Лёгкий способ
Егор Гайчук проснулся. Сперва не понял, показалось — умер. Ритмичным набатом колотила в голову кровь, болели мышцы, кружилась голова. Тело всё ещё не слушалось спьяну, но похмелье уже стиснуло виски и высушило горло. Одно из самых мерзких ощущений из всех, что бывают с перепою.
Попробовал открыть глаза. Удалось разлепить только один. Веко второго отяжелело и не приподнималось никакими усилиями. Гайчук попробовал открыть его пальцем. Нащупал щель глаза, сдавленную мясистыми припухлостями вызревшего синяка. Выругался. Стёр скопившуюся слизь, сковырнул сухую корочку, спёкшуюся в уголке у носа. Осторожно ощупал фингал.
Где успел? Кто его так? Или ударился обо что-то?
Напряг свинцовую голову, параллельно осматривая обстановку. Вокруг была тьма, в голове — тоже. Последнее воспоминание — весёлая перепалка с барменом. Рассказывали анекдоты, обсуждали музыку и новости… Про какую-то ерунду говорили. Егор нес что-то с умным видом, а бармен кивал и поддакивал. Опять занесло…
Потом пустота. Напился до беспамятства и, как обычно, на автопилоте добрался до дома.
Егор перевернулся. Щека впечаталась в полужидкую кашицу, кисловатый запах рвоты шибанул в лицо. Стало мерзко, стыдно и муторно. Молоток в голове заколотил с утроенной силой. Ладно, сегодня суббота, можно привести себя в порядок… Сейчас сходить в душ, выпить таблетку, полежать… Только почему так темно? Ночь, что ли, ещё? И холодно.
Попытался подняться. Пальцы заскребли по полу. Земляному.
Что?
Егор осторожно сел. Ощупал вокруг — нет сомнений, он сидит на земле в полной темноте. Снова вляпался в лужу рвоты, содрогнулся, вытер о штаны. Здоровым глазом вгляделся во мрак. Слабые очертания прямоугольника прорисовывались чуть впереди. Гайчук осторожно подкрался, чувствуя, как прибивает к земле грохот в ушах и как вертится внутри желудок, давя на пищевод.
Прямоугольник оказался дверью. Железная дверь, крашенная. Запертая — попытки подёргать ручку ничего не дали. Гайчук ощупал стены по сторонам — простая кирпичная кладка.
Егор задавил внутри панику, скомкал и удержал в себе, как подступающую тошноту. Отчуждённо-философское настроение радикального похмелья говорило: "Ты не в состоянии ясно мыслить, ты пока не справишься с этим. Отдохни и реши эту проблему, когда полегчает". Накатила сонливость.
Егор стиснул зубы и продолжил обшаривать стену. Абсурд. Напиться и проснуться в каком-то подвале, не помня, как здесь оказался? Лечь и отдохнуть?! Какого хрена?..
Страх поднимался из глубины сознания, минуя слабость, тошноту и боль. Ныла разбитая скула, слезился заплывший глаз. Кирпичная стена повернула углом через несколько шагов. Затем ещё раз. Спустя несколько минут Егор понял, что заперт в чёрной подвальной каморке примерно три на два метра наедине с мерзейшим похмельем, алкогольной амнезией и растекшейся где-то в темноте лужей блевотины.
Невыносимо хотелось пить. Вязкая горьковатая слюна скопилась во рту, Егор с усилием сглотнул. Сгусток слюны встал поперёк горла, сдавил гортань. Гайчук боролся с ним несколько секунд, массируя кадык, и наконец его вырвало — той же самой вязкой и горько-кислой слюной.
Грохот, будто кувалдой колотили по тонкому листу железа, раздирал череп, отдаваясь по всему телу. Руки тряслись, похолодел кончик носа. В подвале действительно было холодно. Гайчук осторожно опустился на колени и приник лбом к прохладной земле. Пахло мокрой глиной и плесенью. Его прострелил страх. Кусок жизни выпал из памяти — и неизвестно, что привело Егора в эту кирпичную могилу.
Думай, думай, думай. Больно.
Много раз было такое. Пил и веселился, болтая с барменом и соседями по стойке, а потом просыпался в своей постели. Иногда в ботинках и одежде. С разбитыми очками. Ругая себя, вытирал унитаз, убирался, отпаивался минералкой. Иногда находил ссадины на локтях и коленках. Но чтобы такое…
Егор Гайчук вдохнул холодный сырой воздух, задержал в себе и заплакал, разрываясь от стыда, отвращения и страха.
∗ ∗ ∗
Виктор Манцев бродил из угла в угол, закусив кулак. На журнальном столике посреди гостиной валялись паспорт, кошелёк, ключи, зажигалка и пачка сигарет — едва открытая. Покупали вместе в круглосуточном на углу дома в четвёртом часу утра. Алкаша пришлось тащить на себе — он всё норовил упасть и разбить себе морду об асфальт. Один раз ему даже удалось.
Всё не так. Всё прошло не так, как должно было быть. Надо что-то делать.
В окно стучалось весенними лучами субботнее утро. Семейные фургончики, рейсовые автобусы, школьники на мопедах и машины с весёлыми компаниями летели по шоссе, разъезжаясь по дачным посёлкам.
Тихо съехать у того самого моста не получится. Наверняка там будет парочка рыбаков, на берегу покрывальце с отдыхающей семейкой, брызги воды и пьяные песни…
Он не смог.
Манцев пнул столик — стекло не разбилось, уткнулось в мягкий диван, но весь скарб Гайчука рассыпался по полу. Нервно прошагав по периметру комнаты ещё раз, Виктор остановился у сигаретной пачки, поднял её. Долго смотрел, разглядывая картинку, сулящую импотенцию. Пачка в руке подрагивала. Он швырнул её на диван.
Прошагал гостиную ещё раз из конца в конец, ероша волосы и играя желваками.
— В конце концов, сейчас нужно успокоиться… — пробормотал он. — Прежде всего — успокоиться. И довести дело до конца.
Перегнулся через спинку дивана, снова подобрал пачку, покрутил так и этак, содрал целлофановую обёртку. Подбросил и поймал.
— А чёрт, двадцать лет ведь не курил… — усмехнулся Виктор, перечитывая чёрно-белую надпись. — Не начну же теперь. Надо просто успокоить нервы.
Он распаковал сигареты, поморщился и неуклюже, попытки с пятой, вынул одну. Недовольно сопя, отыскал под диваном зажигалку, закурил. Помолчал, глядя в окно на безоблачное майское небо, прокашлялся и продолжил свой нервный парад по гостиной, роняя пепел на ковёр.
Докурив, бросил бычок в раковину. Вынул из стоящего на столе ведра ивовый прут. Взмахнул раз и второй. Прут издал свист, смешанный с гладким жужжанием. Приятный. Манцев подошёл к двери в кладовку. Ткнул дрожащим пальцем выключатель, прошептав:
— Я пытался его научить. Теперь нужно дрессировать.
Повернул ключ, распахнул дверь. На полу посреди комнаты вставал разбуженный светом Егор. Левая половина лица его, распухшая и красновато-синяя, напоминала даже не сливу, а полураздавленный смятый инжир.
Егор заслонился рукой, всматриваясь в фигуру Манцева.
— Кто ты? — прохрипел он. — Дай попить… пожалуйста.
Виктор не ответил. Он подошёл к сидящему на коленях пленнику и взмахнул прутом.
— А-а! За что?! Чёрт, больно… Кто ты тако…
Свистнул прут. Егор снова взвыл. На щеке проступала красная полоса, он прикрывал её второй рукой. Манцев двинулся вокруг, презрительно глядя сверху на полуживое ничтожество, запертое в его подвале. Физическое отвращение распаляло его ярость. Он хлестнул прутом снова — по плечу, по спине, по шее. От последнего удара крик Егора сорвался в хрип — попало по нежной коже чуть ниже уха.
Манцев обошёл Гайчука, прикидывая, как сейчас болит у того голова. Без воды, без аспирина. Теперь ещё от прутьев. Он это надолго запомнит. Наверняка теперь-то уж возьмётся за ум. С усмешкой глядя на жалкого, рыдающего Гайчука, Виктор с оттяжкой хлестнул его по разбитой щеке.
Набрякшая кожа лопнула — алая полоса на ней засочилась кровью. Егор завизжал, кинулся на мучителя, ослеплённый болью. Удар подошвой в лицо отбросил его обратно на пол. Ещё несколько ударов ботинком под рёбра выбили дух.
— Запомни это крепко, — Манцев старался, чтобы голос его звучал ровно, старался унять возбуждённую дрожь в пальцах. — Ты скажешь мне спасибо. Я хочу тебе помочь. Посмотри, во что ты превратился. Подумай над этим.
Он с наслаждением поставил на этом визите точку — взмахом прута слущил ещё немного кожи с шеи пленника. Затем вышел, запер подвал и выключил свет. За дверью не было слышно, как плачет и стонет его воспитанник. Манцев добрёл до дивана, достал ещё одну сигарету из пачки и сладко закурил, зажмурившись на солнце.
— Это всё-таки не так страшно… — выдохнул он вместе с дымом, глядя на сигарету. — Ты всё равно контролируешь свою жизнь. Правда?
Но его пальцы всё ещё дрожали, и проблема ещё не была решена. Он не мог набраться храбрости для беспристрастного лечения, не мог набраться… Ярости. И, сделав очередную затяжку, Виктор переложил сигарету в другую руку и пристально на неё уставился.
∗ ∗ ∗
Егор выл.
От раскалывающего голову грохота, от подступающей, но не вытошненной дурноты, от жгучей боли, алыми полосами врезанной в кожу. Боль вытеснила всё. Страх и стыд смешались, сгустились и осели на дно сознания — растворились, как отстаивается пенная шапка в бокале холодного…
Пива.
Егор замолк на секунду, облизал разбитые губы, высунул язык, как уставший пёс, сглотнул. Кисловато-горькая похмельная слюна ничем не напоминала солодовую прохладу, щекочущую нёбо. Как же хотелось просто прийти в себя, выпить всего немножко — чтобы воспалённый, ссохшийся от обезвоживания мозг начал соображать…
Повернулся ключ в замке. В светлом проёме двери возникла фигура мучителя. Гайчук хотел в этот раз рассмотреть его получше, но отстранился, боясь новых ударов. Прута в руке хозяина погреба не было. Была запотевшая пластиковая полторашка пива — дешёвого, правда. Зато холодного и освежающего.
Егора затрясло. Он не мог отвести взгляд от пива не только потому, что жаждал опохмелиться. Другая деталь приковала его внимание. На руке, державшей бутылку, не хватало двух пальцев.
— Хочешь, да? — вкрадчиво спросил Манцев.
Он держал баклажку за горлышко каким-то когтистым птичьим хватом, оттопырив в сторону куцые фаланги безымянного и мизинца. По бурому пластику стекала, сверкая, прозрачная капля.
Егор осторожно кивнул, попятившись.
— Я дам тебе её. Дам столько, сколько пожелаешь. Смотри, она запечатана — не отравлено. Извини, что не в стекле — сам знаешь, почему.
Осколки. Розочка. Кинуться и убить — хотя бы ранить… вспышки нелепых киношных картинок проскочили в голове Егора, он снова сглотнул и кивнул — теперь не так осторожно, в голове снова заколотило, и он поморщился.
— Ну-ну, тихо тебе. Поправляйся.
Гайчук вцепился в протянутую бутылку, точно со стороны услышал щелчок крышки и шипение пены. Хозяин печальными глазами глядел, как пленник гасит свою похмельную жажду, и задумчиво покусывал обрубки пальцев. Егор, увидев это, содрогнулся и закрыл глаза. Прислонился к стене, ожидая, когда отпустит тяжесть и пройдёт боль. Когда станет легче.
Ему надо было выбираться. Егор не знал, что это за человек на пороге подвала и что ему нужно. Не знал, где сейчас находится. Не знал, что ему делать. Пока ещё. Но едва пройдёт похмелье, можно будет снова думать. А для этого нужно всего несколько глотков. Волна благодарности прокатилась по душе, сливаясь с волной блаженной пьяной слабости.
Сейчас бы ещё поспать…
— Поправляйся, дружок. Это пока временно, — улыбнулся благодушно Виктор. — Всё это — просто лёгкий способ бросить пить.
∗ ∗ ∗
Скоро вечер. Ещё светло, но до заката осталось меньше времени, чем прошло с полудня. Манцев зажал сигарету между обрубками пальцев, подкурил. Время исповеди. Пора вынуть из него душу и намотать на чёртову стеклянную розочку.
Виктор затянулся, представив себе собственную метафору: как бесплотный синеватый дым, которым ему виделась душа, обвивается вокруг кривых зелёных зубьев разбитой пивной бутылки, льется кольцом по ним, как река по камням…
Ладно, поэзию в сторону. Это всё из-за сигарет — в конце концов, двадцать лет не курил. Теперь заслужил — старый отцовский способ наконец поможет другому человеку, как помог когда-то ему.
Виктор включил свет, вошёл в подвал. Гайчук сидел у стены, терзая пальцами смятую пустую бутылку. В подвале теперь воняло ещё и мочой — обежав помещение взглядом, Манцев увидел тёмный потёк на кирпичах в противоположном углу.
— Похмелился? — ласково сказал он, шагая к пленнику. — А что ж целую выжрал? Не многовато будет?
— Да ничего… Я тут н-на нервах. М-меня даже н-не берёт, — пробубнил Егор невнятно.
Опухшая красная морда его выглядела хуже некуда. Но в глазах уже не было видно страдания — их заволокло мутноватой дымкой хмеля. Манцев ухмыльнулся, зная, как быстро и коварно действует выпитое на старые дрожжи. Гайчук сейчас снова пьян вдрабадан, просто ещё этого не понимает.
— Ты понимаешь, что это ненормально?
— Это? — Гайчук вскинул руку, обвёл широким жестом кирпичные стены. — Абс-лютно! Чего тебе надо? У меня есть деньги! Я вообще-то ведущий системный инженер в крупной…
— Оставь это, деньги и у меня есть, — поморщился Манцев. — Ты знаешь, что ты запустил свою жизнь? Я давно за тобой следил. Ты урод, пьяница и дебошир.
— Пошёл ты.
— О чём я и говорю.
Виктор достал из нагрудного кармана рубашки пачку фотографий. Протянул Егору.
— Прогляди. Это всё ты. Твоё пальто, твои джинсы… Твой двор.
Гайчук перелистывал фото и кривился — резкими спазмами, точно его кололи в какой-то нерв китайской иглой. Глаза его оставались невыразительными, но незаплывшая сторона лица то сминалась в комок складок, то разглаживалась обратно.
— Там много интересного. Ты и мочишься на столб, и блюёшь в мусорку, и — вот самое свежее — влетаешь лицом в дверную ручку магазина, идя за сигаретами.
— Так вот откуда…
— Да, это сегодня ночью. Кстати, ты ни одной так и не выкурил, — Манцев помахал пачкой перед лицом Егора, трогающего разбитый глаз. — Не смотри так, не дам. Я тебя на руках тащил. И ладно бы в первый раз…
— Что ты де… Почему ты там был? Ты следил?.. Кто ты вообще такой? Почему ты был в моём дворе?
— Я там живу, идиот!
Виктор расхохотался, обдав Егора струйкой дыма. Тот закашлялся.
— Я несколько раз тащил тебя домой. Я был в твоей квартире. Видел, как ты падаешь на диван в одежде — там в правой части вмятина, ты проломил каркас, когда рухнул туда со всей дури…
— Что за…
— Я встречал тебя в баре, уводил домой. Ты выделывал при мне все эти штуки, — Манцев указал окурком на фотографии. — И я понял, что тебе нужна помощь. Ты больше не контролируешь свою жизнь.
— Я всего лишь…
— Ты больше не хозяин своему телу и своему разуму. У тебя трясутся руки. Ты не помнишь, где был прошлой ночью. Ты высосал с утра бутылку дешёвого пива. Посмотри на себя.
— Я не алкоголик.
— Разве? А в глазах соседей у тебя уже сложилась… Репутация.
— Нет. Нет, я просто… Просто иногда перебираю, — просипел подавленно Гайчук. — Это же не значит, в конце кон…
— А я видел тебя по утрам. Ты проходил мимо меня, не здороваясь. Ты не помнишь моё лицо, не помнишь имя и голос, не помнишь даже особых примет, — Манцев как бы невзначай перехватил сигарету изуродованными пальцами. — Ты пропил свою память, престижный инженер. Скоро от твоих ценных мозгов ничего не останется, как и от денег. Давно ли у тебя дома была девушка? Куда подевался твой пресс? Когда тебя последний раз повышали? Ты понимаешь, куда ты катишься, сам того не замечая? Ты хочешь спастись?
— Х… х-хо… хоч-ч-ч…
Гайчук всхлипнул.
С минуту сырой подвал распирала тишина, дрожащая от рыданий Егора. Манцев знал, каково это. Наполненный состраданием, он словно заново переживал далёкие минуты под мостом.
Под мостом… Теперь придётся ждать до ночи. Чем бы занять время?
Мысль. Завораживающая мысль. Ужасная, но бесконечно красивая в своей дерзости мысль. Она взялась из ниоткуда, вонзилась в его мозг, рассеяв головную боль от переизбытка никотина. Страшная мысль. Но восхитительная.
Егор словно увидел, как засияли глаза Манцева. Он отстранился, выдохнув жалко:
— Что?
— У меня для тебя много чего есть… В кармашках, — ласково пробормотал Виктор. — Вот, держи.
Он кинул ему бутылочку. Чекушка недорогого коньяка. Егор не сумел поймать её — она глухо шлёпнулась на земляной пол.
— Я ж-же… Я же… Ну, бросить...
— Вот и бросишь, — Манцев расстегнул пуговицу на рукаве, стал разворачивать манжету, — поверь мне, это самый лёгкий способ. Тебе будет очень легко.
— Зач-чем это… — плаксиво промычал Егор.
— Когда я учился в школе, меня научили курить. Старшеклассники за гаражами, как это обычно бывает. Я пристрастился за пару лет. Так отец, когда узнал, запер меня в подвале с зажигалкой и блоком сигарет. Сказал, что не выпустит, пока не скурю весь. Классика, правда?
— Д-д-д-д…
Манцев уже закатал один рукав и вытащил из него прут. Очень ему понравился этот эффектный жест, очень рассмешила дрожащая от ужаса, как кровавый студень, рыхло-пьяная морда Гайчука. Алые следы на ней больше не кровоточили — ну, так скоро это исправится. У него теперь и болевой порог повыше — столько с утра выхлестать. А потом уж он точно поймёт, что пора что-то в этой жизни менять.
— Так я просидел там почти сутки. Без еды. Без воды. С одним только куревом.
Гайчук отползал на заднице, силясь подняться. Виктор ногой пнул в его сторону коньяк.
— Пей.
Егор мотнул головой. Свистнул прут, крик сорвался в фальцет. Вспухла малиновая черта на щеке узника. Он прикрыл её ладонью — свистнуло снова, и такая же черта пересекла пальцы.
— Пей. Тебе нужно.
Трясущимися уже не от пьянства руками Гайчук разодрал обёртку пробки, откупорил и поднёс горлышко к зубам. Сделал пару глотков, сморщился, закашлялся.
— Хорошо, — голос Манцева смягчился, прут упёрся концом в землю. — Так я сидел сутки и курил. Сначала бодро, одну за одной, щёлкал и швырял на пол бычки. Потом с перерывами. Болела голова, тошнило… После третьей пачки я начал блевать. О-о-о-о, дружище, я заблевал здесь всё. Да-да, это было именно здесь, представь себе? Наш старый загородный дом… Папаня давно помер, дом я отремонтировал, а пол в подвале опять заблёван. Но не-ет, тогда было хуже. Тогда было ужасно. Шагу ступить было негде… Пей.
Он ткнул концом прута в Гайчука, тот поспешно присосался к бутылке, давясь слезами и жгучей жижей. Манцев расхохотался. Он продолжил мерить шагами комнату, постукивая прутом по ладони, как учитель — указкой. Шаги его то нервно ускорялись, то замедлялись, в такт монотонной речи, подражающей лекциям университетских профессоров.
— Когда оставалось всего две пачки, я просто раскрошил в них сигареты и высыпал на пол. Прикопал, опалил фильтры, как будто докурил всё. Батя не повёлся. Пей.
Гайчук с усилием вдохнул, влил в себя ещё несколько глотков, вытер рот и рыгнул, запоздало прикрыв рот руками. Он стоял на коленях, немилосердно шатаясь, и глубоко дышал, хватая воздух ртом, чтобы не стошнило.
— Он влепил мне сорок раз точно таким же прутом. Под одному за каждую невыкуренную сигарету. С тех пор я их в руки не брал, только сегодня сделал исключение — в конце концов, ты мой первый такой… пациент. Переживаю за успех дела. Дай сюда.
Манцев забрал бутылку, поднёс к лицу. Понюхал. Скривился. Поманил к себе Гайчука. Тот осторожно, на коленях, подполз к своему мучителю, вжав голову в плечи. Виктор взял его за подбородок, осмотрел иссеченное, изуродованное лицо.
— И посмотри только, в кого ты превратился… — поцокал он языком. — Загноится же ещё небось. Надо обработать. Перекисью там, хлоргексидинчиком, ваткой протереть…
Егор мелко-мелко закивал.
— Жаль, что у меня ничего такого нет, — вздохнул Манцев и плеснул ему в лицо из бутылки.
Крики Егора долго не затихали, изнутри распирая кирпичные стены подвала.
∗ ∗ ∗
— Так вот, ты спрашиваешь, следил ли я за тобой? Мне даже не надо было следить. Сперва я увидел, как ты шёл по двору и вытирал об стены дома пальцы, которые только что пихал в рот. Я, знаешь ли, люблю гулять допоздна. А иногда встаю бегать в шестом часу утра. Выхожу… Холод, промозглый летний рассвет, представляешь? Мышцы гудят, тело знобит — а в калитку вваливается полуживое тело, роняет из карманов мелочь, прикуривает не той стороной сигарету… Разве мог я не захотеть тебе помочь?
Егор слушал Манцева словно сквозь туман.
— Я думал: как человек до этого доходит? Почему продолжает такую жизнь? А видя этого же человека утром понедельника — в солидном костюмчике, гладко выбритого, причёсанного — я ужасался: долго ли он сможет лавировать между своей цивильной жизнью офисного трудяги и бездной пьяного угара?!
— Я справлялся! — пробурчал с яростью Егор, ткнув кулаком в кирпич. Содрал костяшки, но не почувствовал. — Я от-тлично жил! Пахал к-как папакал-рло! Тьфу ты, фронтенды с бэкендами, кодинг, разрабы, тес-ик!-тировщ-щики, с-скоты! Мне надо было отдыхать!
— И ты превращался в животное, — хихикал Манцев. — Заблёванное, умирающее от похмелья, ничтожное глупое животное… И с каждым месяцем работать становилось тяжелее… А по ночам в баре ты плакал.
— Ч-что?..
— Плакал. Напившись в зюзю, ты выбалтывался своему случайному собутыльнику, даже не замечая, что он пьёт безалкогольное пиво. Ты лепетал, что на самом деле всю жизнь бежал от ответственности. Что с детства ты привык прятаться от мира, потом попробовал выпивку, потом понял, что твои шикарные мозги ничуть не страдают от запоев — когда с блеском закончил университет, не просыхая во время семестров. Что ни любви, ни дружбы, ни увлечений у тебя не было. Что ты всё тот же маленький мальчик, которому сломал руку алкаш-отец под крики матери. Что ты никогда не станешь таким, как он, потому что видел его в пьяном гневе…
— Перестань…
— Пей.
Свист. Вскрик.
— Пей, дрянь!
Егор скорчился, прижав к саднящим губам ненавистную бутылку. Алкоголь смешался с кровью на губах, нырнул в пищевод горючей змеёй, прогрызая истончившийся до прозрачности желудок. Заштормило. Расплылась, дёргаясь, беспокойная фигура Манцева, бродящего по комнате.
Хотелось плакать. Хотелось умереть. Умереть, увидеть маму. Она всё-таки пыталась его защитить… Он ей так много не сказал. Теперь не ска…
Скаж…
Спазм смял живот, как удар ботинком под рёбра. Взорвалось рвотой воспалённое горло, едкие капли полетели через нос. Егор закашлялся, стараясь сохранять устойчивое положение на четвереньках. Манцев навис над ним, скалясь.
— Знаешь, что я был таким же? Я тоже мнил себя умным. Верил, что могу работать и дальше, собирая себя после пьянок по кусочкам каждый понедельник. А потом и среду, и четверг…
Удар прута.
— Если бы ты знал, как мерзко мне смотреть на твою рожу! — шипел он в лицо Гайчуку, схватив за волосы искалеченной рукой. — Я видел её в зеркале! Много раз видел! И знаешь, что меня остановило? Это!
Он отпустил пленника и сунул ему под нос свой кривой и маленький кулак. Оттопырил два огрызка пальцев, не сомневаясь, что Гайчук видит их уже четыре. Злобный хохот закипел у него в груди, лающий, хриплый, гадкий.
— Я очнулся под мостом. Под мостом, понимаешь?! Без денег, без документов, без памяти… И без двух пальцев! Они были перевязаны, да. Но их попросту не было!
Егор глубоко дышал, попробовал сфокусировать взгляд. Только он свёл воедино картинку в глазах и увидел культи, как его вновь замутило.
— Я до сих пор не знаю, что со мной случилось тогда! Не знаю, где остались эти пальцы и как я оказался под тем мостом! Ты меня понял, сволочь?! Насколько надо быть дебилом, чтобы по пьяни потерять кусок руки и не знать, куда он делся? Это тебе не глаз подбить! После такого-то… уж точно задумаешься.
Манцев рванул Егора за шиворот — затрещала ткань рубашки, узник потерял равновесие и ткнулся разбитым, изрезанным сечками лицом в перепачканную землю. Его мучитель выкрутил ему руку за спину, крепко сжал ладонь.
Егор бился и мычал, задыхаясь в горькой рвоте, пока сидящий на нём Манцев вытаскивал из кармана садовый секатор.
— Должно сработать… — Он судорожно облизнул губы. — Сейчас поймёшь, братец… Это просто такой лёгкий способ… бросить…
Ни одна пожарная сирена не могла бы проверещать так надрывно и резко, как крик Гайчука, когда лезвия секатора сомкнулись. Манцев остался недоволен результатом. Мизинец повис на лоскутке кожи, замявшемся между лезвиями. Пришлось перепиливать его об острую кромку. Второй палец он взял ближе к основанию, ручки сжимал двумя руками. Это было тяжелее — начавший трезветь от боли и шока Гайчук забился всем телом, прижимать его коленями к полу оказалось чертовски трудно.
Наконец, безымянный палец отделился от кисти. Егор снова заорал дурным голосом, молотя ногами по воздуху. Манцев отпрыгнул, изловчился и пнул его носком ботинка под дых. Егор засипел, истошно всасывая воздух отказавшей диафрагмой. Умирающий от боли, тошноты, интоксикации, он не мог даже кричать. В открытом глазу его, красном от лопнувших сосудов, стояли слёзы. Второй был залеплен гноем и землёй.
— Воспалится же, братец, — сочувственно вздохнул Манцев, плеснув коньяком ему в лицо и выливая остатки на окровавленные огрызки вместо пальцев. — Теперь ты такой же, как я. Теперь ты тоже вернёшься к нормальной жизни. Это всё для твоего же блага.
Гайчук сгибался и разгибался, лёжа на земле, лягал ногами пустоту и с усилием проталкивал в лёгкие сырой холодный воздух. Едва ли его беспокоила стоявшая в подвале вонь, но Манцеву она уже стояла поперёк горла. Он наконец сделал то, что должен был. Остался последний штрих.
Манцев вышел, запер за собой дверь и выключил свет. Держа в руке отрезанные пальцы и бутылку (уже пустую, не оставлять же пленнику), он вприпрыжку зашагал по лестнице. Выйдя в гостиную, он бросил трофеи на диван и сладко прикурил.
Щекочущий ноздри дым перебил остатки подвального смрада, источаемого "пациентом". Пустая бутылка полетела в мусорку, из холодильника на кухонный стол перекочевала ещё одна, почти полная.
— Что ж… Получилось, наконец, — с облегчением выдохнул Манцев. — Молодец, Витя. Справился.
Он глядел на бутылку отсутствующим взглядом, медленно затягиваясь и стряхивая пепел в пустую кружку, — пепельницы в этом доме не водилось. Солнце уже зашло — закат угасал за окнами, во дворе вырастали весенние сумерки, прекрасные в своей прозрачности и тишине.
∗ ∗ ∗
Егор пришёл в себя от залившего подвал света. Происходящее напоминало дурной сон, не желающий кончаться. Кто-то не давал ему проснуться, заставляя переживать кошмар наяву снова и снова. Одна лишь мысль стучала в мозгу.
"Я не хозяин своей жизни".
Сперва им управляла дурная слабость — сколько денег, времени и нервных клеток было потрачено на алкоголь? С каждой минутой размышлений правота Манцева проступала в мозгу всё отчётливее. Ужас и отвращение, снова отвращение и снова ужас плескались в голове Гайчука расплавленной смолой, выжигая рассудок.
Что-то липкое, густое текло из подбитого глаза — не то слёзы с гноем, не то гной со слезами — и таким же липким и густым был залепивший ему горло стыд.
"Я сам себя до этого довёл".
Отвратительные фотографии. Мерзкие воспоминания. Уродская заплывшая рожа. Эти пальцы… Человек, который знает про него больше, чем он сам. Человек, которого он как будто ни разу не видел, а на деле…
Медленно открылась дверь. Егор заскулил, вновь отползая. В расфокусе освещённого подвала прорезался смутный силуэт. Запахло чем-то съестным, тёплым. Желудок запрыгал от радости, не спровоцировав тошноту только потому, что тошнить было нечем. Егор с протёр здоровый глаз, осторожно принюхиваясь. Похоже, яичница… С поджаренным хлебом и беконом.
В уголках рта закислило, потекла слюна. Есть хотелось до безумия. Егор сидел на коленях и дрожал всем телом, подняв глаза на Манцева, точно воспитанная собака, которой нельзя начать есть без команды. Перед ним возник маленький табурет, на который легла белоснежная тарелка с пылающей жёлтым глазуньей, кусочком хлеба и парой сосисок. Ну, пусть не бекон, но тоже что-то…
Напротив сел на корточки Виктор, пыхтя сигаретой. Глаза его, испещрённые красной сеткой сосудов, запавшие, уставились на Егора ненавидяще. Осмотрели, метнулись к искалеченной руке.
— Ага, перевязался, — буркнул он, лихорадочно кивая, когда увидел пропитанные кровью обрывки рубашки, намотанные на культю. — Это ты правильно, а то я и забыл совсем, веришь… Ну что ж, все мы не святые, правда? В конце концов, ха-ха, это зелье необратимо разрушает психику. Миллиарды сожжённых водкой нейронов… Или сколько их там… Не подлежат восстановлению. А я ведь тоже пил! Да. До того, как нашёл способ. Способ бросить. Так что я теперь тоже не тот, что раньше, ты уж не серчай. Забыл просто.
— Это мне?.. — робко прохрипел Егор, гипнотизируя взглядом тарелку.
— А я не сказал? — Манцев возбуждённо вскочил. Он казался нервным и каким-то несобранным, как студент перед экзаменом. — Да, конечно. На здоровье. Только это… Есть придётся руками. Не хватало ещё, чтоб ты меня вилкой заколол.
— Можно ложку дать…
— Ты ещё требовать что-то будешь?! — взвился Манцев, хватая пленника за волосы. — Ты, скотина неблагодарная, думаешь, что я буду перед тобой на задних лапках прыгать? Ты мне обязан всей жизнью! Я тебя сейчас спасаю! Вытягиваю из пучины ада, чтоб ты не сдох нахер в канаве как последний бомж, а ты ещё тут условия ставишь?!
Он залепил кулаком Егору в челюсть. Лязгнули зубы, срывая прикушенные лохмотья щёк, вязкая кровь стекла под язык. Егор поднял руки.
— П-прости… Прости, я не буду.
— То-то же. Ешь давай. И пока не съешь всё, отсюда не выйдешь. Потом поедем домой.
— Д-домой?
— Да. Уже темно на улице. Доедай всё, и сеанс закончен. Не доешь — останешься тут гнить, — Манцев встал, пошатнувшись, вышел за дверь. Свет оставил включенным.
Егор, сплюнув кровь, протянул грязные пальцы к тарелке, подхватил кусок яичницы и замер. Лежащие рядом сосиски были подозрительно согнуты в двух местах. Перевернув одну, он увидел почерневший от жарки ноготь. Аппетит пропал. Горло безуспешно сократилось в спазмах, грудь сотрясли рыдания.
"Потом поедем домой".
Поедем домой. Всё это кончится. Никогда больше ни капли, никогда. Отмыться, пойти в больницу, в полицию… Он живёт в том же дворе, его найдут…
Или он найдёт меня раньше.
Плача и стараясь не вдыхать соблазнительный запах мяса, Гайчук поднёс ко рту ещё горячий зажаренный палец, зажмурился. Ужас и отвращение, наполнявшие его похмельным кошмарным утром, сгустились и достигли пика. Неистовая дрожь от страха, холода, интоксикации и нервного напряжения трясла его, он едва не опрокинул тарелку. Мысль о том, что он никогда не перестанет бояться своего жуткого терапевта, не перестанет видеть его тень за каждым углом, пронзила мозг.
Надо как-то его… задобрить? Делать всё, что он просит… Быть паинькой. Никогда больше не пить… Ведь это и правда лёгкий способ — кому после такого придёт в голову налить себе хотя бы рюмку?
Надо делать то, что он велит.
И Егор впился зубами в упругую прожаренную кожу, ещё сочившуюся маслом. Прожевать эту мерзкую плотную шкурку, чтобы добраться до мышц, которые нужно обглодать с костей…
В комнату ввалился Манцев, запнувшись о порог.
— Приятного аппетита, мой дорогой алкаш! Я понимаю, тебе сейчас нелегко это всё жрать. Н-на вот, д-держи, запить. Помогает.
Он запинался и проглатывал слоги. Голос его стал ниже, интонации плясали. На табурете возникла ещё одна бутылка коньяка. На сей раз наполовину пустая.
— Доедай быстрей, — он ткнул в тарелку изуродованной рукой. — Быстрее, понял?! У меня курево кончается… Чего смотришь?! Я сегодня человека от гибели спас, ага? Имею право на праздник! Или я алкаш какой-то?!
Манцев пнул Егора под рёбра. Тот взвыл, рухнув на бок, а когда отдышался, дрожащей рукой потянулся к бутылке. Хлопнула дверь.
∗ ∗ ∗
Манцев ехал по ночному шоссе, докуривая последнюю сигарету, и высматривал впереди съезд под тот самый мост. Перемазанный в земле, крови и рвоте, избитый и опухший "пациент" сидел на пассажирском сиденье, положив голову на плечо и то ли дремал, то ли глядел стеклянными глазами куда-то в блеклый пьяный туман. В окровавленной кургузой лапе его была зажата бутыль с остатками коньяка. Из уголка рта свисала на воротник ниточка слюны.
Довольный собой, Виктор выхватил у Гайчука бутылку и присосался к ней. Мимо пронеслась, ревя сигналом, машина, в которую он едва не перестроился. Манцев стукнул по сигналу донышком бутылки и заорал:
— В жопу бибикни себе!
Встрепенулся Егор, осоловело мотнул головой, уставился завороженно на мелькающие огни фонарей. Потянулся за выпивкой.
— Что, болит? — прикрикнул Виктор. — Держи, обезболься! Ты же понимаешь, что это последняя? Больше не будет, братец, ты теперь свободен от этого яда, да! Всё, ты больше не захочешь… Стоит тебе очнуться под мостом! Проверенный способ! А пока — пей, допивай! Всё твоё!
Машина вильнула, он выровнял руль, слегка сбросил скорость. Уже скоро должен быть тот поворот. Эх, ему бы вчера это всё сделать… Не смог. Не поднялась рука взять секатор, не хватило воли…
Пришлось пойти на жертву, прибегнуть к старому средству — налить стопочку для храбрости. Забытое жжение в пищеводе, дубовые нотки и кружащая голову лёгкость… Это помогло завершить начатое — а за успех мероприятия Манцев наградил себя ещё одной порцией. В конце концов, не каждый день такое происходит… Сегодня отметим, проводим "пациента" в лучшую жизнь, а потом обратно — в трезвость.
— Это ты, брат, не сердись, что тебя подрихтовал. Зато память какая — надёжней, чем кодироваться. Мне самому знаешь, как тяжело это было? Так ведь смотришь, думаешь: пропащий же человек, его лечить надо!
Вырвал бутылку, глотнул, вернул обратно. Вытер рот рукавом, вздохнул сипловато.
— Это как хирурги, знаешь ли… Они тоже людей режут. Но всё во благо… Так вот и я тебе это. Ты мне, брат, ещё… спасибо скажешь… Оп-па!
Он съехал с шоссе на грунтовку, свернул в сторону моста, где раскинулся пляж, на котором иногда купались и загорали дачники. Как и на всяком цивильном пляже, стоял в стороне и мусорный контейнер — между туалетом и кабинкой для переодевания. Под этот-то самый контейнер Манцев и выгрузил размякшее тело своего "пациента".
— Бывай, — хохотнул он, втягивая носом ночной воздух. — Извини, что не до дома, но и я всё-таки не такси… Зато сработает мой способ, вот увидишь. Увидишь, друг, завтра тут, под мостом, проснётся другой человек!
Хохоча, он хлопнул дверцей. Взревел мотор. Машина рванулась с места, кое-как выруливая обратно. Манцев матерился, дёргая рычаг коробки передач. Наконец, он выровнялся и по грунтовке, подскакивая на кочках, рванул обратно и вскоре выехал на шоссе. Световое пятно фар мягкой жёлтой дымкой устилало асфальт, раздваивалась под левым колесом и без того двойная сплошная, луна созерцала его с неба воспалённым оком, розовато-медным в эту душную, несмотря на холод, ночь.
Хотелось курить. Он похлопал себя по карманам, придерживая руль ногой, и вспомнил, что докуривал предпоследнюю, когда Гайчук ел свои пальцы. Надо отдать должное, фаланги он обглодал начисто. Манцев тогда даже залюбовался этими плоскими коротенькими косточками, сложенными аккуратной кучкой.
— Заеду за куревом. А завтра обратно в трезвую жизнь… — пробормотал он. — Разрядился и хватит. Надо другим помогать. От же скотство, как же устал…
Он зевнул и надавил сильнее на газ, хотя и без того летел под рокот и свист, не успевая замечать убегающие по сторонам деревья. Скоро посёлок, там на въезде магазин… Сейчас быстро добраться, покурить перед сном и лечь спать, забыв про все кошма…
Стена магазина вынырнула из тьмы посреди ничего. Растерявшийся Манцев рывком вывернул руль и вдавил педали — но, как следовало ожидать, не туда и не те. Машина на полном ходу вгрызлась в угол дома, раздирая ночную тишь рёвом и скрежетом. Полетела штукатурка, брызнуло стекло, металл и пластик разлетелись по шоссе.
"Тоже мне… Лёгкий способ бросить", — успел подумать Манцев в те несколько секунд, пока хрипел, пуская воздух через проколотые рёбрами лёгкие и заливая руль кровью из разбитой головы.
∗ ∗ ∗
Утром Гайчук пришёл в себя от бешеной тряски. Тряслось всё тело — от холода и от тщетных попыток вывести из крови яд. От промёрзшей весенней земли ломило поясницу. В ноздри бил запах помойки, дерьма и спиртного. Над рекой занимался тусклый желтоватый рассвет. Небо было чистым — а больше ничего чистым не было.
Смутные картины, обрывки воспоминаний — то ли снился кошмар, то ли его пытали. Голова раскалывалась, во рту горело, сушило; саднили надкушенные щёки. Прогорклой массой застряла в пищеводе прожёванная накануне жареная кожа. Болела изуродованная рука. Всё было реально.
Егор медленно, осторожно привстал. Местность выглядела незнакомой. Он подтянул к себе бутыль, в которой ещё плескались остатки коньяка. Такой теперь стала его реальность. А настоящая жизнь с работой и домом — где-то по другую сторону отчаяния, там, где есть право на надежду.
Здесь же нет ничего. Только дрожь во всём теле, боль, тошнота и пьяная слабость. Терапевт-самоучка добился своего. Ничего не осталось от старого Егора Гайчука. Под мостом и правда проснулся другой человек. Ему уже не хотелось спасаться. Не хотелось ничего менять. Не хотелось жить. Хотелось только выпить.
И он, запрокинув голову, влил в себя остатки коньяка.
Автор: Александр Сордо
Telegram автора