Греческий вариант
… и тут он слышит по улице уже идёт. Как будто телеги катятся, люди шумят, песни поют голоса пьяные, дурные. Кто свистит, кто блеет, а кто орёт, будто ему руки-ноги ломают. А музыка... музыка как от оркестра на параде, но все инструменты разлаженные, будто каждый своё играет. И всё это мимо дома прёт. В окно глядит, а там ночь, хоть глаз выколи. Тьма такая, будто кто-то окно паклей замазал. Ничего не видно. Страшно стало, но он то, терпел, виду не подал. А потом хруст! Мужик-то не из робких, но тут как будто забор ломать начали, штакетник трещит и голоса то, уже совсем близко, будто за стенкой. Тут он и не выдержал, схватил топор и к двери бегом. Дёрнул резко, аж гвозди из косяка посыпались...
Ну, Вась, не жадничай! — Олег прервал рассказ, потрясая пластиковым стаканчиком — наливай до конца!— В общем вырвал дверь с корнем, а там, представь, никого! Улица пустая, тишина, звуки как ножом отрезало. Как он дверь открыл, так она и повисла на нижней петле. Стоит, топор сжимает, весь красный от злости, а вокруг ни души. Только калитка чуть приоткрыта.
Олег автоматически подставил стаканчик. Я долил ему водки до краёв. Он отпил, втягивая охладившуюся в морской воде жидкость. Федя, нетерпеливо поёрзав на месте, не выдержал.
А что дальше-то было?
Да ничего, — Олег откинулся, глядя в небо, где звёзды едва пробивались сквозь облака. — Вышел, огляделся, обалдел. Домой зашёл, корвалолу накапал. И всё.
Я откинулся на спинку походного кресла, слушая, как трещит костёр, а волны с тихим шорохом накатывают на берег.
И нахрена ты нам это рассказал? — буркнул Жора, почесав бороду.
Так ты дальше то слушай, — Олег закурил, и его голос снова стал размеренным, почти монотонным. — Просто... если бы кто раньше начал такое городить, мы бы на смех подняли. Но тут почуяли, что мутота происходит. Ведь не первый случай.
Он выпустил дым, прищурился на огонь.
Вот, например, рыбаки местные. За год до того сидели у этой самой реки, той, откуда вы воду брали. — Он кивнул в сторону тёмной ленты воды, едва заметной в сумерках.
Сидели они на ночной у реки в низине, камыши впереди качаются, мошкара, солнце уже на той стороне поля садится. Заходит оно за горизонт, сумерки сгущаются. И тут начинается. Слышат как будто барабаны стучат. Без ритма, вроде, а устремлённо так, поднялся один из них на дорогу, оглянулся, а всё равно непонятно откуда звук идёт, только заметил что через стволы деревьев что то мелькает в предночной тьме, и не фонарь, огни, костёр что ли? Плюнул, да вернулся на свое место. Так они и сидели, за поплавками следя, да вот только не долго. Стук не только не остановился, он громче стал, да крики, ой как они крики описывали. Сначала на птиц грешили, протяжные как у козодоев, потом раскатистые стали как смех грудной.
В этот момент ветер принёс резкий, раскатистый гул будто эхо давно случившейся истории. Все притихли. А Олег важно поднял палец, будто звук этот был доказательством его слов.
А главное то поняли мужики, гомон всё ближе. Тут уже второй пошёл смотреть, только влез на пригорок и встал как вкопанный. Со стороны леса, не огни уже были, а зарево алое над лесом и на глазах всё ближе и ближе подходило оно.
Полагаю бежали они от туда пятками сверкая и как водится ничего не видели — уже я не удержался от комментария
Эх, товарищ — пьяно протянул Олег — Ты наших плохо знаешь, напугались конечно, но ни удочки, ни улов, ни водку, там не оставили. По камышам прямо, по низине до первых дворов добежали. Жёнам рассказали. У тех реакция какая знаем мы, «совсем спились» один на всё диагноз. Кстати не пили они почти, бутылки то целые с собой притащили. Жены уже пересказали историю эту народу, тогда ещё многочисленному.
Он снова замолчал, как будто прислушиваясь к шуму волн. Костёр потрескивал, тени плясали, а ветер шептал что-то в ветвях.
Лера, сидевшая до того смирно, расмеялась от пафосности момента, либо от порядочного количества алкоголя в крови. Было понятно, что деревенские страшные истории ее не вдохновляют.
— Я уже столько подобных баек слышала, что можно книгу написать. Ты лучше расскажи, почему отсюда все уехали? Говорят, ещё при Союзе что-то случилось и люди разбежались в ужасе. Ты же местный, должен знать!
Олег нахмурился и ответил, голосом, в котором звучала явная обида:
— Да какая разница. Я вам сколько уже говорю. Люди-то раньше как жили? Расселялись, захватывали всё вокруг. Деревни в каждом медвежьем углу были, дома, огороды, скотина. Всё больше и дальше в леса. А потом раз! В города поехали, как тараканы с тонущего корабля. Оставили эти места пустыми, заброшенными. — Он обвёл рукой вокруг, на дальнем конце мыса виднелись тёмные силуэты полуразрушенных домов, едва виднеющихся в сумерках. — А раз место пустое, то недолго и старым хозяевам вернуться.
— Единственные старые хозяева здесь это греки! — Она улыбнулась, довольная своей эрудицией. — Тут же колония была, их территория. Поселение какое-то, археологи всё раскопать не могут.
Федя внезапно оживился
Да! Грекам это место приглянулось, хорошее для посевов, для жизни, для всего. Был я на раскопках в том году, вблизи Феодосии...
Неа, - запротестовал Жора — У меня уже в печенках твои раскопки, у нас вечер страшных историй а не клуб юных археологов
Грот тут недавно нашли— попытался закончить Федор — Даже морда выбитая из камня на входе осталась. Греческая работа, говорят вроде место было священным ...
— Священным, — подтвердил Олег, кивая — Он снова посмотрел на лес, где тени казались ещё гуще. — Но греки ушли. А потом и все остальные. И теперь здесь только мы.
Ветер снова усилился, пронесясь над костром, и пламя дрогнуло, отбрасывая длинные, танцующие тени. Море шумно вздыхало, а где-то вдалеке, за лесом, раздался едва слышный, но отчётливый звук, чего то...
Все замолчали, прислушиваясь. Даже Федя перестал улыбаться, а Жора нахмурился, глядя в темноту. Тишина стала густой, почти осязаемой, и казалось, что само время замерло, ожидая.
Лера развеяла тишину, весело хлопнув ладонью по тыкве. С вырезанными глазами и освещённой изнутри дрожащим светом свечи. Кто-то из компании явно стащил её с ближайшего огорода. Вопрос только, чей это был огород и как отреагируют хозяева, когда обнаружат пропажу.
Лера улыбалась, её глаза блестели в отблесках пламени
Раз уж на носу Хэллоуин, — сказала она, — давайте я расскажу вам кое-что по-настоящему интересное. Как раз на тему ваших страшилок. Вы знаете, что такое Dance Macabre?
Не дождавшись ответа она продолжила
— В Средневековье, в Европе верили, что раз в год, в ночь на Хэллоуин, мёртвые встают из своих могил. Короли и нищие, молодые и старые, все танцуют один и тот же танец смерти.
Она обвела взглядом собравшихся, её голос стал тише, почти шепотом:
Представьте себе: ночь, луна, могилы открываются, и оттуда выходят скелеты. Они берут за руки живых и ведут их в хоровод. Музыканты играют на флейтах, барабанах, скрипках, но мелодия одна мелодия конца. И все танцуют. Все равны. В некоторых церквях даже были фрески.
Лера усмехнулась и закатала рукав футболки, обнажив предплечье. На её коже чётко выделялась татуировка. Целая процессия танцующих скелетов, застывших в вечном хороводе.
— Вот типа такого, — сказала Лера, проводя пальцем по контурам татуировки. — Это не просто картинка. Это напоминание. Метафора. Люди жили с мыслью, что конец близок. Что все мы смертны. Все мы когда-нибудь станем частью этого хоровода.
Наступило молчание. Только треск костра да шум прибоя нарушали тишину. Жора медленно поднял свой стакан
— За это и выпьем. Не чёкаясь
И одним глотком опорожнил стакан.
— Кстати, а что это за звук у вас постоянно, спать не мешает? — спросил он, оглядываясь по сторонам, как будто ожидая увидеть источник шума.
Олег попытался что-то сказать. Его губы шевельнулись, глаза мутно блеснули в свете пламени, но слова так и не сложились в связную фразу. Алкоголь окончательно сковал его язык, превратив речь в нечленораздельное бормотание. Тогда я взял слово, чтобы закончить мысль за него.
Да это же станция железнодорожная, — сказал я, указывая в сторону тёмного горизонта, где вдалеке тускло мерцали огни. — Там разгрузка идёт, вагоны сцепляют что-ли, может, ещё что -то, вот и слышно иногда.
Мы распрощались, когда темнота стала настолько густой, что казалось, будто её можно резать ножом. Октябрь на море был на удивление тёплым, но солнце садилось рано. Олег был пьян до беспамятства, его шаги спотыкались, а слова сливались в бессвязное бормотание. Я ещё как-то держался на ногах, хотя голова и гудела. Федя, Жора и Лера уже начали расползаться по своим палаткам, и как же я им завидовал. Им просто нужно залезть в свои спальные мешки, а мне с Олегом предстоял долгий путь до деревни через тёмный лес.
Мы пошли вверх по склону. Местность здесь была холмистая, и с каждым шагом сосновый лес становился всё гуще и мрачнее. Ветви деревьев сплетались над головой, не пропуская даже луны, а воздух был пропитан запахом хвои и сырости. Слава богу, Олега тащить не пришлось, он шёл сам, хоть и шатаясь. А вот мне после выпитого и всех этих историй начало казаться, будто в кустах что-то шевелится. То ли шёпот, то ли скрип, то ли просто игра воображения. Но каждый раз, когда я оглядывался на Олега, меня накрывало странное спокойствие. Он шёл, осоловело уставившись в темноту, будто что-то искал по краям дороги.
И вдруг он остановился.
— Греческий грот — сказал он неожиданно, голос его звучал отчётливо, несмотря на пьянство. — И башка там страшная, рогатая, на входе. Из камня высечена, из скалы.
Я вздрогнул, не ожидая от него такой связной речи.
— И знаешь что? — продолжил он, поворачиваясь ко мне с пьяной уверенностью. — Пойдём туда сейчас. Ночью там самое оно.
Я замер. Его слова прозвучали так серьёзно, что по спине пробежал холодок.
— Да хватит, — сказал я, слегка подталкивая его вперёд — Находились сегодня.
Олег что-то пробурчал, но пошёл дальше. Так, шатаясь и иногда останавливаясь, мы за полчаса добрались до деревни.
Олег пошёл к себе домой. А вот мне предстояла ещё одна ночь в будке, так я её называл.
Всё началось с того, что будучи раздолбаем, что так и не смог найти работу сразу после окончания ВУЗа. Отец,окончательно устав от моей бездеятельности, решил убить, так сказать, двух зайцев.
Кто-то из его знакомых рассказал ему о "выгодном вложении", старой базе отдыха на берегу Чёрного моря. Мы и так никогда не бедствовали, но отец загорелся идеей. План был прост: отремонтировать всё на уровне курортных отелей и сдавать домики "москвичам" за бешеные деньги в сезон. Не сказав ни слова матери, он выкупил эту турбазу.
Когда я впервые сюда приехал, то понял, что это было мягко сказать опрометчиво. От турбазы остались только полуразрушенные, прогнившие домики, одно небольшое каменное здание, да единственная более-менее сохранённая сторожка сторожа, который долгие годы уберегал это место от мародёров. А мародёры здесь активно работали, всё что можно было унести, давно уже было вынесено. Остались только голые стены и воспоминания о былом величии.
Мне же предстояло провести здесь как минимум месяц. Моей задачей было встречать рабочих, следить за тем, чтобы грузовики с материалами могли беспрепятственно проезжать на территорию бывшей турбазы, и контролировать, чтобы всё привезённое складывалось в нужном месте. Кроме того, я должен был стать временным сторожем, следить за порядком, пока не начнётся ремонт, а потом следить и за самими рабочими.
Моим единственным напарником в этом деле был пёс, старая, облезлая собака, то ли лайка, то ли помесь дворняги и ленивца, которая большую часть времени дремала в своей будке. Она выглядывала оттуда лишь изредка, когда её что-то действительно заинтересовывало например, звук приближающейся машины или шаги незнакомцев. Но даже её присутствие было лучше, чем полное одиночество посреди ветхих крыш.
Слава богу, здесь хотя бы был интернет слабый, но достаточный, чтобы оставаться на связи с внешним миром. И, конечно, обещание отца, что мой труд будет оплачен.
Я уже почти готов был уснуть. Раскладушка была разложена, мысли медленно уходили в сонное забытье. Ветер поднялся не на шутку. Но вдруг снова донесся тот звук. Что-то раскатистое, неясное, почти физически ощутимое, как скрежет ржавого металла, прокатившийся над лесом громом. Даже безымянный пёс зазвенел цепью, видимо утыкаясь поглубже в будку. Хотя я и догадывался, что это разгрузка на станции, звук был настолько пугающим, настолько чуждым, что остатки алкоголя моментально выветрились из головы, как и желание спать.
Я сел на раскладушке, открыл ноутбук и решил поискать информацию о Хэллоуине. Не потому, что мне не хватало историй, услышанных сегодня. Дело было в Лере. Она мне нравилась, но как начать разговор, увы не знал. Зато я знал о её увлеченности, её страсти к мистике и я хотел хоть немного разобраться в теме, чтобы поддержать разговор, похвастаться эрудицией.
Я нашел видео на тематику хеллоуина, читать что либо было выше моих сил. Спокойный, почти гипнотический голос диктора начал рассказывать об истории праздника. Экран осветил мое лицо синеватым светом, а голос, размеренный и уверенный, вёл повествование о преданиях старины.
"... Самайн, как его называли древние кельты, это праздник, уходящий в глубокую древность. Для кельтов 31 октября было не просто днем, а порталом между миром живых и миром мертвых. Они верили, что в эту ночь границы между мирами стираются, и души умерших возвращаются на землю. Чтобы умилостивить духов, кельты разжигали священные костры и надевали страшные маски, пытаясь отпугнуть злых духов или слиться с ними.
Со временем, с приходом христианства, языческие традиции не исчезли, а трансформировались. Церковь попыталась заменить кельтский праздник своим Днем Всех Святых, с 31 октября по 7 ноября считался временем, когда границы между миром живых и миром мёртвых становились особенно тонкими. Этот промежуток, известный как Allhallowtide (или "Поток Всех Святых"), включал в себя три ключевых дня: 31 октября Хэллоуин (All Hallows' Eve, Канун Дня Всех Святых) В эту ночь, по поверьям, души умерших возвращались на землю..."
Диктор продолжал говорить о мёртвых что приходят в эти дни, о традиции, опять о кельтах, его голос становился всё более отдалённым, словно доносился из другой реальности. Я слушал, но мысли уже плыли, а веки отяжелели. Ноутбук всё ещё светился на коленях, отбрасывая тусклый свет на стены избушки и я медленно проваливался в сон.
В центре светового круга на камне покрытом мхом сидел человек. Его фигура едва выделялась в дрожащем свете но флейта в руках была отчетливо видна. Он играл, а мелодия которую извлекал не была похожа на человеческую. Она вилась как дым от костров обволакивая все вокруг заставляя двигаться в такт даже то что не должно подчиняться музыке. Ветви деревьев скрипели изгибаясь под невидимым ветром тени ползли растягивались а языки пламени танцевали под звуки флейты.
Я хотел приблизиться но ноги не слушались. Музыка становилась громче навязчивее проникая в самую мою душу. Она была живой дышащей сущностью уводящей куда то вглубь.
И тогда я поднял глаза к небу.
Над лесом над огнями над танцующими тенями возвышалась фигура. Огромная почти нереальная ее силуэт четко выделялся на фоне пламени как тень древнего идола.
Он не двигался но казалось что наблюдает. Нет не просто наблюдает а любуется. Лес люди тени все подчинялось его воле все было частью его игры. И я застывший на месте тоже был ее частью.
Музыка достигла пика и мне показалось что я слышу не только флейту но и голос древний многоголосый шепчущий на забытом языке.
Я резко проснулся от громких, настойчивых ударов в ворота. Сердце колотилось, как будто пыталось вырваться из груди, а тело было покрыто холодным потом. В ушах ещё звенела музыка из сна, но её уже заглушал реальный шум, кто-то явно стучал в ворота с силой, будто хотел их выбить.
Я сел на раскладушке, пытаясь сориентироваться. Ноутбук всё ещё светился тусклым светом, экран застыл на кадре с кельтскими кострами. За окном было уже светло, часы показывали полдень. Тем временем удары не прекращались. Кто-то явно хотел, чтобы я проснулся.
Я выскочил из избушки, потирая глаза, и увидел у ворот грузовик с металлочерепицей, окружённый троицей раздражённых рабочих.
— Да сколько можно ждать?! — крикнул один из них, снова ударив по металлу.
— Проспал, — пробормотал я, торопливо открывая замок. — Извините.
— Проспал он— фыркнул другой, сплёвывая на землю, явно учуяв от последствия вчерашней пьянки
Открыв ворота, я отступил в сторону, наблюдая, как они с грохотом выгружают металлические листы. Рабочие ворчали, бросали материалы без особой аккуратности, а потом, не сказав ни слова, забрались в грузовик и уехали, оставив после себя облако пыли и неприятный осадок. Я стоял у ворот, чувствуя, как портится настроение. Совсем забыл, что именно сегодня была намечена доставка. Ведь они и заказчику позвонят, то есть моему отцу, с них станется. Прекрасное начало дня.
Хуже того, я понял, что нужно срочно ехать на станцию, запасы провизии, а главное алкоголя подходили к концу. Мутно вспоминался план, по которому те самые грузчики и должны были меня подбросить до станции. Единственным выходом из ситуации был ржавый велосипед, найденный в сарае. Я сел на него, чувствуя, как натужно скрипит цепь, и покатил по пустынной дороге.
Я бы совсем умер с тоски за прошедшие недели, если бы не два но. Первым но был Олег. Непонятно как очутившийся здесь мой ровесник, в неизменной строительной спецовке, белобрысой головой и казалось потомственно пропитым лицом. Он встретился мне, когда первые грузовики выгрузившие брусчатку уезжали со двора. Я сначала принял его за отбившегося грузчика. Из за чего тот расхохотался и по свойски представился. Оказалось, он живёт тут один в доме почившей бабушки и ездит на работу вахтами. Удивительно это было по одной веской причине. В деревне, что окружала мои владения, было от силы пять жилых домов и кроме бабушек-дедушек и их питомцев, я не видел никого. Его же такое положение не смущало. Но в редкие периоды пребывания дома он всё же скучал без компании. На этой почве мы и сошлись.
Вторым но была Лера и компания. Как я понял, отпуска у друзей совпали только в эти даты и не найдя более приемлемых по финансам вариантов, они решили «дикарями» поехать на море, всё ещё тёплое в это время. Не знаю почему выбор пал на такое захолустье, но рад я был без меры когда в очередной раз спускаясь к пляжу я увидел старую Ниву и три цветастые палатки. Вскоре из одной вылезла тонкая станом девушка, а дальше знакомство, посиделки у костра, пьянки, Лера в купальнике...
Приятные воспоминания, вырвали меня из реальности на несколько минут, поэтому я не сразу распознал странность окружения. Деревня была мёртвой. Ни души на улицах, даже собаки исчезли из своих будок. Ветер гнал по земле сухие листья, да где-то вдалеке каркал ворон. Атмосфера была такой, будто все жители испарились, оставив после себя лишь тени прошлого.
Я ехал и не мог понять, от чего и так не плещущая жизни деревня так помрачнела.
У последнего дома на окраине деревни сидела бабушка. Она была маленькая, худая, с морщинистым лицом и пронзительными серыми глазами. Рядом с ней лежала потёртая сумка, а сама она сидела на лавочке у ворот, будто ждала кого-то. Её я знал, Василиса Петровна, жила одна, говорила что сын в городе, приезжает изредка. Знакомству с ней я обязан Олегу, хоть та его и не любила, даже видел как крестила как тот обернётся.
— Здравствуйте, а вы чего тут— сказал я, останавливая велосипед.
— Здравствуй, милок, — ответила она, кивнув. — . — Присядь, коли не спешишь
Я присел рядом, чувствуя, как её взгляд буравит меня с тревогой.
— Сын скоро за мной приедет, — сказала она, гладя сумку рукой. — Уезжаю.
— На зимовку? — спросил я, пытаясь поддержать разговор.
— Нет, милок, — она усмехнулась, но в её глазах не было веселья. — На день, два.
Я удивился, но бабушка продолжала, будто не замечая моей реакции
— Слышал давеча?
— Что слышал? — не понял я.
— Вой над горами — повторила она, смотря вдаль. — Когда он звучит, это к беде. Раньше здесь часто его слышали. Люди исчезали.
Я замер, слушая её.
— Это всё Веллес — продолжила она, понизив голос. — Старый наш хозяин. — продолжила она, понизив голос почти до шёпота. — Ещё до крещения тут почитался. Хозяин лесов, скота, да и душ человеческих. Четыре раза в год такой вой случается: на Святки, на майский день, на Иван Купалу и в конце сбора урожая. Говорят, он по ночам ходит, стада свои собирает. Души заблудших, нечисть Кто попадёт под поток этот, те исчезали с концами. Кто-то потом воротался, эх, да лучше бы и не воротался вовсе.
Поток. То же слово что мне запомнилось из видео, только вот только не про святых говорила бабушка. Оказывается она здесь кладезь историй о деревенской мистики, это уже не Олеговы бредни, хотя я не мог не отметить схожесть мотива.
Она посмотрела на меня лукаво, и я не понял, шутит она или говорит серьёзно.
Ага — только и смог сказать я.
Давненько он так сильно не гремел, я уже и не помню, было когда так., плохо будет ой, сердце чует, уходил бы ты —
И все как я погляжу того же мнения — я обвёл рукой пустующие дома
Помнят люди, как не помнить — она в миг погрустнела — лет как сорок назад...
В этот момент подъехал старый "Москвич". Из машины вышел мужчина лет пятидесяти, с усталым лицом и тяжёлым взглядом.
— Мам, пора, — сказал он, открывая заднюю дверь.
Людмила Петровна встала, взяла сумку и обернулась ко мне:
Подвезите его хоть до станции, — попросила она сына, кивнув в мою сторону.
Не могу, мам, — ответил он, качая головой. — Места нет.
Береги себя, милок. Не ходи в лес.
Я понял, что он не хочет связываться. Бабушка села в машину, и "Москвич" медленно тронулся с места. Я остался стоять на дороге, глядя им вслед, пока машина не скрылась за поворотом. Атмосфера стала ещё более гнетущей. Сын явно устал от своей матери, но в его глазах читалось и что-то ещё, будто он знал, что она не в себе, но не мог ничего поделать. А я остался один, с велосипедом, мыслями о горне и странным ощущением, что деревня теперь окончательно умерла.
Велосипед скрипел под моим весом, когда я выезжал из деревни. Единственный доступный транспорт, ржавый и неуклюжий, казался ещё более жалким на фоне пустынных улиц. Дальше дорога вилась через лес, где сосны стояли мрачными стражами, а затем вывела на бесконечные поля. С одной стороны открывался вид на море, но вместо привычного блеска солнца на воде всё затянуло серой пеленой. Погода была пасмурная, ветреная, и воздух пропитался сыростью, предвещающей дождь. Атмосфера давила, как мокрая шерстяная одежда, неприятная и липкая.
Не прошло и часа с тех пор, как я выехал к «цивилизации». Станция встретила меня пустотой. Перрон был как будто заброшен, только ветер шуршал мусором по ржавым рельсам, а в воздухе висел резкий запах креозота. Я зашёл в маленький, единственный на километры супермаркет, где тусклый свет лампочек едва освещал полупустые полки. Набрал провизии и пару бутылок водки, подумал и взял ещё пару бутылок вина.
—Что у вас тут гудит? — спросил я у продавщицы, женщины лет пятидесяти с усталым лицом. —Наверное, глохнете от этих звуков?
Она посмотрела на меня непонимающе, затем перевела взгляд на мою корзину, полную алкоголя, и закатила глаза.
Я заплатил и вышел, запихивая покупки в рюкзак. Теперь он давил на спину, напоминая о том, что обратный путь будет не таким лёгким. Небо темнело, и опять усилился ветер. Проезжая мимо поля, я разглядел песчаный мыс, а на нём место, где остановились туристы. Вдалеке на пляже горел большой костёр, его огонь привлекательно дрожал на ветре. Я остановился. Мысль о том, чтобы вернуться в одинокую избушку, показалась невыносимой. Вместо этого я решил сразу поехать к стоянке.
Спуск через подлесок был крутым, и велосипед набирал скорость. Тормоза скрипели, едва сдерживая движение. Я боялся, что они не сработают, но в конце концов выкатился к берегу, где вдали уже чётко виднелся огонь костра, манил теплом и обещанием компании.
Я стоял на краю обрыва, когда заметил их на холме. Олега я узнал по спецовке, он шёл впереди, а за ним двигались двое. Знакомые туристы? Они поднимались вверх по склону ближайшей сопки, к которой вверх вела дорога сквозь сосновый бор. Я попытался их окрикнуть, но никто не обернулся. Они продолжали идти, будто не слышали меня.
И куда они? Неужели Олег повёл их показывать Грот, о котором говорил ночью? Вот это мне как раз было на руку, скорее всего Лера осталась в лагере одна. Не медля ни минуты, я выехал на прибрежную дорогу и поехал в сторону стоянки.
Не доехав и половины пути, я услышал его. Он начинался как обычно, я сначала не отреагировал, но звук, похожий на горн, разросся, набирал силу с каждой секундой. В этот раз не громкий, а пронзительный, будто он вибрировал не в ушах, а внутри черепа. От него сводило челюсти, а по коже ползли мурашки. И теперь я чётко понимал его источник с высоты за моей спиной.
От боли в ушах я резко развернулся, потерял равновесие и съехал в придорожную канаву. Холодная вода ударила мне в лицо. Я еле смог перевернуться, видя, как кроны дрожат на ветру в такт рвущемуся во всех тональностях звуку. Мышцы занемели, не давая возможности даже пошевелить пальцем. Хотелось спрятаться, зарыться как можно глубже, лежать в мусоре и вонючей воде в позе эмбриона, лишь бы неведомое не заметило меня, прошло мимо. Так и лежал там, скорчившись от ужаса, не в силах убрать с лица пропитанную гнилью тину, пока трели последнего отзвука не растворились в небе. Чувствуя, как возвращаются ощущения, я начал выбраться, пытаясь унять дрожь, как будто инстинктивное ощущение опасности никак не могло меня отпустить. С трудом выбравшись, я вытянул велосипед из канавы. Сломан, колёса погнулись, а цепь порвалась и так и осталась лежать на дне.
—Всё, с меня хватит — выдохнул я, бросив велосипед на обочину.
Вдалеке, на дальнем холме, едва различимые в сгущающихся сумерках, маячили очертания деревни: низкие дома с покосившимися крышами, обветшалые заборы да одинокий фонарь, который так и не загорелся. Сердце всё ещё колотилось, отдаваясь набатом в ушах. Мне нужно было как минимум переодеться, а как максимум уезжать отсюда нахрен, и последнее хотелось сильнее всего. Я плотнее натянул рюкзак на плечи и двинулся напрямик в деревню, наверх, через лес.
Каждый шорох заставлял меня вздрагивать. Пережитое потрясение расшатало мои нервы или же усилило восприятие, ведь теперь звуки были не такими, как ночью. Тогда они казались плодом разыгравшегося воображения, неясными, расплывчатыми, будто рождёнными из тумана и страха. А сейчас каждый треск ветки, шуршание листвы под ногами, далёкий крик птицы отдавались слишком реально, слишком осязаемо. Они складывались в ритм. Казалось, лес дышит в такт чему-то. К тому же чувство, что кто-то наблюдает за мной, стало невыносимым.
Солнце почти скрылось за горизонтом, и небо налилось густым багрянцем, не просто красным, а кровавым, будто кто-то выплеснул на него ведро краски, смешанной с чем-то тёмным. Воздух стал густым, тяжёлым, пропитанным запахом прелой хвои и чего-то ещё, чего-то старого, почти забытого, как запах могильного холма, который вспоминаешь только во сне.
В конечном итоге, добравшись до вершины холма, я оглянулся на лес. Отпустившее меня чувство опасности вновь обдало меня холодным пламенем. Огни. Одни горели как обычный костёр, тёплые, желтоватые. Другие испускали странный, мерцающий свет чего-то иного, не человеческой природы. И тогда снова начал разрастаться звук, в котором уже сквозь всю какофонию лязга и криков умирающих, агонизирующих людей я вдруг чётко различил звук... флейты?! В глазах потемнело. Я опять оказался на земле, не в силах унять дрожь, руками вжимая уши поглубже в череп. Он усиливался, нарастал волнами, и тогда, взяв в кулак всю свою волю, я встал и побежал. Ноги заплетались, я споткнулся о корни, упал на холодную землю. Боль в ноге лишь отрезвила разум. Я с силой сбросил с плеч рюкзак и побежал к уже виднеющейся ограде санатория. Попытался с разбегу перебраться через забор, но нога, пульсирующая болью, меня подвела, и на другую сторону я рухнул кубарем, чудом не разбив голову.
Последние метры до дома я буквально полз, под нарастающий хорал дьявольской флейты. Едва успевая защёлкнуть все замки, прежде чем без сил рухнуть на пол. Спиной я прижался к стене, пытаясь успокоить дыхание. Теперь звук был отчётливым, слишком близким ко мне, но мелодия... я наконец стал её различать. Ноты скользили, извивались как змеи, заползая в уши, выжигая всё человеческое.
Рука дрожала так сильно, что пальцы едва слушались, когда я пытался достать телефон. Нужно было вызвать помощь, полицию, МЧС, пусть увезут меня, пусть это лишь галлюцинация, пусть скажут, что я сошёл с ума. Но экран оставался чёрным. Телефон не реагировал, разбился при падении или сел, умер ещё от влаги в канаве. Какая, к чёрту, разница?! Я швырнул его в сторону, услышав, как корпус трескается о стену. Горло сдавило так, что слёзы сами собой полились по щекам, но я даже не пытался их стереть. Страх, усталость и это проклятое чувство беспомощности давили так, что казалось, сейчас грудная клетка лопнет как перезрелый плод. А звук флейты всё нарастал, заполняя собой весь мир.
И тогда дом содрогнулся.
Сначала я подумал, что это ветер. Но нет, это были шаги. Множество шагов. Шлёпки ладоней по крыше, скребущие звуки по стенам, будто по крыше дома, по стенам проносилась толпа невидимых людей. Я прижался к полу, зажмурился, пытаясь не слышать, но звуки проникали сквозь тонкие стены, сквозь тело, сквозь кости.