Дядя Леня вернулся в Енотовск

— Дядя Леня!

Крик был не радостным, не звонким, а сдавленным, как будто вырвался наружу после долгой задержки внутри. Леонид, только что переступивший порог, замер в прихожей старой енотовской «двушки», на мгновение ослепленный контрастом между пасмурным днем за спиной и темнотой чужого дома. Он приехал туда, куда его направили из органов опеки после всех первичных, оглушающих своей бюрократической жестокостью формальностей. «Прямиком по адресу проживания ребенка, — сказала усталая женщина по телефону. — Там социальный работник вас встретит, даст список документов. Главное сейчас конечно же ребёнок». Он понял. Нужно было приехать в этот дом, этот ещё тёплый склеп памяти его сестры, увидеть племянницу и начать бесконечный путь по кругам ада под названием «оформление временной опеки».

Виктория стояла в дверном проеме в гостиной, сжимая в руках потрёпанного плюшевого барса. Ей девять, такая худенькая, бледная, в огромной, не по размеру футболке и в этом лице, в широко распахнутых, полных не то страха, не то надежды глазах, Леонид с внезапной, острой болью увидел свою сестру. Ту самую, Катю, в том возрасте, когда она гоняла с ним по этим же самым дворовым грязям, с такими же смеющимися или плачущими серыми глазами. Генетика все же чудовищный художник, скопировавший прищур, форму бровей и даже манеру поджимать губу в одну точку.

— Здравствуй, Вика, — выдавил он, и его голос прозвучал хрипло и незнакомо даже ему самому.

Он редко видел её. Вживую только лет пять назад, когда приезжал на последний юбилей к матери. Потом редкие, неловкие видеозвонки по праздникам, где он из-за плохого соединения в горах или в аэропорту кричал «С днём рождения!», а она молча кивала, глядя в камеру. Он был для мифическим «дядей из центра», который присылает странные, но крутые подарки.

— Леонид Андреевич? - социальный работник возникла из кухни, вытирая руки полотенцем - Спасибо, что приехали быстро. Документы на столе в зале. Заявление на временную опеку я подготовила, вам подписать. Потом в суд...

Её слова текли мимо, превращаясь в белый шум. Леонид смотрел на свою крестницу, которая стеснительно переминалась с ноги на ногу.

— Мама с папой... они… — прошептала Виктория, перебивая монолог работницы. В голосе была дрожь, с которой он ещё не смирился.

— Я знаю, солнышко, — сказал он, и сам удивился, откуда в нём нашлась эта ласковость. — Поэтому я здесь.

Его взгляд скользнул мимо Вики, рассматривая гостиную. На книжной полке, среди ярких современных обложек, он узнал корешок. Тот самый, чёрный, как смоль, потрёпанный. Книга про вампиров, из-за которой он в её возрасте боялся подвала. Его книга. Катя её сохранила. А на стене над диваном висели рисунки Вики. На одном из них, самом большом, был изображён не дом, не солнце, а странная, геометричная конструкция из труб и лестниц, уходящая в багровое небо и у подножия этой конструкции была маленькая, одинокая фигурка девочки. Рядом с ней стояла другая фигурка, неясных очертаний, больше похожая на пятно, из которого тянулись длинные, то ли руки, то ли щупальца. Нехорошее такое ощущение, забытое на двадцать лет, ткнуло Леонида под ребро. В этот момент за окном, где-то в промзоне за рекой, пронзительно, как по металлу, завыла сирена заброшенной ТЭЦ. Вика вздрогнула и неосознанно шагнула к нему, ища защиту. Леонид протянул руку и обнял её. Возвращение только начиналось, но оно уже пахло не только горем, а чем-то другим. Чем-то старым. Чем-то, что ждало.

Леонид Воронцов был тренером небольшого, но уважаемого зала каратэ «Самурай» в столице области. Новость застала его за составлением графика соревнований. Звонок из Енотовска, незнакомый голос, слова «авария», «погибли на месте», «осталась дочь». Действия были на автопилоте. Созвонился с своим лучшим инструктором, бывшим бойцом, которого сам и вырастил. «Артем, «Кубок Востока». Ты везешь команду. Всё решаешь сам. У меня семейные обстоятельства. Надолго». «Понял, шеф. Держись», — был единственный ответ.

Дорога в Енотовск на старой, но надежной тойоте была туннелем в прошлое. Асфальт мелькал за окном, а в голове кружились кадры жизни, которые он давно запер в дальний угол, как старые, ненужные трофеи. Как встретил её на курсах первой помощи. Она была медсестрой, с усталыми, но добрыми глазами. Он, всегда такой собранный, ронял бинт, когда она показывала перевязку. Они строили семью тихо, без пафоса купили квартиру в ипотеку. Он всегда хотел мальчика, мечтал, как будет гордиться, глядя на него в ринге. Как назовут Максимом, крепким именем. Он уже купил маленькие красные боксерские перчатки, повесил их на видное место в зале, но случился выкидыш на пятом месяце. А потом тихая, неизбежная пустота между ними. Они разошлись тихо, по-взрослому, продав квартиру и разделив остаток ипотеки. Красные перчатки он выбросил, не в силах смотреть. С тех пор его семьей стал «Самурай». Его дети ученики. Его цель растить чемпионов, а теперь девочка девяти лет. Полная противоположность всему, о чем он мечтал.

«Буду теперь девочку воспитывать», — констатировал он сам себе, глядя на убегающие в туман обочины. «На каратэ её запишу. Будет драться лучше мальчиков. Научится стоять за себя. А может запишу туда, куда она действительно хочет?» Главное сейчас, что ему нужно её забрать, обустроить, защитить. Он въезжал в Енотовск, и дома смотрели на него слепыми окнами. Он парковался у знакомого подъезда, и его рука, привыкшая сжиматься в кулак, слегка дрожала. Он шел забирать не просто сироту. Он шел забирать осколок своей сестры, ответственность, о которой не просил.

Он сделал глубокий вдох, как перед выходом на татами, и нажал на звонок. Его жизнь как тренера Леонида Андреевича осталась за сотни километров. Теперь он был просто дядей Леней и ему было страшно.

∗ ∗ ∗

Процесс оформления временной опеки над Викторией напоминал бесконечный спарринг с невидимым, но безжалостным противником. Леонид Воронцов, привыкший, что на татами четкость побеждает силу, столкнулся с миром, где победа зависела от правильной печати в углу бланка, от очереди в кабинете, от снисходительного кивка чиновника, который смотрел на него, как на очередную проблему.

Он метался между кабинетом соцзащиты в Енотовске и прокуренным кабинетом участкового судьи в городе. Он собирал справки: о несудимости, о доходах, о состоянии жилплощади (фотографии своей просторной трешки в областном центре, заставленной спортивным инвентарем, вызывали у работников одобрительное «О, вы спортсмен!»). Он подписывал бумаги, смысл которых утекал сквозь пальцы от усталости. Всё это время он жил в доме сестры, на наскоро расстеленном на диване спальнике, а Вика в своей комнате, за закрытой дверью.

Виктория была не просто замкнутой. Девятилетняя девочка, пережившая смерть родителей, не плакала навзрыд. Она затихала. Её тишина была густой, звенящей, как воздух перед грозой. Она целыми днями сидела у окна в гостиной или в своей комнате, рисуя. Но боже, какие это были рисунки.

Леонид, принося ей чай или зовя поесть, украдкой смотрел на альбомы. Там не было солнц, единорогов или принцесс. Там был их родной дом изображён с окнами-глазницами, из которых сочилась чёрная субстанция, а в одной из них, на третьем этаже, виднелся испуганный силуэт девочки. Там были знакомые ржавые конструкции складывались в гигантского, многоногого существа, на спине которого стоял крошечный человечек с поднятыми в победе (или в отчаянии?) руками. Но одно существо появлялось чаще всего. Оно никогда не было одинаковым. На одном рисунке был клубок чёрных нитей с десятком глаз. На другом бледная, вытянутая фигура, похожая на мальчика, но с слишком длинными пальцами и ртом до ушей. На третьем просто тень с двумя белыми точками-глазами, из которой протягивались руки, чтобы обнять нарисованную Вику. Подпись: «Мой друг. Он не хочет, чтобы я боялась».

Самое жуткое, что в этих мрачных композициях была несомненная одаренность. Чувство перспективы, игра с светотенью, выразительность линий. Ужас был талантливо изображён. Это пугало Леонида больше, чем сама тематика. Страх темноты был её главной, явной уязвимостью. Первую ночь он услышал тихий звук из её комнаты в виде скрип половицы. Встал, подошёл. Дверь была приоткрыта. Вика сидела на кровати, обняв колени, и смотрела в угол, погружённый во мрак. Свет от ночника-проектора, разбрасывающего по стене безмятежных морских коньков, дрожал у неё в руках.

— Вика? Что случилось?

— Там, — прошептала она, не отводя взгляда от угла.

Леонид, тренер, боец, вошел, щёлкнул выключателем. Угол был пуст. Просто шкаф, просто тень от высокой спинки кресла.

— Видишь? Никого.

— Хорошо, — ответила она с леденящей уверенностью.

С тех пор в квартире горел свет везде: в коридоре, в туалете, в ванной. В её комнате ночник был обязанностью. Однажды вечером, когда они оба уже лежали, в доме отключили электричество была плановая авария в районе. Леонид услышал не крик, а тихий, животный всхлип, а затем стремительный топот босых ног. Через секунду Вика влетела в его комнату, вскочила на диван и вжалась в его бок, дрожа мелкой дрожью. Она пахла детским шампунем и страхом. Он, неловко, положил руку ей на плечи.

— Всё в порядке. Через час включат.

— Час много, — выдавила она из себя.

Наконец, в один серый день, судья, не глядя, поставила последнюю печать. Леонид Андреевич Воронцов был официально назначен опекуном несовершеннолетней Виктории. Он получил папку с документами и ощущение, что на него надели невидимый, невероятно тяжелый рюкзак. Вечером того дня он сидел на кухне, разглядывая эту папку. Вика вышла, встала в дверном проеме.

— Значит, теперь ты мой опекун? — спросила она, ковыряя край джемпера.

— Да, — кивнул Леонид. — Теперь мы едем ко мне. В город. Там всё по-другому.

— А «Самурай» — это твой клуб?

— Да. Ты хочешь посмотреть? Может, запишешься? Научишься постоять за себя.

— Я не хочу драться, — тихо сказала она. — Я хочу рисовать и я не думаю, что Оношка отпустит меня так просто. Он же мой друг. А друзей не бросают.

Она повернулась и ушла в свою комнату, оставив дверь открытой. Оттуда падал желтый свет ночника. Леонид остался сидеть с папкой в руках, понимая, что оформить бумаги было самой легкой частью. Возвращение в Енотовск было похоже на погружение в давно забытую, но все еще живую воду. Он заходил в местный магазин «Уют» за хлебом. Две женщины у кассы, с лицами, вытянутыми от волнения, шептались:

— ...опять этот Семён Кузьмич пропал. На три дня. Весь дом на уши!

— Ага, а вчера вернулся. Молчком. Иду к нему, а он как стеклянный. Глаза не видят. Спросила, где был мычит, что в лесу грибы собирал. В ноябре-то!

— Говорят, опять эти бродячие стаи... Собрали бы уже, господи...

«Пропал, но вернулся не такой». Фраза вонзилась в Леонида, как заноза. Он вспомнил лето 2001-го. Тогда тоже пропал мальчишка с их улицы, Юрка Клюев. Нашли его через сутки в канализационном колодце возле промзоны. Он был жив, но на вопросы не отвечал, только смотрел в одну точку, а через неделю его семья спешно съехала из города. Тогда все говорили о маньяке или о том, что «ребёнок травму получил». Леонид и его компания знали правду. Они видели, как Юрка, за неделю до исчезновения, с восторгом рассказывал, что нашёл классную тайную базу и нового друга.

Леонид начал листать местную газету «Енотовский вестник», купив в киоске. Истеричные заголовки кричали: «ВЕТЕРИНАРНАЯ СЛУЖБА ОБЕЩАЕТ РЕШИТЬ ПРОБЛЕМУ БЕЗНАДЗОРНЫХ ЖИВОТНЫХ», «ПОЛИЦИЯ ПРОВОДИТ РЕЙДЫ ПО МЕСТАМ СКОПЛЕНИЯ ПОДРОСТКОВ». Ни слова о пропавших и вернувшихся. Только о собачьей угрозе и профилактике. Точно так же, как и тогда.

Одним вечером Вика, обычно молчаливая за ужином, неожиданно подняла глаза на Леонида.

— Дядя Лен, а ты в доме старом бывал? Той, что за рекой, с высокой трубой?

Леонид похолодел.

— Бывал. Давно. Это опасное место, Вик. Туда ходить нельзя. Стены могут рухнуть.

— Но там не страшно, — сказала она с лёгкой, непривычной улыбкой. — Там моя подружка живёт.

Ложка выпала у Леонида из руки, с грохотом упав на тарелку.

— Какая подружка?

— Оношка. Я тебе про него рисовала. Мы с ним играем. Он такой смешной, умеет превращаться. Показывает картинки на стенах, из ржавчины и пыли. Говорит, что скучал. Что раньше с ним другие дети играли, но они выросли и забыли, а он не забыл.

Конечно, Леонид не забыл тот теплый пыльный воздух заброшенной комнаты. Не забыл шёпот из шкафа, обещающий самые лучшие игры. Не забыл восторг и пьянящее чувство тайны, которое они, дети, разделяли с этим существом. Не забыл, что когда Женя пересказывал нам серию Человека-паука и сказал, что испугался гоблина зеленого (похож на старуху Шапокляк только зеленый, это со слов Жени), а в углу комнаты на следующей день шевельнулась тень, принявшая на секунду ушастый, зловещий силуэт. Тогда дети испугались, но Оношка быстро снова стал милым и забавным. Он извинился. Он сказал, что это шутка.

— Он сказал, что это шутка, — вдруг вслух проговорил Леонид, даже не осознав этого.

Вика оживилась.

— Да! Он часто шутит! А ты откуда знаешь?

Леонид не ответил. Он смотрел на её лицо, озарённое наивным доверием к этому другу. На том же месте, с тем же выражением, когда-то сидела его сестра Катя, а рядом он сам. В ту ночь Леонид долго стоял у окна, глядя в сторону промзоны, где в темноте угадывался мрачный силуэт трубы. В городе воцарилась тишина, лишь изредка нарушаемая далёким воем, который можно было принять за собачий, но Леонид знал. Это не собаки. Это знакомство. Это зов.

Чтобы спасти крестницу, Лене придется собрать старую компанию друзей детства. Имена всплыли из глубин памяти, как утопленники: Женя Толстый - добряк и изгой, которого травили в школе; бесстрашный Саша, лазивший по развалинам выше всех и Илья Тихий - замкнутый мальчик из семьи алкоголиков, живший на краю. Где они теперь? Разбросанные жизнью, наверняка забывшие Енотовск и его детские кошмары так же, как забыл он. Придётся их найти. Выдернуть из их налаженной взрослой жизни и заставить их снова встретиться лицом к лицу со своими страхами.

Леонид сглотнул комок в горле. Он сам даже боялся, не абстрактно, а конкретно. Он боялся темноты под кроватью, от которой его спасал только ночник до пятнадцати лет. Боялся того самого, с детства врезавшегося в память рычания из-под половиц. Боялся клоуна с воздушными шариками, образ которого был для него воплощением предательской, зловещей ложной радости. Оношка знал об этих страхах. Он их лепил.

Леня подошёл к столу, отодвинул папку с опекунскими документами и достал телефон. Его пальцы замерли над экраном. Первым нужно было найти Сашку. Он, наверное, в соцсетях, возможно. Леонид глубоко вдохнул, набирая в поиске «Александр Ермаков». Поиск выдал несколько Александров Ермаковых, но нужный он нашёл почти сразу.

Александр Ермаков. «Иду туда, где тихо. Экспедиции. Выживание. Пейзажная фотография».

На стене сплошные фото гор, лесов, бескрайний тундр и разбитых палаток под хмурым небом. Леонид пролистал вниз. Посты были редкими, лаконичными: координаты, температура, впечатления одним предложением. Никаких личных подробностей. Последний вход в сеть: 3 месяца назад. Последний пост был датирован тем же днём. Снимок предрассветного неба над безымянным озером в Карелии. Подпись: «Тишина стала слишком громкой. Возвращаюсь. Ненадолго». Он нашёл старый номер телефона в своих архивах. Цифры, которые не набирал двадцать лет. Вышел на балкон. Холодный воздух ел лицо. Он набрал номер. Гудки. Один, два, пять. Десять. Пятнадцать. Автоответчик. Голос Сашки, но не того, каким он его помнил. Низкий, монотонный, лишённый эмоций, как диктовка координат: «Вы дозвонились до Александра. Оставьте сообщение. Возможно, я вам перезвоню. Возможно, нет.»

Леонид повесил трубку. Набрал снова. Тот же результат. Он послал сообщение в мессенджер, привязанный к странице: «Сашка, это Ленька Воронцов. Срочно. Это про Оношку. Оно вернулось. Отзовись.» Сообщение ушло и тут же пометилось как «прочитано». Через секунду статус «онлайн» сменился на «был в сети только что».

Сердце Леонида упало. Сашка увидел и проигнорировал. Первая ниточка к старой компании не потянулась. Она оборвалась, едва начавшись. Леонид понял, что найти их будет недостаточно придётся вытаскивать и выковыривать из их уютных, налаженных взрослых жизней и начинать придётся не с телефонного звонка, а с личного визита.

Он посмотрел в сторону промзоны. Ветер донёс оттуда протяжный, металлический скрежет будто что-то огромное и ржавое с усилием повернулось в их сторону. Оношка ждало и возможно, уже знало, что Ленька начал искать своих. Оно любило, когда его старые друзья собирались вместе. Так было веселее играть.

∗ ∗ ∗

Лето 2001 года, Енотовск.

Жара стояла недвижная, пахнущая раскалённым асфальтом и сладковатой гарью с промзоны. Компания из четырёх пацанов Лени, Жени, Саши и Ильи болтались на пустыре, тыча палками в ржавые банки. Скука была их главным врагом, пока Саша не указал пальцем:

— Смотрите, цыгане!

Из-за угла барака выскочила маленькая, щуплая фигурка в грязных штанах и огромной, не по размеру футболке. За ней, с гиканьем и свистом, гнались трое подростков постарше, смуглых, в ярких юбках и жилетках. Один размахивал плетёным кнутом.

— Держи вора! Украла! — неслось вслед.

Фигурка, мелькая босыми ногами, рванула через пустырь прямо к ним, а затем свернула в узкий проход между заборами, ведущий в самое сердце промзоны к свалочным горам и скелетам цехов.

— Куда это она? — удивился Женя.

— Не «она», а «он», — буркнул Илья, который всегда всё замечал. — Я видел лицо. Мальчик. И не украл он ничего. Они наверное просто гоняют.

— Так, стоп, — Леня, самый решительный, уже сделал шаг вперёд. — Чего гонять-то одного? Давайте посмотрим.

Не как герои, а скорее из того же чувства скуки и смутного подросткового несправедливости, они двинулись вслед. Проход вывел их на задворки старой, довоенной постройки в виде двухэтажного кирпичного дома с выбитыми окнами, похожего на череп с пустыми глазницами. Цыганские подростки не пошли за забор так как они знали, куда ведёт эта тропа. Они постояли, пошумели и ушли, плюясь в сторону развалин.

Мальчишка исчез, но он не мог просто испариться. Они зашли внутрь. В доме пахло плесенью, мочой и чем-то ещё таким сладким и прелым, как забродившие ягоды. На втором этаже, в комнате, где когда-то была детская (об этом говорили остатки синих обоев с клоунами), стоял огромный, почерневший от времени дубовый шкаф. Его дверь была приоткрыта на волосок.

— Эй, ты там? — тихо позвал Леня. — Вылезай, они ушли.

В ответ тишина. Потом едва слышный шорох, будто кто-то перебирает сухие листья. Сашка, самый любопытный и бесстрашный, толкнул дверь шкафа. Там, в глубине, среди висящих лохмотьев старой одежды, сидело Оно.

Сначала показалось, что это тот самый мальчик, сбежавший от цыган, бледный, с огромными, как у совенка, тёмными глазами, всклокоченными тёмными волосами, но в следующий миг черты смягчились, стали тоньше: появилось что-то девичье в изгибе щеки, в длине ресниц. Оно было похоже одновременно на бледного мальчика и на хрупкую девочку. Ребята переглянулись в непонимании.

— Привет ребятишки, — прошептало существо.

Его голос окончательно сбил их с толку. Он вибрировал, будто девочка пыталась говорить басом, а мальчик тоненьким голоском. Он звучал не из горла, а отовсюду сразу и из углов комнаты, и из-под кровати и изнутри их собственных карманов.

Ребята не убежали. Их сковало не ужасом, а абсолютным, первобытным изумлением, что чудо — вот это настоящее, вонючее, пыльное, страннополое чудо в заброшенном доме.

— Кто ты? — спросил Женя, так и не решив, к кому обращается. — Мальчик или девочка?

— Вы будете со мной играть? — отозвалось вопросом на вопрос оно, и его вибрирующий шёпот на секунду стал мелодичным, почти певучим, чтобы в следующее мгновение снова огрубеть. Ответа на их вопрос так и не последовало.

И Оношка показало им первую магию. Его форма потекла, изменилась, и из сгустка теней и пыли возник вертолёт, из окурков и щепок. А потом оно махнуло рукой и тени на стене, отбрасываемые разваленным стулом, вдруг ожили и заскакали, как всадники. Это был невероятный фокус. Лучший, который они видели в жизни. Дети были покорены.

— Как тебя звать-то? — спросил Саша, уже представляя, как будет хвастаться перед другими пацанами своим новым знакомым-фокусником.

Существо, чья форма всё ещё мягко колебалась между мальчишеской угловатостью и девичьей хрупкостью, будто задумалось.

— У меня нет имени. Никто меня никогда не называл.

Наступила тишина, нарушаемая только гулом мух и далёким рокотом промзоны. Пацаны понимали, что дать имя это важно. Это как посвятить в свою банду.

— Пылюшка, — первым предложил Женя, глядя на кружащиеся частицы.

— Не, тупо, — тут же отрезал Саша. — Он же не только из пыли. Тень может, а? Теневик?

— Звучит как суперзлодей, — скептически хмыкнул Леня.

Тихий Илья, который всё это время молча наблюдал, вдруг сказал:

— Он же как оно. Ни он, ни она. Просто оно. Мы же так и не поняли.

— Оно это не имя, — возразил Леня, но мысль уже зацепилась.

Они думали ещё минут десять, сидя в пыльной комнате, а существо терпеливо наблюдало за ними, его вибрирующий голосок иногда выдавал одобрительное «М-м-м...» или задумчивое «Э-э-э...», когда вариант был особенно плох.

— Оноша? — осторожно предложил Женя.

— Блин, да почти! — Саша щёлкнул пальцами.

— Оношка, — громко и чётко произнёс Леня, обращаясь прямо к существу в шкафу. Остальные переглянулись. — Теперь ты Оношка. Нормально?

Существо замерло. Его текучая форма на миг стабилизировалась, приняв на секунду облик обычного, чуть грустного мальчика, а затем хрупкой девочки с большими глазами. Его двойной, зыбкий голос отозвался, и в нём впервые прозвучали тёплые, почти радостные нотки:

— Оношка. Да. Мне нравится. Это моё имя.

Они выдохнули. Договор был скреплён. Теперь у их тайны было имя и тогда Оношка, уже как именованный член их банды, установило правило своим теперь уже знакомым, хоть и странным, голосом:

— Будем играть вместе, всегда вместе и никогда-никогда не говорите обо мне взрослым. Они не поймут и испортят, и заберут нашу игру. Обещаете?

Они обещали с восторгом, ведь нашли самого крутого, самого странного друга на свете. Они выбежали из дома, а в тёмном шкафу, среди лохмотьев, новоиспечённый Оношка, снова приняв неопределённую, текучую форму, тихо улыбнулось. Оно получило не только игроков, но и имя первый и самый важный якорь в их мире. Игра началась.

∗ ∗ ∗

Найти родителей Жени оказалось проще, чем он думал. Они до сих пор жили в том же «хрущёвском» пятиэтажном доме на улице Шахтёрской, только теперь первый этаж был заставлен велосипедами и колясками. Дверь открыла пожилая, полная женщина в цветном халате. В её глазах, обведённых глубокими морщинами, Леонид с трудом узнал маму Женьки, что всегда выставляла на подоконник остывать пирожки с капустой.

— Маргарита Петровна? — неуверенно спросил он.

Женщина прищурилась, всматриваясь.

— Боже мой, Лёня? Лёня Воронцов? Заходи, заходи, родной!

Квартира пахла тем же как и много лет назад, луком, лавровым листом и старой мебелью. Но атмосфера была иной, как будто тихой, обжитой печалью. На стене в зале, среди фотографий, висел большой, в чёрной рамке, портрет Жени. Не Женя Толстый, а взрослый, очень худой мужчина в очках, с умными, усталыми глазами и лёгкой, печальной улыбкой.

— Садись, Лёня, — Маргарита Петровна засуетилась, ставя на стол чайник. — Какими судьбами? Слышала, ты в городе, с племянницей бедой.

— Спасибо, да вот приехал разбираться с этой печальной ситуацией. Я как раз хотел спросить про Женю. Где он, как он? — проговорил он, уже догадываясь, но отказываясь верить.

— Женечки нашего нет, родимый. Уже десять лет как. — Голос у неё дрогнул, но слёз не было. Видимо, все они давно выплаканы. — Уехал он от нас, умница была. В Ленинград. Институт там какой-то компьютерный с красным дипломом окончил.

Работал программистом, кажется. По всему миру его мотало то в Америке был, и в Японии. Всё фотографии присылал. Худой такой, из себя весь вытянулся. — Она вздохнула. — А умер-то от астмы. С детства ведь задыхался, помнишь? Или он, наверное, при вас мальчишках стеснялся. В чужом городе, в больнице одной приступ случился.

Она говорила монотонно, заученно, как отчёт. Леонид сидел, ошеломлённый. Женя, которого все дразнили и который боялся больше всех, но всегда шёл за компанию. Который мечтал спрятаться ото всех и спрятался на другом конце страны, а потом и света и умер, задыхаясь, вдали от родных промзон и запаха маминых пирожков.

— Он никогда не вспоминал Енотовск? — тихо спросил Леонид, чувствуя, как рушится один из опорных столпов его плана.

— Редко — Она произнесла это с какой-то старой, затаённой горечью.

— У него остались друзья здесь? Кто-то, с кем он общался? — Леонид делал последние, уже безнадёжные попытки.

— Нет, родной. Все связи оборвал.

Леонид поблагодарил за чай, встал. На прощание Маргарита Петровна взяла его за руку, её ладонь была тёплой и шершавой.

— Ты навести Илью, — вдруг сказала она. — Он тут, в городе. Вон в том доме, через дорогу, в подвальной квартире. Живёт один. Скажи ему, что, Женя всегда хорошо о нём отзывался в письмах.

Леонид кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он вышел на улицу. Светило блёклое осеннее солнце. Он прислонился к холодной стене подъезда и закрыл глаза от осознания что Женьки не было. Не было того доброго, неповоротливого мальчишки, который мог стать голосом разума, якорем. Его страхом был не монстр из детства, а простая, физиологическая нехватка воздуха и Оношка, наверняка, играл и с этим, а теперь этого человека не существовало. Осталась только фотография в чёрной рамке и пустота, которую уже ничем не заполнить.

Его план «собрать всех» дал первую глубокую трещину. Компания невосполнимо поредела. Леонид уже подходил к тому самому дому через дорогу, серому, с закрытыми газетами окнами первого этажа, когда в кармане завибрировал телефон.

— Дядя Лен? — голос Виктории в трубке звучал немного дрожа. — Ты где?

— Рядом. Что случилось? — Ничего. Просто, мы же завтра уезжаем? Социальная тётя сказала, надо собрать вещи для переезда в специальные коробки. «Опись имущества несовершеннолетнего для передачи опекуну». Тут вот так на бумажке написано. Она оставила их тут, а я боюсь одна идти в мамину комнату там темно.

Леонид почувствовал укол вины.

— Хорошо, Вик. Сейчас буду, — сказал он, бросая последний взгляд на подвальные окна дома Ильи. Окна были темны и непроницаемы. Визит придётся отложить. — Начни складывать свои вещи в коробки в гостиной. Я помогу с верхом.

Вечером, после долгого, мучительного дня упаковки Катиной одежды которая ещё пахла её духами, и Вика плакала, складывая мамино платье, в доме воцарилась тяжёлая, вымотанная тишина. Вика, обессиленная, уснула на диване под одеялом. Леонид, пытаясь отвлечься, решил разобрать старый книжный шкаф в углу гостиной, который Катя, видимо, использовала как хранилище всякой всячины и там, под стопками журналов и старых учебников, он нашёл знакомую книжку из детства. Книга была потрёпана до невозможности, корешок надорван, но чёрная, лакированная обложка с вытесненными серебром буквами всё ещё внушала мрачный трепет: «ЗАЧАРОВАННЫЙ МИР: СКАЗАНИЯ УЖАСОВ». Он взял её в руки, и пальцы сами нашли нужное место где книга распахнулась почти посередине, на том самом развороте.

Иллюстрация не потускнела за двадцать лет. Тот же лунный свет, падающий на фасад готического особняка и те же дети. Трое. Они висели за окном, как летучие мыши, вверх ногами, прилипшие бледными лицами и растопыренными пальцами к стеклу. Их глаза были огромными, совершенно пустыми, без зрачков, а из приоткрытых ртов торчали тонкие, острые клыки. Подпись под картинкой кривым шрифтом: «Они пришли поиграть навсегда».

Леонид снова почувствовал тот же холодный ужас, что пробегал по его спине в десять лет. Он тогда неделями боялся ночью смотреть в окно, представляя, как эти существа сползают по тёмным стенам панельных домов напротив и в этот самый миг, когда взгляд его был прикован к иллюстрации, он услышал тихий, но отчётливый звук. Как будто кто-то проводит ногтями по стеклу окна. Леонид медленно поднял голову. За окном гостиной была кромешная тьма. Свет лампы отражался в стекле, превращая его в чёрное зеркало, в котором он видел только своё бледное, искажённое отражение. Звук повторился уже справа со стороны тёмного балкона. Туда свет из комнаты не падал, и окно было просто квадратом ночи. Леонид замер, не дыша и увидел медленно выглядывающие верхние части бледных личиков детей. Их было трое. Они висели там, в ночи, прилипшие к стеклу балконной двери, повторяя позу с иллюстрации с жуткой, невозможной точностью. Растопырив пальцы с длинными когтями и улыбаясь своими клыкастыми ртами. Это длилось одно сердцебиение или два, а потом свет в комнате моргнул и когда он снова зажегся, за окном никого не было. Только чёрная пустота и отражение его собственного лица, искажённого ужасом, с книгой в дрожащих руках.

Леонид резко отшатнулся, захлопнул книгу и швырнул её обратно в шкаф, как раскалённый уголь. Он подбежал к окну, распахнул штору. Ничего, только пустой балкон, показывающий спящий двор.

∗ ∗ ∗

После того волшебного дня в заброшенном доме, Оношка стало центром их вселенной, но вскоре ребята заметили странную вещь: у каждого из них Оношка было разным. Оно словно угадывало их самые сокровенные желания и страхи, подстраиваясь под каждого, как идеальный, но немного жутковатый друг.

Для Ильи Оношка становилось убежищем. Илья, чей дом на краю промзоны всегда гудел от скандалов родителей, искал тишины и покоя. Когда он приходил в заброшенный дом один, что было строго против правил, но он иногда нарушал, Оношка не устраивало шумных представлений. Оно говорило с ним тихим, почти материнским голосом, без той жуткой вибрации.

— Здесь тихо, — шептало оно из темноты шкафа. — Здесь никто не кричит. Здесь только мы.

Саша обожал всё острое, гранёное, экстремальное и Оношка давало ему это.

— Хочешь увидеть настоящую битву? — спрашивало оно своим двойным голосом.

Оно создавало из теней на стене не просто картинки, а целые батальные сцены с монстрами со множеством глаз, с щупальцами из колючей проволоки, с клыками, как у экскаватора. Оно предлагало опасные игры: залезть на самую высокую, шаткую балку в цеху, чтобы посмотреть на мир с высоты дракона, или пройти по ржавому трубопроводу над ямой, полной острых обломков.

— Не бойся, я тебя подстрахую, — ухмылялось Оношка, и под ногами Сашки доски на миг становились твёрже, а ветер слабее. Саша чувствовал себя героем, бесстрашным исследователем запретных территорий.

Для Жени, Оношка становилось верным товарищем, который никогда не дразнил. Оно придумывало для него игры, где сила и ловкость не требовались. Игры в слова, в отгадывание фигур, которые оно лепило из мусора, а ещё оно умело создавать иллюзию пищи. Из старой консервной банки и горстки пыли Женька вдруг чувствовал запах горячей пиццы или маминых пирожков.

— Ты главный, — шептало Лени Оношка, когда они были наедине. — Ты привёл их сюда. Ты дал мне имя. Ты можешь больше, чем они.

Так, по кирпичику, Оношка встраивалось в их детские души, заполняя самые уязвимые места: одиночество, жажду признания, потребность в безопасности, голод по чуду. Оно не было одним для всех. Оно было идеальным другом для каждого. Они не делились друг с другом всеми подробностями своих «особенных» отношений с Оношкой, боясь нарушить магию.

Подарили книгу на день рождения, когда Лени исполнилось десять. Толстый том в твёрдом переплёте желтого цвета назывался «Янтарная книга лучших сказок мира». Это была одна из тех сборных солянок, куда издатели сваливали всё подряд: мифы, легенды, страшные сказки со всего света. Книга пахла новизной и клеем, а картинки в ней были то смешными, то странными.

Леня читал её по вечерам, под одеялом, с фонариком, проглатывая истории о привидениях и сокровищах и вот ближе к концу, после очередной нестрашной сказки про умного портняжку, он наткнулся на ту самую. Заголовок кричал готическим шрифтом:

ГОЛОС ИЗ СТРАНЫ БЕССМЕРТИЯ
Жил-был когда-то на свете человек, у которого была одна единственная мечта - стать богатым. День и ночь он думал об этом, и наконец его молитвы были услышаны Богом, он разбогател.
Много имея, много можешь и потерять, поэтому богачу была просто невыносима мысль о смерти: «Вдруг и умру, и все мои богатства достанутся другим» -  подумал он. И отправился искать землю, где нет смерти. Он много путешествовал и, куда бы ни приезжал, спрашивал, умирают ли здесь люди, и всегда слышал один и тот же ответ: «да». Наконец он попал в страну, где люди даже не знали значения слова «смерть». Наш путешественник очень удивится и спросил:
— Тогда в вашей стране должно быть очень много жителе, если никто не умирает!
— Нет, - ответили ему жители, - у нас не так много жителей, потому что время от времени люди слышат голос, который зовут их неизвестно куда… Оттуда ещё никто не возвращался.
— А они видят того, кто зовет их, - спросил человек, —  или только слышат голос?
— Они видят и слышат его, — был ответ.
Человек очень удивился, что люди в этой стране настольно глупы, что следуют за каким-то голосом туда, откуда никто не возвращается. Потом он вернулся домой, взял с собой всю свою семью и свои богатства и переехал жить в Страну бессмертии.
Человек был абсолютно уверен, что ни он сам, не члены его семьи не станут слушать какой-то голос. Он предупредил свою жену и детей, что если они услышат какой-нибудь голос, то ни в коем случае не должны ему повиноваться.
Прошло несколько лет. Человек жил счастливо и своем новом доме. Но однажды, когда вся семья сидела за столом, жена внезапно встала и воскликнула:
— Я иду! Я уже иду!
И начала искать и комнате свою меховую накидку, но муж схватил ее за руку и закричал:
— Ты помнишь, что я тебе говорил? Оставайся здесь, если не хочешь умереть!
— Но разве ты не слышишь, что меня зовут? - спросила жена. - Я хочу посмотреть, кому я понадобилась. Я только посмотрю. И обязательно вернусь!
Женщина боролась и сопротивлялась своему мужу и рвалась туда, где ей слышался голос. Но он не отпускал ее и приказал закрыть все двери в доме. Когда женщина увидела это, она сказала:
— Хорошо, дорогой муженек, я сделаю, как ты хочешь, никуда не уйду!
Человек поверил своей жене и подумал, что она смогла противостоять неведомому голосу, но тут женщина рванулась к двери, открыла ее и побежала. Муж успел схватить ее за меховую накидку, но она остались у него в руках. Человек видел, как жена убегала от него и кричала:
— Я иду! Я иду!
Когда все стихло, человек вернулся в дом, бормоча:
— Если она настолько глупа, чтобы захотеть умереть, я не могу исправить это! Я предупреждал ее, но она не послушалась.
Шли дни, недели, месяцы и годы, но ничто не нарушал покой в семье человека. Но однажды он отправился к парикмахеру, и когда его подбородок был покрыт мыльной пеной, внезапно закричал:
— Я не иду! Ты слышишь, я не иду!
Парикмахер и другие люди посмотрели на него в изумлении. А он смотрел на дверь и повторял:
— Я говорю тебе раз и навсегда, я не хочу идти, уходи ты прочь!
Через несколько минут он снова начал кричать:
— Уходи, говорю тебе, или тебе же хуже! Ты можешь звать меня, сколько пожелаешь, но я не пойду туда за тобой!
Но голос не унимался, и тогда человек схватил острое лезвие и закричал:
— Сейчас и проучу ее, как отнимать у людей будущее!
Человек выбежал из парикмахерской и бросился вслед кому-то, никому не видимому. Парикмахер, не желая расставаться со своей бритвой, побежал за человеком. Они выбежали за город, человек все еще гнался за кем-то невидимым и внезапно упал в пропасть, и никто его больше не видел.
Тогда парикмахер вернулся домой и рассказал всем, что теперь знает, куда уходит люди их страны: они падают в пропасть.
Толпы народа побежали посмотреть на эту пропасть, которая поглотила столько людей, но, к своему удивлению, там, где они ожидали увидеть пропасть, была огромная зелёная равнина.
И с тех пор люди в той стране стали умирать так же, как и все смертные во всем мире.

Но самое жуткое ждало на следующей странице. На ней был изображён богач из сказки, в потрёпанной мантии. Он стоял на краю обрыва, а из тумана за ним тянулась костлявая, синеватая рука в обрывке розового, шелкового плаща. Намек на традиционный образ Смерти был искажён до неузнаваемости: плащ был не чёрным, а ядовито-розовым, как леденец. Рука не держала косу, а манила, изящно согнув пальцы, а лицо короля было повёрнуто вполоборота к читателю. На нём не было ни ужаса, ни гнева. Было страшное, почти любопытное ожидание.

Леня не понял смысла сказки. Зачем Голос? Почему пропасть исчезла? Что это была за сила? Но смысл был ему и не нужен. Его поразило неописуемое чувство присутствия чего-то потустороннего. Того, что стоит за плечом, дышит в затылок, зовёт тебя по имени шёпотом, который звучит как твой собственный внутренний голос. Эта сказка была не про монстров под кроватью. Она была про монстра внутри реальности, который может в любой момент сломать её правила и увести за собой того, кто услышит зов.

Эта сказка и эта иллюстрация стали для него личным, тайным ужасом, о чём он не говорил никому на свете, и когда они играли с Оношкой, и оно показывало им на стене целый спектакль: тени сражались, превращались в драконов и замки, Леня заявил:

— Скучно, одно и то же. Драконы, рыцари. Вот есть одна сказка, там мужик и его зовёт что-то, а он не хочет идти, но потом всё равно...

Он не успел договорить. Воздух в комнате, и без того спёртый, стал густым, словно его наполнили сиропом. Тени на стене замерли, а потом поплыли, сбиваясь в кучу в дальнем углу и там начало проявляться. Сначала просто тёмное пятно. Потом оно вытянулось, обрело контуры человеческой фигуры. На мгновение Лене показалось, что это его отец пришёл ругаться, что поздно. Но нет он узнал этот силуэт. Узнал по тому самому, впившемуся в память, изгибу спины богач стоял полуоборотом, будто собирался уйти, но оглядывался назад и смотрел прямо на него.

Глаза в тени лица были не просто точками. Они были дикими, безумными, полными ужаса и странного, манящего блеска, а из складок тёмных одеяний, там, где должна быть рука, выдвинулось нечто. Костлявая, длинная кисть, больше похожая на скрюченную ветку, чем на часть тела. Она не просто висела, а она манила изящным, почти женственным движением, подзывая его к себе, в тот тёмный угол, за груду кирпича.

Лене стало физически плохо. В ушах зазвенело, в висках застучало. Он услышал внутри черепа тот самый зов. Тихий, настойчивый, обещающий покой и конец всем страхам. «Иди...»

— Леня, ты чего остолбенел? — рядом прозвучал голос Саши. Он тыкал Леню в бок. — Смотри, что Оношка делает!

Леня моргнул. Силуэт богача дрогнул, поплыл и растворился, будто его стёрли ластиком. В углу снова была просто груда кирпича и пляшущие в луче заката пылинки, а на стене Оношка, принявшее форму весёлого гномика, показывало им, как тень от разбитой бутылки превращается в смешную рожицу.

— Я... я видел... — начал Леня, но слова застряли в горле.

— Что видел? — засмеялся Женя.

Оношка, услышав это, издало свой двойной, вибрирующий смешок, который прозвучал то ли как хихиканье девочки, то ли как довольное урчание.

Леня посмотрел на улыбающиеся лица друзей, на весёлого теневого гномика. Давивший его кошмарный ужас начал отступать, сменяясь смущением и облегчением. Конечно же это сделало Оношка. Оно умеет превращаться во что угодно, но зачем так было его пугать?

— Вот и хорошо, — пропело Оношка, и гномик на стене сделал задорный кувырок. — Я всегда могу показать то, о чём вы думаете, ребята. Даже самые страшные мысли. Так веселее.

Игра продолжилась, но Леня уже не мог отделаться от холодка, засевшего где-то глубоко внутри.

∗ ∗ ∗

Дверь в подвальную квартирку была обитая старым дерматином, почерневшим по краям. Ни звонка, ни глазка. Леонид постучал костяшками пальцев, и звук получился глухим, словно он стучал по крышке гроба. Долго ничего не происходило. Он уже собрался стучать снова, когда услышал за дверью тихий, шаркающий шаг. Несколько щелчков тяжелых замков, и дверь приоткрылась. В щели мелькнул бледный, небритый подбородок и часть щеки в глубокой тени.

— Кто? — голос был безжизненным, сиплым от неиспользования.

— Илья? Это я, Лёня Воронцов.

В щели на мгновение показался глаз. Не просто глаз, а глаз, полный такой животной, немой паники, что Леонида отшатнуло.

— Уходи, — просипел Илья. — Тут тебе нечего делать.

— Илья, подожди. Мне нужна помощь. Это про Оношку.

Леонид услышал сдавленный стон.

— Я знал, — простонал Илья. — Когда Женька умер я почувствовал.

— Впусти, пожалуйста. Поговорим.

— Нельзя. — Илья говорил отрывисто, словно ему не хватало воздуха. — Ладно. Быстро. Только ты.

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы можно было протиснуться боком. Леонид шагнул в темноту, и дверь тут же захлопнулась за его спиной, щёлкая всеми замками. Когда глаза немного привыкли к полумраку, он разглядел комнату. Вернее, нору. Окна были не просто зашторены, они были забиты. Вплотную к стенам стояли старые книжные шкафы, массивный сервант, тумбы, полностью перекрывающие доступ к оконным проёмам. Сверху щели были заклеены плотной чёрной изолентой не пропускавшие ни единого лучика дневного света.

Вместо естественного света горели лампы. Несколько старых, советских настольных ламп с зелёными колпаками, направленных в пол или в потолок, создавая неестественные, резкие островки света и глубокие, чёрные тени. Десятки толстых хозяйственных свечей в консервных банках и на блюдцах, расставленных по периметру комнаты, на каждой горизонтальной поверхности. Они мерцали, отбрасывая на стены гигантские, пляшущие силуэты мебели. Илья стоял, прислонившись к двери. Он был худым до измождения, в мешковатом, застиранном тренировочном костюме. Его руки, длинные и бледные, нервно теребили край куртки.

— Вот такое у меня убранство — он горько хмыкнул.

— Илья, слушай... — начал Леонид.

— Оно выбрало новых друзей, да? — перебил Илья, его глаза метнулись к одной из особенно густых теней в углу, будто проверяя, не шевельнулась ли она. — Всегда выбирает одиноких слабых детей. У тебя ребёнок?

— Племянница. Вика. Ей девять.

Илья закрыл глаза и покачал головой.

— Бедняжка. Оно уже с ней разговаривает. Показывает картинки. Говорит, что оно её друг. Так всегда начинается.

Илья резко встал и подошёл к заваленному столу. Руки его, всё ещё дрожащие, принялись сгребать пустые банки и смятые бумажки, расчищая пространство. Затем он потянулся под стол и вытащил толстую, перевязанную бечёвкой папку, а также несколько потрёпанных тетрадей.

— Садись, — буркнул он, не глядя на Леонида. — Можешь не верить. Но я всё записывал. Чтобы не сойти с ума окончательно. Чтобы понимать, с чем имею дело.

Он развязал бечёвку, и на стол высыпалась груда вырезок из местной газеты «Енотовский вестник», старых листовок и собственноручных записей нервным почерком.

— Смотри, — он ткнул пальцем в самую пожелтевшую вырезку, датированную концом 90-х. — Наш Енотовск. Город горняков. Разрез, обогатительная фабрика, промзона — всё тогда работало. Потом отработка месторождения, экономика рухнула. Город умирал. А потом... — Он нашёл листовку с яркой фотографией и лозунгом «Енотовск открывает космические врата!». — Потом появилась легенда. Что в наших каменных склонах все это не следы от буров, а выемки от падения метеоритов. Что здесь «необычное геомагнитное поле» и «место силы». Слухи, потом статья в федеральном журнале, потом гранты на развитие туризма.

Илья швырнул на стол распечатку со статистикой: график роста туристического потока за последние десять лет взлетал вверх.

— Построили гостиницы, эко-тропы к тем самым метеоритным склонам, открыли музей с куском железа, выданным за космическое. Люди хлынули, а с людьми и дети. Городские и изнеженные. Понимаешь о чем я?

Он перевернул несколько листов, открывая подшивку заметок из рубрики «Происшествия» за последние годы. Все они были обведены красной ручкой.

— Читай. «Потерялся ребёнок в районе экотропы «Метеоритный след». Найден спустя сутки, в состоянии стресса». «Подросток отстал от группы, ночью бродил в промзоне, утверждает, что играл с местным мальчиком». «Пропала девочка 10 лет...» — Илья провёл пальцем по столбцу дат. — Каждый год. Два, три случая. Никто не умирает. Всех находят. Все в шоке, но живые. Врачи говорят что всего лишь дезориентация. Полиция считает несчастный случай. А статистика? — Он горько фыркнул. — На фоне десятков тысяч туристов эти два-три пропавших ребёнка такая статистическая погрешность. Пыль и вся информация теряется в общем потоке, как и было задумано.

Затем Илья отодвинул бумаги и достал из папки несколько потрёпанных, самодельных листовок — «ПРОПАЛ РЕБЁНОК». На каждой было детское фото, имя, дата. Они были разного года, но их объединяло одно: все дети пропадали в районе промзоны или «метеоритных» склонов. Илья аккуратно разложил их перед Леонидом, как расклад пасьянса.

— Я их собирал. Со столбов снимал, — прошептал он. — И смотрел на их лица.

Леонид склонился над фотографиями. Улыбающиеся девочки с косичками, хулиганистые мальчишки в футболках с супергероями и все эти дети вчерашней ночью левитировали возле окна и смотря на него царапали ногтями окно.

— Оно уже наладило систему. Оно использует город как улей, а дети как нектар, — хрипло прошептал Илья, положив руку на плечо Лени.

Илья молча собрал свои бумаги обратно в папку, движения его были теперь не нервными, а устало-механическими.

— Теперь ты понимаешь, против чего ты? Это не просто бабайка в котельной.

— Мы должны это остановить, Илья. Как тогда. Нас же было четверо. Нас хватило.

— Нас было четверо, — с горьким ударением повторил Илья. — Женьки нет. Сашка где-то далеко, в своих горах, и если у него есть мозг, он никогда не вернётся сюда. Остались я да ты. Два старых дурака, один из которых даже из своей консервной банки вылезти не может.

Он плюхнулся на единственный стул у заваленного бумагами и пустыми чашками стола. Его тень на стене за спиной колыхнулась, приняв уродливо вытянутые очертания.

— Я не могу тебе помочь, Лёнька. Я не могу выйти. Ты понимаешь? Я выйду на улицу, и они начнут двигаться за мной. Краны, что ржавые и высокие. Они будут идти за мной. Оно заставит их. Оно помнит мой страх. Оно его лелеет.

Леонид смотрел на этого человека и сердце сжалось от жалости и отчаяния. Этот человек не был союзником. Он был ещё одним свидетельством мощи Оношки, ещё одной его жертвой, которую оно держало на крючке воспоминаний.

— Илья, да очнись ты! — Леонид тоже повысил голос, отчаяние начало переливаться в злость. — Ты что, хочешь, чтобы ещё дети пропадали?

— Я вижу больше, чем ты! — заорал Илья, вскакивая. Свечи на столе заколебались от его резкого движения, тени заплясали по стенам диким, рваным карнавалом. —Ты придёшь со своими сказками про «Оношку», а тебя примут за сумасшедшего или хуже ОНО узнает, что ты знаешь! Оно узнает, что я тебе всё рассказал!

Он тыкал пальцем себе в грудь, и каждый удар отдавался глухим стуком.

— Я живу здесь, в двадцати шагах от его дома! Я сижу в этой коробке, потому что это единственный способ не слышать, как оно скребётся в трубах по ночам! Если я сделаю шаг против него, оно не станет меня пугать. Оно ПРИДЁТ ЗА МНОЙ. По-настоящему. Не тени, не шёпот. Оно разберёт эти шкафы у окон и ЗАГЛЯНЕТ ВНУТРЬ. Ты слышишь? Оно ЗАГЛЯНЕТ!

Он говорил не просто со страхом, а абсолютной верой в мощь и близость монстра. Леонид, всё ещё кипя, попытался взять его за плечо, чтобы встряхнуть, привести в чувство.

— Мы сильнее, чем ты думаешь! Мы уже побеждали его!

— Мы НЕ побеждали! — Илья дико вырвался, отшатнувшись так, что опрокинул стул. — Мы его ОБИДЕЛИ! Мы отобрали игрушку и оно запомнило! Оно двадцать лет копило злость и сейчас оно вернулось не тем глупым пугалом из шкафа! Оно выросло, Лёня! Оно стало ГОРОДОМ! Как я буду бороться с городом?! Как ты будешь?!

В его глазах стояли слёзы бессильной ярости и ужаса.

— Илья... — голос Леонида сломался. — Хотя бы дай мне эти вырезки. Просто копии. Чтобы я знал, с чем имею дело.

— Ничего я тебе не дам! — прошипел Илья, прижимая папку к груди. — Уходи. Просто уходи. Забери свою девочку и УЕЗЖАЙ. Пока не стало как со мной.

Леонид понял, что это тупик. Каждая секунда здесь трата времени, которого у Вики может не быть. Он посмотрел на Илью, на сгорбленного, дрожащего, с безумным блеском в глазах, застывшего в позе вечного ожидания удара из темноты.

— Прости, — прошептал он, уже не зная, кого просит Илью, Женьку или самого себя.

Он развернулся и пошёл к двери. За его спиной не последовало ни звука.

Он вышел на улицу. Дверь захлопнулась за ним, и снова щёлкнули все замки. Леонид же остался один на один с городом, который, как он теперь знал, был не просто местом на карте, а живым, дышащим хищником и у него не было армии. Был только он, да девочка, которая боялась темноты, как и он сам.

∗ ∗ ∗

Осень пришла в Енотовск резко и бесповоротно, смывая краски лета ледяными дождями и магия их компании начала трещать по швам.

Саша стал первым предателем. Не по злому умыслу, а по воле случая и прогресса. Его отец, уезжая в длительную командировку, в качестве откупа привёз славный подарок в виде персонального компьютерю. Мир пикселей в первой Готике и бесконечных возможностей оказался ярче, громче и безграничнее любой тени на стене. Саша провалился в компьютерные игры с головой. Теперь он просиживал за монитором все вечера и выходные, а Оношка с его примитивными играми из пыли и света вдруг показалось архаичным, тусклым пережитком. «Зачем лазить по промзоне, когда у меня тут Контра?» — говорил он, даже не отрываясь от монитора, если Леня звал его погулять.

Женя выпал следующим. Его записали в музыкальную школу на баян. «Чтобы хоть какое-то будущее было», — говорила мама. После уроков он таскал тяжёлый футляр через весь город, а по вечерам хрипел над гаммами. Силы и времени на полуторачасовые вылазки в запретную зону у него не оставалось.

С Ильей стало просто страшно. После того как его отец, придя пьяным, в очередной раз устроил скандал и разбил окно, выходящее на промзону, Илья замкнулся окончательно. Он перестал отвечать на стук в дверь его комнаты в бараке, а в школе смотрел сквозь всех. Когда Леня попытался заговорить с ним о «тайной базе», Илья лишь дико посмотрел на него и прошептал: «Краны ночью ходят».

А у самого Лени появилась Марина из параллельного класса. Она попросила помочь с задачкой по математике, и мир вдруг перевернулся. В голове, ранее занятой тактикой игр с Оношкой и планами по исследованию развалин, теперь крутились совсем другие мысли: как бы не оказаться дураком у доски, что сказать, чтобы рассмешить, и как пахнут её волосы.

Они ещё пару раз собрались все вместе, уже в заброшенном доме, но что-то было не так. Дождь барабанил по крыше, в комнате стояла промозглая сырость, а Оношка в шкафу будто потускнело. Его тени были вялыми, игрушки из пыли какими-то недоделанными. Оно говорило своим двойным голосом, но в нём не было прежней энергии, только тихая, недоуменная грусть:

— Вы не хотите играть? Новая игра есть очень интересная.

— В натуре, не сегодня, — отмахивался Саша, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. — У меня в Контре клан-встреча через полчаса. Да и графика у тебя, , уже не айс.

— Мне на баян надо, — бубнил Женя, ёжась от холода.

— Я... мне тоже надо, — конфузливо мямлил Леня, думая о том, что завтра увидит Марину.

Только Илья молча смотрел в тёмный угол шкафа, но и он не делал шага вперёд. В последний раз они вышли оттуда, даже не попрощавшись. Просто разошлись по домам, под зонтами и в капюшонах. Детство, такое долгое и липкое, как варенье, вдруг резко оборвалось, уступив место расписаниям, обязанностям и новым, странным чувствам. Заброшенный дом с его жильцом остался позади, став ещё одной точкой на карте скучного города, которую они переросли.

Они не знали, что для того, кто жил в шкафу, время текло иначе. Что для него не было кружков, первой влюблённости или музыкальной школы. Была только игра и когда игроки уходят, не прощаясь, в пустом зале остаётся только тишина и обида. Тихая, холодная, копившаяся с каждым дождливым днём обида существа, которого снова бросили. Оношка не понимало вырасти. Оно понимало только предали, и эта обида искала выхода и скоро найдёт в их же собственных страхах, которые оно так старательно изучало все эти месяцы. Игра не закончилась, а просто перешла в новую, гораздо более жестокую фазу.

Илья всегда жил на самой границе, там, где городской частокол заборов упирался в индустриальную пустошь. Из его окна открывался вид на царство ржавых конструкций: на искривлённые фермы, на башни с облезшей краской, на козловые краны, такие гигантские, неподвижные много лет, похожие на скелеты доисторических ящеров. Они стояли, уткнувшись «ногами»-опорами в землю, а их стрелы, как костлявые шеи, замерли в немом крике.

— Они... они двигаются, — бубнил он, вжимаясь в стену на перемене, глаза его бегали, не находя покоя. — Ночью. Я проснулся, а там, в окне кран. Не там, где стоял. Он ближе и он наклонился и смотрит.

— Ты спросонья, — отмахивался Сашка, поглощённый мыслями о третьей гта.

— Нет! Я видел! — голос Ильи срывался на визг. — У него нет кабины. Там, где должна быть кабина была темнота и в темноте что-то блестит, как глаза.

Он стал бояться спать, а если засыпал, то просыпался от скрежета и гула, которого, по словам его матери, не было. Он клялся, что видит, как херовины эти ржавые медленно, со скрипом, переставляют свои опоры и ползут, как огромные пауки, к его дому, чтобы заглянуть в его окно. Однажды утром он пришёл в школу с синяком под глазом. На вопрос Лени пробормотал, что отец, но потом, когда они остались одни, схватил Леню за руку, и его пальцы были холодными, как металл.

— Он был у окна, — прошептал он, и дыхание его пахло страхом. — Козловой кран. Я проснулся, а он там. Вся ржавая громадина и в той дыре, где кабина что-то шевельнулось. Оно не хочет меня забрать. Оно хочет чтобы я сам вышел. Как будто зовёт.

Это было только начало. Женю кошмар настиг не дома, а на его единственном безопасном маршруте по дороге в музыкальную школу и обратно. Путь лежал через старый, довольно густой сквер, где росли высокие клёны и липы. Раньше Женя просто пыхтел, таская свой баян, и думал о своём. Теперь же сквер стал для него полем боя.

Сначала это были просто ощущения. Ему казалось, что за ним следят. Что из-за стволов мелькает что-то зелёное и низкорослое. Он списывал на усталость, на игру света и листвы. Потом пришли звуки. Шелест листьев в безветренный день, который складывался в отчётливое, шипящее шипение, а однажды, когда он остановился перевести дух, с верхушки старого клёна донёсся тонкий, скрипучий голос, будто кто-то говорил, держась за горло:

— Же-е-еня... Тол-стый Же-еня... Куда тащишь свой гармо-ошку? На помойку?

Женя вздрогнул, озираясь. На дереве никого не было. Только ветка качнулась, как будто от недавнего прыжка. Кошмар материализовался в полную силу через неделю. Поздним вечером, возвращаясь с дополнительного занятия, Женька вбежал в сквер, торопясь поскорее выйти к освещённым улицам и в тот момент, когда он пробегал под раскидистой липой, на одну из нижних веток, прямо перед его лицом, спрыгнуло нечто.

Оно было ростом с крупного ребёнка, но горбатое и корявое. Кожа ядовито-зелёная, будто покрытая мхом или плесенью. Уши длинные, заострённые, а на лице широкая, до ушей, ухмылка, полная мелких, острых зубов. Это был Зеленый гоблин. Не сказочный, а тот самый, жуткий и мерзкий, из мультсериала про Человека-Паука, которого Женька втайне боялся с тех пор, как однажды увидел эпизод, где этот гоблин похищал кого-то.

— Приве-е-ет, толстячок! — проскрипело существо, свесившись с ветки. Его жёлтые, раскосые глаза сверкали в полутьме чистым, немотивированным злом. — Устал? Отды-ы-шись!

Женя отпрянул и баян с грохотом упал на землю. Он зажмурился, трясясь от ужаса. Когда через пару секунд открыл глаза то ветка была пуста. Только лист медленно кружился в воздухе, но голос не исчез. Он раздался теперь справа, с другого дерева:

— Все над тобой смеются, знаешь ли?

Потом слева, будто с самой верхушки:

— Лучше бы помер, как твой дед! От жира лопнешь скоро! Хлоп и всё!

Женя не помнил, как выбежал из сквера, бросив баян. Он примчался домой, заливаясь слезами, и наотрез отказался когда-либо идти той дорогой снова. Родители думали, что его побили или он повздорил с кем-то. Они не могли понять, почему их сын с ужасом смотрит на любое высокое дерево за окном, почему вздрагивает от шелеста листвы.

У Саши всё началось с игры «Return to Castle Wolfenstein». Проходя уровень за уровнем, уничтожая нацистских солдат и оккультистов, он дошёл до локации с лабораторией, где учёные Рейха создавали чудовищ из каких-то обрубков и вот один из них возник на экране, и Сашку, видавшего виды геймера, пробрала неподдельная дрожь. Существо имело торс мужчины в изодранной униформе, но на этом человеческое заканчивалось. Нижняя часть тела была полностью ампутирована. Вместо ног и таза к окровавленному обрубку позвоночника и рёбер были грубо привинчены, припаяны, встроены два массивных, цилиндрических тесла-генератора. Они гудели низким, угрожающим гудением, испуская лиловые разряды статического электричества. Сашка вырубил игру, но образ врезался в мозг. А через два дня он встретил его наяву.

Ему нужно было в туалет на третьем этаже школы, тот, что был самым дальним и старым. Сашка уже собирался выйти из кабинки, когда услышал тихое, мокрое, клокочущее дыхание. Оно доносилось справа, из соседней кабинки и вместе с ним лёгкий, едва уловимый треск, как от статического электричества. Любопытство заставило его не уходить, а нагнуться и заглянуть в щель под перегородкой, в ту самую кабинку.

Сначала он увидел цилиндры. Те самые, массивные, ржаво-металлические тесла-генераторы. Над ними, сидя на унитазе в неестественной, сгорбленной позе, находилось существо. Это был не просто обрубок. Это был полный мутант. Его обнажённая, лишённая кожи плоть имела мерзкий коричневато-красный, почти бурый оттенок, как у старого, запёкшегося мяса. На мощных плечах и руках болтались куски грубой, рваной металлической брони, будто приклёпанной прямо к телу, но самое чудовищное было на уровне живота. Туда, прямо в плоть, было вмонтировано округлое металлическое устройство с тускло поблёскивающим в полутьме знаком свастики. Из-под его краёв сочилась чёрная, маслянистая жидкость и всё это существо было окутано молчаливыми, синими электрическими разрядами. Они не гудели, а лишь тихо потрескивали, перебегая по металлу брони, по цилиндрам-генераторам и вырываясь из того самого устройства на животе короткими, болезненными на вид вспышками. В их холодном, призрачном свете Сашка разглядел лицо. Глаза были прикрыты, веки, покрытые той же бугристой плотью, были опущены. Казалось, монстр спит или находится в отключке. Сашка замер и в этот момент раздался щелчок и глаза монстра открылись. Они были просто безумными и они смотрели прямо в щель, прямо на Сашку. В тусклых, замутнённых болезнью белках плавали крошечные, чёрные, как булавочные головки, зрачки, которые сузились, фокусируясь на его испуганном глазе. В них не было ни злобы, ни ярости, только бесконечная, всепоглощающая боль и осознание того, что на него смотрят.

Сашка отпрянул от щели так резко, что ударился затылком о стенку. Звук был негромким, но в соседней кабинке тут же послышалось шаркающее. Монстр, должно быть, сдвинулся с места. Больше Сашка ничего проверять не стал. Он выскочил из своей кабинки, даже не застегнув ширинку, и вылетел из туалета с таким видом, будто за ним гнался сам дьявол. Он не рассказал об этом никому. Как объяснить, что в школьном сортире, в соседней кабинке, сидит киборг-нацист из компьютерной игры.

Для Лени кошмар был составным, наслоенным, как страницы в его любимых книгах ужасов. Его воображение, разогретое прочитанным, стало идеальной питательной средой, а ситуация дома делала его беззащитным. Отец давно ушёл, а мама, чтобы прокормить их, брала много подработок и часто задерживалась допоздна. Леня, десятилетний, оставался вечером за старшего с двугодовалой сестрёнкой Катей. Он должен был быть сильным. Но как быть сильным, когда боишься?

Особенно невыносимыми были те вечера, когда за стеной начиналось. Соседи, молодая пара, обожали включать магнитофон на полную громкость. И это были не весёлые песни. Для детского уха они звучали тревожно и чуждо. Женщина пела про какую-то Хэппи Нейшен, но так безэмоционально и заупокойно, что это было больше похоже на зловещий заговор за стенкой, а не на музыку. Но была ещё более мерзкая песня, где какой-то мужик полустонал или полувздыхал одно-единственное, завораживающе-отвратное слово: «Оооу Йээх». Этот звук проникал сквозь стены, наполняя квартиру ощущением чего-то нездорового, пьяного и опасного. Леня, стараясь не будить только что уснувшую Катю, аж подушкой закрывал уши и забивался в дальний угол комнаты, подальше от той стены, и ждал, мучаясь, пока этот кошмар закончится. Он был один на один с этим вторжением, и ему некому было пожаловаться, ведь мама придёт усталая, её нельзя тревожить.

А однажды ночью, когда мамы опять не было, а Катя мирно сопела в своей кроватке, всё сошлось воедино. Он допоздна читал ту самую книжку со сказками, пытаясь заглушить тревогу, и лёг спать с тяжёлой головой. В квартире было тихо, соседи не музицировали. И в этой гнетущей, ответственной тишине он услышал рычание. Тихое, низкое, идущее как будто из-под пола. Не собачье, а какое-то глотающее, влажное. Лёжа в кровати, он замер, не смея пошевелиться, остро чувствуя, что в соседней комнате спит маленькая сестра, которую он должен защитить. Рычание повторилось, и к нему добавился скрежет как будто когтем провели по деревянной балке. Сердце колотилось так, что звенело в ушах. Он медленно, миллиметр за миллиметром, склонился к краю кровати и заглянул в щель между одеялом и полом. Там, в кромешной темноте под кроватью, светились два маленьких, тускло-жёлтых огонька, как глаза крысы. Или чего-то похуже. Они смотрели прямо на него. И затем что-то под его кроватью прошипело тем самым, узнаваемым, ненавистным шёпотом: «Ооооу... Йээээх...».

Леня отшатнулся, прижавшись к стене. И в этот момент из-под кровати, из той самой чёрной щели, медленно выползла рука. Она была бледной, почти синеватой, в грязных, рваных бинтах, обмотанных вокруг запястья. Пальцы были длинными, костлявыми, с жёлтыми, обломанными ногтями. Рука не просто лежала. Она шевелилась. Пальцы сгибались, царапая ногтями по полу, будто ощупывая его, ища опору, чтобы вытащить и остальное. Он уставился на эту руку, и в голове пронеслись все образы из книг: и вампиры за окном, и Смерть с костлявой рукой, и голос, зовущий в пропасть. Его мир, и так наполненный фантомными страхами и грузом ответственности, в эту секунду материализовал один из них прямо под его кроватью. И самое ужасное, что он не мог убежать. Потому что в соседней комнате спала Катя.

Он не помнил, как прошла та ночь. Наутро под кроватью не было ничего, кроме пыльных коробок, но страх и чувство ужасающей ответственности остались. С тех пор он боялся не просто темноты, а конкретного пространства под кроватью. Ему постоянно казалось, что оттуда доносится тихое, прерывистое дыхание, а если заглянуть, то в глубине сверкнут те самые жёлтые огоньки, и костлявая рука в бинтах снова поползёт в его сторону, пока он, главный защитник, будет парализован страхом. Оношка, взяло его главное оружие воображение и обратило всё это против него же. Оно не создало нового монстра. Оно просто дало форму тому, что уже жило в его голове, и поместило этот ужас в самое безопасное место, в его собственную спальню, превратив её в поле боя, где он был одновременно и солдатом, и заложником.

Они собрались на пустыре, у старой трансформаторной будки, подальше от своих домов, где их уже настигал ужас. Встреча была похожа не на сходку друзей, а на собрание выживших после катастрофы. Все бледные, с синяками под глазами от бессонницы.

Илья говорил первым, сбивчиво, его слова путались, но картина была ясна: краны двигались и подходили к его окну. Женька выпалил про зеленого гоблина в сквере, который шептал ему, что он толстый и никому не нужный. Говорил он это, едва сдерживая слёзы. Сашка стиснув зубы, рассказал про то, что сидело в школьном туалете. Он не вдавался в детали, только сказал: «Там, в кабинке... мутант из игрухи сидел и смотрел на меня». А Леня, самый старший и ответственный» с трудом выдавил из себя про руку под кроватью и тот самый, ненавистный шёпот «Оу йех», слившийся с рычанием из темноты. Когда последняя история смолкла, воцарилась тяжёлая, звенящая тишина и в этой тишине всё сложилось.

— Это же всё из наших голов, — тихо сказал Женька. — Гоблин, это я его по видику видел у тебя, Саш.

— А киборг этот из игрушки, новой я чуть не пересрался когда впервые увидел, — мрачно подтвердил Сашка.

— Краны... — прошептал Илья, не глядя ни на кого. — Я всегда их боялся. Думал, что ночью они становятся живыми.

— А я... — Леня сглотнул. — Книжек начитался. И песни эти дурацкие соседские. Оно всё это смешало.

Они переглянулись. Это были не случайные кошмары. Кто-то знал их самые глубокие, самые личные страхи и материализовывал их.

— Оношка, — одним выдохом произнёс Леня. Слово, которое они не произносили несколько недель, прозвучало как приговор.

Имя, которое они когда-то придумали с восторгом, теперь отдавало в ушах горечью и предательством.

— Она... он обиделся, — сказал Женька, и это прозвучало так по-детски. — Мы перестали приходить. Мы его бросили.

— Он теперь не играет, — добавил Сашка, и в его голосе впервые за всё время прозвучала не детская злость, а что-то более взрослое и жёсткое. — Он мстит и пугает.

— И питается, — вдруг, чётко и негромко, сказал Илья. Все посмотрели на него. Он сидел, обхватив колени, и смотрел куда-то в сторону промзоны. — Я думал, когда я вижу краны, и мне так страшно, что аж дышать не могу... я думал, он просто хочет, чтобы я боялся, но это не так. Ему нужен этот страх. Как еда. Раньше мы кормили его игрой, весельем, а теперь он ест это.

∗ ∗ ∗

Первым тревожным звоночком стал Викин голос. Не речи, а её тембр. Обычно тихий и робкий, он вдруг обрёл странную, мелодичную отстраненность, когда она говорила сама с собой в своей комнате. Леонид, проходя мимо приоткрытой двери, замирал, прислушиваясь.

«…а голос был такой красивый, — доносился её шёпот, будто она пересказывала кому-то сказку. — Как серебряный колокольчик в тумане. Он говорит, что у него есть новая игра. Лучше всех. Там можно летать и не будет никогда темно…» Ледяная струйка пробежала по спине Леонида и он толкнул дверь.

— Вика? С кем ты разговариваешь?

Девочка сидела на ковре, обняв колени, и смотрела не на него, а в угол комнаты. Она медленно перевела на него взгляд. В её серых, катиных глазах была завороженность, словно она только что очнулась от самого прекрасного сна.

— Ни с кем, дядя Лен.

— Какой голос? Какая игра? — Он старался, чтобы его тон звучал спокойно, а не допрашивающе.

Она пожала плечами, и её взгляд снова уплыл в сторону тени.

— Такой красивый. Он зовет посмотреть. Обещает, что будет не страшно. Наоборот.

Леонид не знал, что сказать. Запретить слышать голоса? Он чувствовал себя беспомощным идиотом. Он мог научить её ставить блок и делать боковой удар, но как сражаться с тем, что что-то неосязаемое шепчет на ухо ребёнку?

На следующий день она сама заговорила за ужином. Ели магазинную лапшу, молча и Вика вдруг отложила вилку и, глядя в тарелку, ровным, безэмоциональным голосом, словно заученный наизусть урок, начала декламировать:

— Тогда в вашей стране должно быть очень много жителей, если никто не умирает! Нет, ответили ему жители, у нас не так много жителей, потому что время от времени люди слышат голос, который зовёт их неизвестно куда! Оттуда ещё никто не возвращался!

Леня почувствовал, как кровь отливает от лица. Он узнал эти строки. Из той самой сказки из «Янтарной книги».

— Вика, — его голос сорвался. — Откуда ты это знаешь?

Она подняла на него глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на детское лукавство.

— Мне рассказали. Это же интересно, правда? Про страну, где нет смерти, но есть Голос. Он же не злой. Он просто зовёт. Интересно, куда?

— Это очень страшная сказка, — сипло сказал Леонид, отодвигая тарелку. — Не надо её повторять.

— Но она же не страшная, — возразила Вика с той же леденящей уверенностью. — Она про тех, кто услышал и послушался. Они же не пропали. Они просто ушли в новую игру.

Кульминация наступила вечером, когда Леонид искал упаковочный скотч. Он заглянул в гостиную, где на столе, среди коробок, лежал открытый альбом Вики. Она сама куда-то вышла. Он не удержался и подошёл. На рисунке был изображён обрыв, край какой-то тёмной, усыпанной щебнем пропасти. К самому краю, спиной к зрителю, шагал маленький, безликий человечек, нарисованный простым контуром. Он уже терял равновесие, его руки беспомощно взметнулись вверх, но главное было не это. Из глубины пропасти, из клубов серого, штрихового тумана, вытягивалась Рука. Она была костлявой, синеватой, как на той иллюстрации, но здесь Вика добавила свою деталь. Пальцы руки были длинными, неестественно острыми, заканчивающимися когтями-шипами и эти когти были выкрашены в ядовито-розовый цвет, контрастирующий с синевой кожи. Рука была одета в обрывок розового, шелкового плаща, который клочьями развевался в безвоздушной пустоте. Рука не просто тянулась из пропасти, она уже почти касалась падающего человечка. Её острые розовые когти были в сантиметре от его спины.

В этот момент в комнату вошла Вика. Она увидела его лицо и открытый альбом. Она не испугалась, не стала хватать рисунок. Она просто стояла и смотрела на дядю с лёгкой, печальной улыбкой, будто взрослый, который видит, что ребёнок наконец -понял сложную правду.

— Красиво, правда? — тихо спросила она. — Он сказал, я хорошо передала. Особенно плащ. Он говорит, что в реальности он ещё красивее.

Леонид не нашёлся, что ответить.

∗ ∗ ∗

— Значит, он не всесильный, — сквозь стиснутые зубы проговорил Сашка, ломая в руках сухую ветку. — Он просто как сидидиск. Воспроизводит то, что мы сами в него заложили.

— И кормится этим, — кивнул Илья, его взгляд, обычно бегающий, впервые за неделю был твёрдым и сосредоточенным на лицах друзей. — Нашим страхом. Значит, если не бояться…

— Он останется без еды, — закончил мысль Леня. — Он силён, пока мы в него верим. Пока мы думаем, что он настоящий.

— А он кто вообще? — прошептал Женя, всё ещё потирая заплаканные глаза.

— Это наша общая выдумка, которую мы наделили силой, — сказал Леня, вставая. — Пора ему это доказать.

Идти к заброшенному дому в последний раз было страшнее, чем когда-либо. Каждый шаг по знакомой тропинке через пустырь давался с усилием, но они шли бок о бок.

Дом встретил их ледяным молчанием. Дверь, когда-то приоткрытая, теперь была распахнута настежь, как чёрная пасть. Внутри пахло не просто плесенью и пылью, а сладковатой, тошнотворной гнилью, будто что-то внутри протухло.

— Всё вместе, — скомандовал Леня шёпотом, и они одновременно, шагнули через порог.

Комната на втором этаже была такой же: облупленные обои, груды мусора, но дверца дубового шкафа была теперь открыта полностью. Внутри царила не просто тьма, а густая, бархатная чернота, которая, казалось, вбирала в себя весь скудный свет, проникавший через выбитые окна. Из этой черноты на них смотрело Оно.

Оно не приняло какой-то одной формы. На секунду в глубине мелькнули жёлтые глаза под кроватью, затем скользнуло зелёное пятно гоблина, промелькнула металлическая вспышка киборга, по стенам пробежались тени кранов. Его двойной, вибрирующий голос зазвучал, но теперь в нём не было ни певучести, ни заискивания. В нём была холодная, голодная злоба.

— Пришл-лли-и… — пропело Оношка, и голос будто шуршал сухими листьями и скрипел ржавым железом. — Соскучились по играм? Новая игра готова. Кто больше испугается!

Леня почувствовал, как рядом Женя задрожал. Саша напрягся, готовый броситься в бой или бежать. Илья замер, уставившись на шкаф.

— Нет! — крикнул Леня, и его голос, ломаясь, прозвучал громко и резко в тишине комнаты. — Всем вместе! Сейчас!

Он повернулся к шкафу, оторвав взгляд от пугающей метаморфозы внутри, и посмотрел на друзей. Взял за руку Илью и Женю, потянул Сашку, чтобы тот замкнул круг. Они встали плечом к плечу, образуя живой барьер против темноты.

— Ты не настоящий! — начал Леня, и слова вырвались хриплым, но громким выкриком.

Круг дрогнул, но не разомкнулся. Женя, зажмурившись, подхватил, срывающимся на визг голосом:

— Мы тебя не боимся!

Саша, сжав кулаки, рявкнул следующее, вкладывая в слова всю свою накопившуюся злость:

— Ты просто пыль!

Илья, чей голос обычно был тише шороха, выкрикнул последнее, пронзительно и отчаянно, будто выплёвывая наружу свой собственный кошмар:

— И ТЕНИ!

Их четверной крик, неровный, сбивающийся, но единый, ударил в бархатную черноту шкафа, как молот. Воздух в комнате содрогнулся. Тени на стенах задергались, потеряв чёткость, а затем из черноты вывалилось наружу. Это было нечто физическое, бесформенное, но осязаемое сгусток липкой пыли, гниющих тряпок и чего-то тёмного, похожего на запёкшуюся грязь. Оно упало на пол с мягким, противным шлёпком и зашевелилось, пытаясь собраться, поползти обратно в свою нору.

В детях что-то щёлкнуло. Это была куча мусора, которая их терроризировала.

— А-а-а-а! — с нечеловеческим воплем, первым рванулся Сашка. Он затоптал это, со всей силы ударяя ногой в рыхлую, шевелящуюся массу.

Леня, не отпуская руки Ильи, тоже рванулся вперёд и нанёс удар ногой с разворота, как учили в секции, в которую он начал ходить. Его кроссовок со свистом врезался в массу, и раздался глухой хруст, будто он сломал сухую ветку внутри. Женя, рыдая ярости, просто стал бить по этому какой-то доской найденное же в этой комнате. Илья не бил, а просто стоял и смотрел, как его друзья избивают.

Сгусток на полу завизжал. Это был скрежет ржавого металла, свист ветра в трубах и тонкий, детский плач, слитые воедино. Из массы брызнуло что-то тёмное и липкое. Запах ударил в нос такой резкий, тошнотворный коктейль из пыли вековой и сладковатого, медного душка старой крови.

Оношка, избитое, растоптанное, перестало шевелиться. Оно просто лежало как жалкая, грязная куча. Потом, словно подчиняясь последней команде, медленно, с противным шорохом, поползло назад, в чёрную пасть шкафа, оставляя за собой влажный, тёмный след. Дверца шкафа с глухим стуком захлопнулась сама собой.

В комнате воцарилась абсолютная тишина, нарушаемая только тяжёлым, прерывистым дыханием четверых мальчишек. Они стояли, смотря на закрытый шкаф, на след на полу, не веря в то, что только что произошло.

— Всё, — прошептал Леня, первый приходя в себя. Голос у него дрожал, но в нём была непоколебимая уверенность. — Кончилось.

Собравшись потом во дворе у Леньки, они поклялись.

— Надо, пацаны, уезжать отсюда, — сказал Сашка, глядя на теннисный стол. — Все. Как только сможем. Навсегда.

— Никогда не возвращаться, — кивнул Женя. — И никогда, никогда не вспоминать об этом вслух. Чтобы не позвать обратно.

Илья, самый молчаливый, просто протянул руку, положил ладонь на середину стола. Остальные положили свои сверху. Это был их последний, прощальный жест.

— Мы выросли, — сказал Леня, и в его словах была горечь и облегчение. — А оно пусть остается там. В пыли. Навсегда.

Они разъехались только после завершения школы. Женя поступил в институт; Саша в армию, а оттуда в свои бесконечные экспедиции; Леня ушел в спорт и был все время на соревнования, а потом и совсем осел в областном центре и только вот Илья писал ребятам раз в год, что вот-вот и тоже переедет из Енотовска, а затем и писать перестал, хотя там уже итак с другом никто и не общался, все жили своей жизнью.

∗ ∗ ∗

Последние дни в Енотовске прошли в бешеном, спасительном темпе. Грузчики вынесли коробки, квартира опустела, звонко хлопая голыми стенами. Агент по недвижимости забрал ключи, сунув папку с договором под мышку. Оставалось только сесть в машину и уехать навсегда.

Старая «Тойота» Леонида, набитая самыми необходимыми вещами и Викой на пассажирском сиденье, медленно выползла из двора. Леонид с облегчением выдохнул, когда знакомые пятиэтажки поплыли за окном. Он не смотрел в зеркало заднего вида. Смотреть было не на что. Позади оставалась пустота, затянутая пеленой горя и странных событий, а впереди новая жизнь, сложная, но своя.

Они ехали по объездной дороге, которая петляла вдоль промзоны. Слева тянулся ржавый забор, за которым, как гнилые зубы, торчали корпуса цехов и вот впереди показался тот самый поворот. Дорога уходила вправо, но прямая, разбитая грунтовка вела сквозь развалины к силуэту того самого двухэтажного дома-черепа.

Вика, до этого молча глядевшая в окно, вдруг прижалась лбом к стеклу.

— Дядя Лен, — тихо сказала она. — В этом доме Оношка живет.

— Ага, — коротко бросил он, стараясь не смотреть туда.

— Я хочу попрощаться, — ещё тише произнесла она.

Леонид резко нажал на тормоз. Машина замерла на обочине пыльной дороги.

— Что? Нет, Вик. Никаких прощаний. Мы просто уезжаем.

— Но он же мой друг. И он будет грустит. Я чувствую, что он просит. Хоть разок, говорит, чтобы красиво попрощаться, как в книжках.

Леонид сжал руль так, что костяшки побелели. «Я уже не тот испуганный пацан, — пронеслось в голове. — Я сильный и взрослый. Я бил крепких мужиков на татами. А это просто старый детский бред. Призрак. Я уже побеждал его раз, когда был сопляком еще. Сейчас и подавно. Раз и навсегда. Закрою гештальт. За всех пацанов.» Эта мысль, гордая и слепая, перевесила.

— Хорошо, — сказал он, и его собственный голос прозвучал ему излишне бодрым. — Но ты останешься в машине. Поняла? Я тоже с ним когда-то дружил, — признался Леонид. — Я попрощаюсь за нас обоих. От всего нашего поколения. Есть у меня что сказать этому Оношке.

Он видел, как она хочет возразить, но кивнул. Он вышел из машины, хлопнул дверцей.

— Никуда не выходи! — строго крикнул он в окно, которая уже опускала Вика и повернулся к промзоне.

Дом стоял, как и двадцать лет назад. Только ещё более обветшалый, ещё более вросший в землю. Леонид шагал твёрдо, по-спортивному, расправив плечи. Он был Леонид Андреевич Воронцов, владелец клуба «Самурай», а не Ленька, боящийся темноты. Его шаги гулко отдавались в тишине пустыря.

— П-Е-Н-И-С, — донёсся голос Вики, читавший надписи на стене, как первоклассник на букваре. Пауза. — Н-А-С-В-А-Й.

Он был уже на пороге. Чёрная пасть двери, ведущей вверх, в ту самую комнату, зияла перед ним. За его спиной, его племянница монотонно бубнила: «Х-У-Й… П-И-З-Д-А…», а Леонид сделал последний, самый тяжёлый в своей жизни шаг вперёд, в темноту.

Леонид переступил порог, и мир изменился. Воздух был не просто спёртым, а густым, тягучим, словно его приходилось проталкивать сквозь себя. Звуки с улицы, такие как шум ветра, далёкий гул машин все исчезло, будто кто-то захлопнул звуконепроницаемую крышку. Он поднял глаза на лестницу, ведущую на второй этаж. Ржавые перила, которые он помнил покосившимися, но обычными, теперь извивались в полутьме, как окаменевшие змеи. Они замерли в неестественных, вычурных позах. Одна стойка неестественно выгнулась, будто в поклоне, другая скрутилась в спираль и в этой ржавой паутине ему почудилось медленное движение, почти незаметное расширение и сжатие металла, как будто перила дышали.

Откуда-то сверху, из вентиляционных труб, нёсся ветер. Но это был не свист. Это был тот самый, намертво врезавшийся в подсознание звук: «Ооооу... Йэээх... Ооууйээх...». Тот самый зловещий, ухающий голос из-за стены его детской, порожденный пьяными соседями и дешёвым магнитофоном. Он физически давил на барабанные перепонки, вызывая знакомую, детскую панику, которую Леонид давно похоронил под слоем взрослой уверенности.

Он сделал несколько шагов по коридору, решив обойти, не поднимаясь по той лестнице-змее. Коридор, который должен был вести к задней стене дома, загнулся сам в себя. Он вышел в ту же самую прихожую, с которой начал, только теперь на стене, которой там не было, висел облупившийся календарь с пионерами 1983 года.

В отчаянии он толкнул первую попавшуюся дверь. Комната была пуста, если не считать груд битого кирпича и мусора, но в центре, на полу, лежал небольшой предмет, покрытый равномерным слоем многолетней пыли и паутины, будто его аккуратно положили сюда двадцать лет назад и больше не трогали. Это был детский рюкзак из искусственной кожи синего цвета. На нём стёрлась, но угадывалась карта звёздного неба. Молния была полурастегнута. Леонид медленно подошёл и присел на корточки. Он протянул руку, смахнул пыль. Под ней оказалась бирка, и на ней, выцветшими, но различимыми чернилами, было выведено его детским почерком: «ЛЕНЯ В.».

Его собственный рюкзак. Тот самый, в котором он таскал в ту самую первую встречу бутерброды и ту самую проклятую «Янтарную книгу». Леонид потянул за молнию. Там лежала валентинка. Подарок Марине из параллельного класса. Та самая, которую он так и не решился ей вручить, и которая потом бесследно пропала из его ящика стола.

Леонид поднялся по лестнице. Не по тем живым, дышащим перилам, а по грубо наваленной груде кирпичей и балок, которая сама собой сложилась в нечто, напоминающее ступени, как только он отчаялся найти другой путь. Он вошёл в дверной проём, который когда-то было чей-то проклятой квартирой, но квартиры там не было.

Вместо неё было огромное, темное пространство, похожее на чудовищно разросшуюся чердачную пустоту. Высокие, невидимые в темноте потолки и в этой темноте, по углам, в нишах, под прогнившими балками шевелились тени. принимали формы, материализовывались на глазах, держались несколько секунд, а потом рассыпались в прах, чтобы собраться вновь уже в другом углу. Это был парад ужасов, но не только его личных. Это была коллективная кошмарная галерея всех детей, кто когда-либо сюда попадал.

На одной из высоких ржавых балок, неестественно изогнувшись, ползал Зелёный Гоблин. Не иллюзия, а плотная, фактурная тень цвета заплесневелой зелени. Он повернул к Леониду свою ушастую голову и скрипуче хихикнул, а потом соскользнул вниз и растворился в луже чёрного мазута под машиной-призраком. Из другой темноты, из-под огромного, неработающего пресса, выкатилась и зависла в воздухе шарообразная тень, утыканная десятками маленьких, горящих жёлтым светом глаз-точек, как у филина. Она бесшумно вращалась, и все глаза следили за Леонидом. По самому полу, с глухим, мерным бух-бух-бух, катилась огромная, бледная, отрубленная голова. Бородатая, с пустыми глазницами и каменным выражением величайшей скорби. Леня вспомнил сразу такую голову у великана из одной сказки, из «Руслана и Людмилы». Она перекатывалась с щеки на щеку, и из её полуоткрытых, потрескавшихся губ доносился непрерывный, шепчущий поток слов. Леонид не мог разобрать, что она говорит, это было похоже на бормотание деда в бреду перед смертью.

Эти сущности не набрасывались на него. Они существовали. Как экспонаты в этом музее ужасов. Каждый шедевр в этой галерее был чьей-то личной трагедией, чьим-то сломанным детством, а в центре этого огромного пространства, на том самом месте, где раньше стоял дубовый шкаф, теперь зияла дыра. Не в стене, а в самой реальности. Чёрный, бархатный, не излучающий и не поглощающий свет провал, края которого мерцали, как плёнка бензина на воде. Из этой дыры, тонким, серебристым, невероятно красивым и невероятно чужим голосом, прозвучало слово:

— Леня...

Голос был полон тепла и печали, как голос старого друга, которого ты не видел сто лет и от этого стало в тысячу раз страшнее. Обозначился сгорбленный, неясный силуэт, в лохмотьях, не то тряпичных, не то похожих на высушенные, потрескавшиеся лепестки огромного цветка. Оношка обрело форму, но как всегда форму неустойчивую. То это был старик с лицом, изрезанным глубокими, морщинами, то черты смягчались, сползали, превращаясь в лицо дряхлой старухи с пустыми глазницами и беззубым ртом. И его двойной голос теперь скрипучий и шёпотный одновременно, будто два человека говорят в унисон старика и старухи зазвучал в самой голове Леонида, минуя уши.

— Ты вернулся, Леня. Забыл свой рюкзак и своего друга. — Голос старухи был полон фальшивой, ядовитой нежности.

— Мы всегда знали, что ты придёшь. Взрослый, сильный. С кулаками. — Голос старика был сух и полон презрительного скрежета.

Леонид замер, сжав кулаки, но бить было пока нечего.

— Я пришёл попрощаться от себя и от Вики. Отпусти её, — его голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Это больше наше дело.

— Наше дело? — Оношка закачалось, и его лохмотья зашелестели, как осенняя листва. — Наше дело никогда не кончалось, Леня. Ты просто приходить в гости, а я остался здесь. — Оно махнуло тряпичной рукой, и в воздухе на секунду вспыхнули и погасли образы: они, дети, смеются; тени на стене пляшут; Женя жуёт невидимый пирожок. — Сначала была радость. Чистая, яркая, как первый снег. Я питался ею. Она была лёгкой и вкусной.

Образы сменились. Теперь в воздухе заплясали другие тени: Илья прижимался к стене, глядя в окно; Зелёный гоблин свешивался с ветки; киборг в туалете открывал кабинку.

— Потом пришёл страх. Густой, сладкий, питательный. Он сытнее. Он впивается в душу корнями и ты знаешь об этом лучше всех, Леня. Потому что я не только здесь. Я и там.

Тряпичная рука теперь указала прямо на Леонида, на его грудь.

— В твоих тёмных углах. В памяти о рычании под кроватью, от которого замирало сердце. В запахе больницы, где умирала твоя бабушка. В том звонке, когда ты понял, что с Катей что-то случилось. Я вкус железа на языке, когда ты впервые по-настоящему испугался, что можешь проиграть. Я холодная пустота после того, как ушла жена. Я не пришёл извне, Леня. Ты меня вырастил. Ты и такие, как ты. Вашими чистыми эмоциями. Сначала вы мной восторгались, а потом вы меня боялись. Ты думал, что убежал? Ты просто носил меня в себе. Как спору. А теперь у меня новая, свежая такая любопытная Вика. С её страхом темноты. С её жаждой друга.

— Она не твоя, — выдавил Леонид, но в его голосе уже звучала трещина.

— Всё, что боится и тоскует моё, — просто ответило Оношка, и в его голосах на миг слились в один древний и бесполый. — И твоя девочка уже слышит мой самый красивый голос. Тот, что зовёт в новую игру. Навсегда.

Кулаки его разжались сами собой. Поза бойца, отточенная тысячами спаррингов, распалась. Что такое прямой удар или боковой лоу-кик против эха собственных воспоминаний? Он сделал шаг вперёд. Не боевой выпад, а медленный, тяжёлый шаг человека, идущего навстречу своей участи.

— Я знаю, что ты такое, — сказал Леонид, и его голос был тих, но не дрожал. — Одиночество, которому не нашлось места. Игра, в которую перестали играть. Мир забыл, как играть по-настоящему. Он стал слишком скучным. Он разучился видеть драконов в тенях на стене.

Оношка замерло. Его лохмотья перестали шелестеть. Вокруг, по углам, затихли и другие тени.

— Я уезжаю, — продолжал Леонид. — Но я не забыл того восторга, когда тень от бутылки превращалась в рожицу. Не забыл, как сердце колотилось от тайны, когда мы пробирались сюда и встретили тебя. Это было настоящее чистое эмоция. До того, как всё стало страшно.

Он сделал ещё шаг. Теперь их разделяло всего несколько метров.

— Ты хочешь играть? — спросил Леонид. В его голосе не было вызова, а было предложение. — Так давай поиграем. В последнюю игру. Но не в испуг. Не в кошмары. Давай сыграем в прощание.

Оношка медленно кивнуло и Леонид пошёл вперед. Спокойно, размеренно, как будто шёл не навстречу небытию, а выходил на татами для последней, церемониальной схватки. Он подошел к замершему Оношки, которое наблюдало за ним с немым, торжествующим изумлением, и обнял его.

— Дядя Леня поехали уже! — услышал он Викин голос из провала.

Он подошёл к самому краю черного провала. Там, в глубине, мерцали огоньки. Не жёлтые, как глаза под кроватью, а разноцветные, как огни гирлянды на ёлке. Было приятное ощущение, что сделай он шаг и окажется возле своей тойоты, где сидит его племянница, которую он будет растить как свою дочь и будет у них прекрасная жизнь. Первые её выставки, красный диплом студентки Виктории Воронцовой или возможно уверенная и сильная в белом кимоно, которая сменится на белое свадебное платье на её свадьбе, где он произнесет что самая главная победа в его жизни не кубки и медали, а его племянница Виктория.

— Я иду, Вик! — крикнул он так громко.

Леонид обернулся. В последний раз взглянул на комнату, на многочисленные ужасные образы в ней, на лохмотья Оношки, на пыльный рюкзак в дверном проёме.

— Прощай, — тихо сказал он Оношке, который стоял и вытирал слезы.

Потом он шагнул вперёд. В пустоту и случилось точно как в сказке. Не было падения в пропасть с криком. Не было хруста костей. Леонид Воронцов сделал шаг и растворился.

∗ ∗ ∗

Вика просто сидела в машине, уставившись на чёрный дверной проём развалившегося дома. В её руках был блокнот и карандаш. Пока дядя Леня был внутри, она рисовала. Не монстров и не пропасти, а странные, плавные линии, которые сами собой складывались в узор, похожий на звуковую волну или на клубящийся дым. Она была сосредоточена и спокойна. Она просто ждала.

Из темноты вышел дядя Лен. Он шёл быстро, почти бежал, но не так, как убегают. Как идут к цели. Его лицо было бледным, в поту, но когда он увидел машину и её за стеклом, на нём расплылась широкая, радостная, почти безумно-счастливая улыбка. Он помахал ей рукой, такими размашистыми, будто детскими движениями. Он влетел в машину, хлопнув дверцей.

— Всё, солнышко, — сказал он, и его голос звучал хрипло, но бодро. — Всё позади. Поехали. — Он повернул ключ зажигания, и мотор взревел привычным, успокаивающим рокотом.

Перед тем как тронуться, он глянул на своё отражение в тёмном стекле и неожиданно, быстро подмигнул самому себе. Вика это заметила. Он смущённо фыркнул: «Нервы, наверное», — и выехал на дорогу. Усталость накрыла её волной. Вика положила блокнот на колени, обняла плюшевого барса и, пока дядя Лен что-то бодро, но немного бессвязно рассказывал, незаметно уснула.

Леонид замолк. Шутки закончились так же внезапно, как и начались. В салоне воцарилась тишина, нарушаемая только шумом двигателя и свистом ветра в щели. Он взглянул в зеркало заднего вида. Сначала видел лишь убегающую вдаль ленту асфальта. Потом его взгляд медленно переместился к зеркалу заднего вида. Он разглядывал там своё лицо и свои глаза.

Леонид вёл машину, его лицо было освещено тусклыми приборами. Он смотрел на дорогу, но его пальцы нервно постукивали по рулю. Тишина, казалось, давила на него. Он вздохнул, решив заполнить её хоть чем-то, и сознательно, четким движением, повернул ручку включения радио.

— Сумерки это наше время. В эфире волна, которая находит вас, даже когда вы пытаетесь спрятаться в дороге. На вечерней частоте для сбившихся с пути и нашедших новый. У аппарата Максим Грезин. А сейчас звуковая дорожка к вашему путешествию. Тема: последний луч солнца и о да, вечер пятницы. Да-да. Именно так. Не то что завтра на работу». А именно: О ДА. Спасибо группе Yello за то, что сформулировали наше коллективное бессознательное. Пусть оно звучит ещё пару минут, а вы просто поддайтесь. О да.

Леонид даже слегка кивнул, будто узнал что-то знакомое и приятное. Он медленно повернул голову и посмотрел на спящую Вику, освещённую последним багровым лучом из-за туч. Потом его глаза снова уставились на темнеющую дорогу, а на губах, в полутьме салона, появилась лёгкая, странно безмятежная улыбка.

— Оооуу Йэээ — пропел он почти ласково, глядя в сгущающуюся ночь впереди. Теперь он в такт качал головой, а в его глазах, отражавших зелёный свет приборов, плясало глубокое, спокойное, сытое удовлетворение.