двумя растекались лужи крови. Больше никого и ничего не было видно.
Андрей добежал до ближайшего ликвидатора и подобрал лежащий рядом автомат. Неумело держа его, стал озираться в поисках Зелёных. Оглянулся на тело – из раны в шее охранника плавно прорастал борщевик.
– Чёрт, – прошипел Андрей. Когда борщеводы успели перебить здесь всех? И как?! Чутьё сработало слишком поздно, он никого не ощущал поблизости. Теплицы были пусты.
Они тихо крались между парниками. Андрей пытался высмотреть фигуру в балахоне, но в неверном свете тепличных ламп, наполовину скрытых борщевиковыми лесами, трудно было увидеть даже свои ноги. В ЛПУ-1 точно никто не заходил. Значит, либо ЛПУ-2, либо…
Дверь кабинета заведующего вылетела из петель. Вместе с ней рухнул на пол и сам Степан Алексеевич. Он корчился и пытался вдохнуть. Андрей никогда ещё не видел этого статного пожилого человека таким жалким.
– Я предлагаю жизнь, – глухо пророкотал сквозь респитатор голос борщеманта, вышедшего из проёма. – Просто бегите. Прячьтесь. Я понимаю Нам не нужно лишних убийств. Погибли чересчур многие.
Он сказал «просто бегите»? «Прячьтесь»?!
– Я понимаю ваш отказ от сотрудничества – над вами Партия. Вам страшно. Но ещё не поздно спасти жизнь, пока вас… не выпололи. Мои братья прибудут сюда через день или два, и я продержусь, не беспо…
– Да чтоб тебя жижей затопило, гнида ядовитая! – прошипел багровый от страха и ярости заведующий. В следующий миг борщемант шевельнул рукой и Степан Алексеевич завизжал, хватаясь за лицо. Кожа под его пальцами пузырилась и слезала лоскутами. Едкий сок точно кислотой прожигал кость, и добрался до мозга. Заведущий затих.
Но ещё раньше, чем он перестал дёргаться, Андрей выпалил по борщеводу длинную очередь. Пули свистели и рикошетили, срезали в полёте толстые стебли – брызгал во все стороны сок, летели семена и отшмётки листьев. Борщевод не пострадал.
Рудаков готов был поклясться, что несколько пуль попали в цель, прежде чем балахон с непостижимой быстротой растворился во тьме. Паззл складывался. Нечувствительность к боли, безумная скорость – он слышал об этих эффектах борщеводовых наркотиков. Оставалось надеяться, что слухи об их неуязвимости сильно преувеличены.
Ольга! Где она?!
Андрей обернулся в сторону выхода. Ольга, срывая с себя халат, проеденный попавшими на неё при стрельбе едкими каплями, торопилась к выходу. Правую руку она зажала в левой, словно пытаясь погасить боль. Обожглась.
Перед ней вырос борщемант. Просто возник, словно не выскакивал из-под парника. Он просто схватил её за руки. И тогда чёрная ярость вскипела в душе Рудакова. Он кинулся к ним.
Ольга, вопя от боли в обожжённой руке, обернулась к Андрею. Она увидела, как вспыхивают алым огнём его глаза и блуждают по коже фосфоресцирующие синие пятна. Одним десятиметровым прыжком он подлетел к схватившему её борщеманту, целясь в его шею длинными чёрными… когтями?
Борщемант увернулся от отчаянной атаки и, схватив Рудакова за шею, воткнул ему в грудь электрошокер. Несколько секунд «учёный» сопротивлялся току, протягивая когти к лицу врага, но смог лишь сорвать с него маску, прежде чем упасть без сознания.
Упавшая на пол Ольга словно под гипнозом смотрела, как разворачивается к ней фигура, скидывая с головы капюшон. Лысая голова. Половина лица содрана или разъедена почти до кости. Торчит скула и верхняя челюсть, зияет провал носа, бликует на лбу обнажённый белёсый череп. Из глазницы и того места, где должно быть правое ухо, торчит маленькое соцветие-зонтик.
Но хуже была вторая половина. Поседевшая щетина. Несколько знакомых шрамов на щеке и поперёк брови. Всё тот же тёмно-карий глаз.
– Дима? – прохрипела Ольга, позабыв о боли.
Их отправили на зачистку. Давно заброшенная швейная фабрика – десять циклов назад особо крупный Самосбор заполонил этаж тварями. Они обосновались в производственных цехах, и все входы внутрь просто запечатали. Вероятно, все. Карты несовершенны. Что-то могли упустить.
Руководство до конца не было уверено, что завод удастся запустить, но выбора не было. Население, как ни странно, росло. Требовались новые производственные мощности. Фабрику нужно было отвоевать. Они снарядили несколько взводов ликвидаторов из разных блоков, и запустили с разных входов в фабрику. Тогда и начался ад.
Твари были везде. Механизмы, станки, конвейеры – всё было заляпано чёрной жижей. По ржавым машинам скакали какие-то огромные членистоногие твари, жирные черви с зубастыми пастями, похожими на человеческие, ползали по балкам, крылатые, безглазые, плюющиеся ядом и кислотой… Вокруг ликвидаторов закипело море когтей, клацали зубы, сослуживцы на глазах тонули в слизи и вылуплялись из неё новыми тварями, брызгала в кровь, грохот автоматов сводил с ума, даже огнемёты не могли остановить это безумие.
Статский прорывался вперёд, не теряя надежды. Вокруг кишели скользкие тела отродий, бушевал хаос зачистки. «То же, что и в любой Самосбор, – повторял он про себя, стиснув зубы. – Только побольше». Страх, ввинтившийся ледяным сверлом в спинной мозг, никуда не уходил, но ноги механически передвигались, а руки направляли тяжёлое сопло на отродий и лужи слизи, пока товарищи прикрывали спину. Но страх победил.
Страх победил, когда стало ясно, что силы неравны. Тварей не становилось меньше, чего нельзя было сказать о ликвидаторах. Статский остался один, прорвавшись к противоположной стене фабрики. Он успел пасть духом, увидев, как погибают товарищи, как остатки взвода отступают, как летят в копошащуюся массу тварей пеногранаты. И успел воспрянуть, когда увидел приоткрытую дверь.
Прожигая себе путь, он изо всех сил рванулся к спасению. Твари не оставали. В последний миг Дмитрий понял, что этой двери не должно было быть. Её не было на карте. Через неё никто не заходил. Но сомневаться было некогда. Особенно после того, как острый коготь отродья вспорол шланг подачи огнесмеси, и она выплеснулась на него, прожигая химзу и противогаз.
Преодолевая последние метры, он скинул с плеча огнемёт, истекающий жидким огнём и готовый взорваться, и рванулся за дверь, превозмогая невыносимую боль от заживо горящего лица. Он успел захлопнуть герму за собой, когда из-за стены раздался глухой взрыв и душераздирающий многоголосый визг.
Статский кое-как перекатился по холодному бетону, пытаясь сбить пламя. Спустя несколько минут неуклюжих конвульсий, он затушил горящее лицо, не переставая выть от боли. Скрежет кости о бетон вызывал тошноту. От густого чёрного дыма запершило в горле. Он откашлялся до рвоты, попытался подняться на ноги, но рухнул. Боль, усталость, пережитый ужас и раны не дали ему даже разогнуться. Последним, что он видел перед тем, как отключиться, была выходящая из-за угла фигура в балахоне.
Следующие две недели прошли в полубезумной мешанине галлюцинаций и бреда. Иногда он приходил в себя – например, когда ему срезали скальпелем с тела прикипевшую резину химзащиты. Иногда не мог понять ничего – ему снились чёрные окуляры, вращающиеся вокруг собственной оси, щёлканье секаторов, соцветия-зонтики… Скальпель надрезал кожу, а под ней проступал желтовато-зелёный сок вместо красного. Тонкая холодная игла мягко входила в вену, а потом плавились кости и кипела кровь.
Его сопровождали в их центр. Сперва как в госпиталях – на каталке. Эти люди знали скрытые маршруты, как никто. Грузовые лифты, длинные коридоры заброшенных этажей – их никто не видел. К концу месяца Дмитрий встал на ноги. Они начали его учить.
Паломничество к Первой Общине продолжалось два месяца. В дороге он узнал, откуда появились эти общины изгнанников. Когда выведенный учёными кормовой борщевик неконтролируемо разросся, от его токсичного сока пострадали многие. Мутантов изгнали с этажей, и им пришлось приспосабливаться. Они выводили новые сорта борщевика: для курения, ткани и самообороны. Они покупали и воровали технологии, совершенствуя их. Среди них было много умных людей. Все они потеряли старую жизнь лишь по случайности и были вынуждены выживать.
Спустя время, вооружившись и подготовив план, они захватили первую Теплицу. Так у них появилось много материала. Семена, почва, свет. Лаборатории для селекции и генных модификаций. Первые эксперименты по гибридизации с людьми. Они смогли создать симбионт. Человек, способный питаться с помощью фотосинтеза – светом и углекислым газом. Человек со специальной железой, вырабатывающей особый борщевиковый сок – в сотни раз более едкий, чем у исходного сорта – для самообороны. Человек с новым шестым чувством, полученным от растений: чувствующий мельчайшую перемену влажности, температуры, движение воздуха, вибрации…
Общины изгнанников вскоре разрослись за счёт новых отступников – людей, кому не давало возможности выживать неуклюжее и безуспешное правительство Партии. Можно сказать, что именно борщеманты первыми осуществили светлую мечту партийцев – построили коммунизм. Та детская возня в пыли, которую с двумя-тремя светлыми головами на каждую лабораторию устраивают партийные учёные в своих Теплицах, не идёт ни в какое сравнение с реальным прорывом, сделанным изгнанниками-энтузиастами, для которых растениеводство – действительно вопрос выживания.
Партия никогда не даст каждому мусорщику вдоволь помидор. У них никогда не появится для этого достаточно мозгов, людей, почв. Маленькая кучка учёных – каста избранных – не торопясь скрещивает свои растеньица, клонирует и пересевает, получая раз в цикл на полторы картофелины больше. Отдай такую теплицу общине борщемантов и снабди её достаточным количеством биоматериала – и спустя полцикла будет накормлен весь блок. Партия знает об этом. И там, где общины слишком сильны, происходит негласная торговля между номенклатурой и Зелёными. А там, где нет – Партия пытается не отдать свои теплицы и монополию на сельхозпродукцию. Только у неё не получается.
Все эти вещи Дима узнавал по дороге в Первую Общину. Когда они прибыли туда, начался процесс его перерождения. Ещё несколько недель мучительных пыток, пока в его организме прорастало растение-симбионт, интегрировалась борщевиковая железа, он изучал карты и постигал философию. Ему объясняли, как священна жизнь, и как важно при этом выпалывать сорняки. Понимать, когда следует применять силу, а когда – нет. Какой человек заслуживает переработки в гумус, а какому лучше жить. По всему выходило, что простые жители заслуживает лучшей судьбы. А скверной, отравляющей их жизнь, были фанатики – сектанты, партийские крысы, бандиты-тунеядцы. От них нужно было избавляться.
Когда всё было закончено, Статский захотел вернуться. Воссоединиться с женой в одном общем деле, принять её в общину – что могло быть лучшим исходом?! По счастью, именно на эту Теплицу его навели старейшины. «Её нужно захватить, – сказали они. – По нашим данным, в этом блоке орудует представитель Чернобога».
Кровавая пелена бешенства застелила глаза бывшего ликвидатора. В блоке, где живёт его жена и дочь – орудует чернобожник?! Он немедленно собрал оружие и листовки и вышел в путь, наметив маршрут через другие общины.
– Я хотел спасти вас. Я шёл сюда не за Теплицами, а за тобой! – проскрипел Статский, закончив свою историю. – Останемся здесь. Вместе. Я смогу тебя защитить.
– От кого?! – рыдая, крикнула Ольга.
– От него, – он указал кивком на неподвижное тело Андрея за спиной. – Вчера я не смог. Он прогнал меня своей… ментальной дрянью. И я не узнал тебя на лестнице – это ведь ты была? С Леночкой?!
– Он хороший человек! – всхлипнула Ольга.
– Ты видела его алтарь на заброшенном этаже? Ты видела, что он сделал с бедной девушкой?! Видела эти когти?! – рычащий голос Статского дал осечку. В уцелевшем глазу мелькнул страх. – Неужели, ты предала меня? Ты… правда могла уйти с этим… мясником?!
– Я… не знаю… не могу… хватит! – захлёбывалась рыданиями Ольга. – Отпусти меня! Дай мне уйти! Я сбегу! Спрячусь! Дай мне только забрать дочь!
– Она и моя дочь!
– Ты не мой муж! Он мёртв!
– Нет! Я изменился, знаю, но я жив! – с мольбой в голосе хрипел Дмитрий.
– Ты стал чудовищем!
– Я выжил, чтобы вернуться к вам!
– Ты мутант! Отродье! Моего Димы больше нет!
– А он?! – взбесился Статский, приближаясь к ней. – Не мутант? Не отродье?! Он Чернобожник! Ты знаешь, что они делают с женщинами?!
В эту секунду возникшая сзади чёрная рука обхватила его кадык и вспорола его когтями. Хрустнули шейные позвонки. Хлынула кровь вперемешку с желтовато-зелёным соком. Отвратительное лицо-маска с проросшим сквозь череп цветком застыло на секунду, и тело в балахоне рухнуло на залитый кровью пол Агрокомплекса.
Ольга пятилась назад, поскуливая от ужаса. Преобразившийся Андрей – теперь действительно страшный – медленно шёл к ней, тщетно пытаясь изобразить раскаяние:
– Оля. Оля, послушай. Я не виноват. Меня обратили против воли, – его встревоженный голос звучал искренне. Когти втягивались, алый свет в глазах затухал. – Я собирался рассказать тебе. Я хотел тебя спасти. Прости меня…
– Т-ты убил Анечку?
– И не только её, – страдальчески выдавил из себя Рудаков. – Мне приходилось… Это словно нечто, сидящее внутри меня. Оно просто заставляет меня делать это… И иногда я сам верю…
Они ждут. Они хотят. Они рядом.
– Не подходи ко мне.
Они уже вышли в коридор. Ольга пятилась к своей герме, но понимала, что если Андрей не отпустит её, то она не спасётся.
Они алчут…
– Оля, я не хочу так больше. Я хочу бросить это всё, – с надрывом воскликнул Андрей, стараясь перекричать голоса в голове. – Сбежать с тобой и Леночкой куда угодно. Катись к Чернобогу эти помидоры и борщевики, мне плевать. Ты впервые за все эти циклы достучалась до меня! Я понял, что всё ещё человек! Я могу любить! Я могу смеяться! Могу ждать наступления новых суток, чтобы просто увидеть тебя! Оставим это в прошлом – давай спасёмся вместе?! А, родная?
Вместо ответа Ольга завизжала, показывая пальцем куда-то ему за спину. Рудаков обернулся.
Они рядом. Они голодны. Они с тобой. Они хотят.
Из Теплиц вышло тело Статского. Безжизненная голова висела на сломанной шее, в ранах медленно проклевывались стебли. Тело уверенно двигалось к Андрею и Ольге. Одной рукой оно открывало контейнер с семенами. Другая же – грубая ладонь с кислотной железой – нацелилась им в лица.
Они близко. Они очень голодны. Они помогут.
Рудаков сделал шаг. И время остановилось.
Это были не чёрные капли. Это были даже не пятна на стенах. Когда он призвал их, по коридору пронёсся затхлый поток тьмы, густой и липкой, заморозившей воздух. Из стен, потолка, из пола вылезли эти липкие тени, сочащиеся злобой, яростью и болью. Боль их сородичей, которых сжёг когда-то ликвидатор Статский, страх Ольги и отчаяние Андрея…
Они здесь. Они – это ты.
…Дыхание самого Чернобога потушило последний свет жизни в зловещем растении. Споры не прорастают в чёрной слизи. А слизь затопила всё. Бесформенные твари, когтистые руки, водоворот зубов под ногами мёртвого борщеманта, чавканье и рычание – всё это заняло не больше секунды.
Андрей чувствовал знакомый жар в груди, лихорадка кровавой бани участила пульс. Убийство. Смерть. Горящие тела, воспалённая плоть, боль и ярость…
МЫ УЖЕ ЗДЕСЬ.
Кипящая волна кровожадного безумия врезалась в стену человечности. Андрей взял за руку Ольгу. Уехать. Спрятаться. Любить. Забыть обо всём этом. Это было в последний раз. Ради неё.
Брызги крови и сока стекали по бетонным стенам, а истекающие злобой твари, сотканные из мрака и слизи, уставились слепыми зубастыми мордами на него. И стали приближаться.
ЕЩЁ.
Ольга изо всех сил колотила в гермодверь. В ста метрах по коридору позади неё ужасные твари пожирали нелепое окровавленное тело, разрывая его на части. Но она не видела этого.
– Лена! Лена, срочно открой!
Белели кости и хлестала кровь, которую чёрные создания тут же, жадно хлюпая, слизывали со стен. Невыносимо несло сырым мясом – но от тварей ли?..
– Лена!
Щелчок.
– Что случилось, ма…
Ольга проскочила в ячейку, сбив Леночку с ног. Та молча отползла подальше, слишком испуганная видом матери, чтобы плакать. Женщина с усилием потянула гермодверь на себя, заглянув напоследок в коридор. Твари всасывались обратно в стены, оставив в коридоре лишь лужицы чёрной жижи и пару обглоданных костей.
Мать, еле волоча ноги, подошла к девочке и обняла её, прижав к себе. Леночка наконец расплакалась с облегчением, осознав, что на этот раз пронесло. Спустя несколько секунд Ольга встала и побрела к кухонному столу.
Леночка протёрла красные глаза и подняла взгляд на маму. Фигура мамы у стола размылась в бесформенную кляксу чёрной жижи, и из кляксы слепилась заново другая фигура – вчерашний страшный мужчина с синими пятнами на лице. В руке у него был острый кухонный нож.
– Во имя спасения, – ласково прошептал он.
Автор: Александр Сордо
Telegram автора